Тьма над Лиосаном

Ранегунда вздохнула.

— Я с ним поговорю.

— Ладно, — кивнул Амальрик. — А как насчет раненых?

— Я вскоре зайду к ним. — Ранегунда вздохнула еще раз. — Ступай и вели истопить баню. Брат Эрхбог потом станет нас порицать, но мы будем мыться не из себялюбия. Нам, и в особенности тебе… надо смыть с себя кровь. Как свою собственную, так и чужую.

— Конечно, герефа, — пробормотал Амальрик, лицо его приняло отстраненное выражение. — Иноземец хочет видеть тебя. Он уже был у раненых.

— Вот как? — Она обнаружила, что совсем не удивлена.

— Он заявляет, что может помочь им. — Последовало непродолжительное молчание. — Не знаю, как отнесутся к его вмешательству наши.

— Они потерпят, если это пойдет им на пользу, — твердо ответила Ранегунда и, ощутив толчок крови, сказала: — Передай иноземцу, что он может войти.

— Как пожелаешь, — кивнул Амальрик, направляясь к выходу из оружейной, потом приостановился: — Что мне сказать остальным?

— Распусти всех по домам, предварительно назначив патрульных. А сам вымойся в бане и отдохни. Эта ночь, я вижу, изрядно тебя утомила.

Ранегунда вышла из-за стола и в знак уважения к воинской доблести собеседника приподняла свои юбки.

Амальрик изумленно взглянул на нее, потом поднес руку ко лбу.

— Ты слишком добра к солдату, герефа.

— Не к солдату, а к капитану, — возразила она, абсолютно уверенная, что теперь Гизельберт не станет препятствовать ее желанию воздать отличившемуся бойцу по заслугам. — Мы позже обсудим детали твоего нового положения, а сейчас отдыхай. Мне вскоре понадобится твоя помощь. Крестьян надо переселить обратно в деревню, и я хочу поручить это тебе.

— Я справлюсь, — кивнул Амальрик. — Я в вашей воле, герефа. — Он опять поднес руку ко лбу, но уже с большей щеголеватостью, потом, нарочито печатая шаг, удалился из оружейной и остановился перевести дух лишь во дворе, возле крестьянских загонов и клеток, где уже кто-то стоял.

— Иноземец! — окликнул Амальрик.

Сент-Герман, закутанный в темный плащ, обернулся.

— Да, это я.

— Герефа хочет видеть тебя. — Амальрик чуть посторонился. — Ты действительно можешь сделать что-то для раненых?

— Уверен, — сказал Сент-Герман. — Не столь многое, как мне бы хотелось. Но все же я значительно облегчу их страдания, а кого-то, возможно, и исцелю.

Амальрик обдумал ответ.

— В таком случае займись ими. У нас не так много мужчин.

— Да, — кивнул Сент-Герман. — Я это знаю.

Ранегунда уткнувшаяся в массивную, потемневшую от времени книгу, на вошедшего не взглянула.

— Подождите немного, — сказала она, переворачивая страницу. — Я скоро закончу.

Сент-Герман прислонился к стене и так стоял, пока книга не была отложена в сторону. Лишь тогда он позволил себе нарушить царящую в помещении тишину:

— Вы звали меня, герефа?

— Вы видели раненых? — резко спросила она. — Амальрик говорит, вы способны помочь им.

— Да, — Сент-Герман поклонился. — Я имею кое-какой опыт врачевания ран. — «Кое-какой» означало семь сотен лет служения в египетском храме, призревающем умирающих и больных. — И хотя у меня под рукой сейчас нет многих снадобий, я постараюсь как-нибудь извернуться. Если, конечно, мне будет дозволено.

Изворачиваться не пришлось бы, будь алхимический тигль, атанор, готов. Самые сильнодействующие лекарства, способные с легкостью прекращать воспалительные процессы, изготавливались, к сожалению, при очень высоких температурах.

Он поднял глаза. И натолкнулся на испытующий взгляд.

— Я поговорю с теми, кто лежит в общем зале. Если они не откажутся принять вашу помощь, я с благодарностью буду просить вас оказать ее. — Ранегунда откинулась на спинку стула и разрешила себе пошутить: — Жаль, что вы здесь всего только пленник. Иначе я, поскольку у нас не хватает людей, могла бы использовать вас как солдата.

Она рассмеялась абсурдности своей мысли и с удивлением обнаружила, что Сент-Герман не выказывает желания подхватить ее смех.

— Если ваши солдаты на то согласятся, я с большой радостью разделю с ними все тяготы воинской службы, — без даже отдаленного намека на какую-либо иронию заявил он. И добавил: — В любую секунду.

— И… и зачем же? — опешив, пробормотала она, слишком подавленная, чтобы получать удовольствие от завязавшегося наконец разговора.

— Чтобы оберегать вас.

Она отвернулась, обрадованная ответом, но сознавая, что не должна ничему доверять.

— Все это только слова. Ведь вы, вне сомнения, и ранее присягали кому-то. Почему же присяга, данная мне, может вас обязать более, чем предыдущие? Вокруг нас враги, жить здесь слишком опасно. Предпочтительнее сбежать или поменять один плен на другой.

В темных глазах промелькнула усмешка.

— Если бы всё, что удерживает меня здесь, заключалось лишь в каменных стенах, я бы отсюда ушел еще месяц назад.

— Неужели?

Ранегунде хотелось, чтобы вопрос прозвучал язвительно-жестко, но севший голос ее был скорее растерянно-изумленным, и она мысленно выбранила себя.

— Я вовсе не томлюсь ожиданием, когда меня выкупят, Ранегунда. — Он наклонился к столу, сверля ее пристальным взглядом. — Я хочу лишь одного: быть там, где вы.

— Потому что вы опрометчиво связали себя данной мне клятвой? — с фальшивой язвительностью спросила она.

— Нет. — Он наклонился ниже. — Между нами есть связь. Более неразрывная, чем словесные узы. Ее уничтожит лишь смерть.

Ранегунда в отчаянии затрясла головой.

— Вы пытаетесь сбить меня с толку. Но я не дам себя провести. И приму вашу помощь. Но не потому, что вам верю, или… из-за влечения к вам. Я просто нуждаюсь в поддержке. А вы предлагаете мне услуги, надеясь, что я спрошу за вас меньший выкуп. Вот что происходит на деле, и не смейте мне возражать. Ни один мужчина не засидится в плену по собственному желанию.

Он потянулся к ней и провел пальцем по линии ее подбородка. Потом сказал — чуть иронично, но с нотками подлинной нежности:

— В таком случае я, возможно, вовсе и не в плену.

* * *

Письмо торгового посредника Бентуэта (франконский Квентович) к Ротигеру в Рим. Доставлено в Оксер с купеческим караваном, потом передано группе монахов, направляющихся в Фараксинетум, затем попало на борт уходящего в Остию корабля. Получено адресатом 6 апреля 938 года.

«Поверенному его превосходительства графа Сент-Германа мои приветствия 9 февраля 938 года Господня.

Считаю своим печальным долгом сообщить, что о судьбе как „Золотого ока“, так и „Солнца полуночи“ никаких сведений нет. Я разговаривал с тремя капитанами, чьи корабли пробились к нам через серию зимних штормов, но их рассказы практически ничего мне не дали.

Известно, что этой зимой уже затонуло около десятка судов, но ничего не слышно о кораблекрушениях близ Хедаби. Магистрат Шлезвига рассылает запросы по всему побережью, однако ни один поступивший в его канцелярию отклик не проливает хотя бы милую толику света на то, куда подевались интересующие нас корабли, равно как их экипажи и ваш хозяин.

Разумеется, я продолжу переговоры с капитанами прибывающих к нам судов, особенно тех, что ходили в далекие рейсы. Можете не сомневаться, любое известие, могущее вселить в нас надежду напасть на след графа, будет незамедлительно переправлено в Остию.

Пребывая в несомненной уверенности, что Христос Непорочный, отвечая на наши молитвы, не оставит его превосходительство своими милостями, предлагаю по-прежнему уповать на то же и вам.

Исполнено рукой Лазурина, писца торгового посредника Бентуэта. Квентович».

ГЛАВА 7

Теплый весенний дождь превратил остатки снега в грязную слякоть. Наново вспаханные поля развернули свои голые гряды перед работницами, вышедшими на сев. Возле леса плотники и селяне продолжили возведение частокола и рыли ямы для очередного десятка столбов.

Звук деревянного рога возвестил о прибытии гостя — первого после минувшей зимы.

Ранегунда, стоявшая на коленях в часовне, вздрогнула.

— Что происходит?

— Что бы там ни происходило, — строго сказал брат Эрхбог, — ему нет места в наших молитвах. — Он еще полностью не оправился от прошлого приступа лихорадки, а болезненный блеск его глаз уже предвещал новое обострение недуга.

— В таком случае мне лучше прерваться, — произнесла Ранегунда, втайне радуясь поводу покинуть сырое и мрачное помещение. Накидывая на ходу плащ, она захромала к плацу.

— Два всадника! — крикнул Аделяр со стены. — На сытых конях.

— Открывайте ворота! — прокричала в ответ Ранегунда.

Ее повеление прошло по цепочке охранников, и привратные рабы кинулись отодвигать тяжелый засов, сопя и оглядываясь на приближающуюся герефу.

— Это маргерефа? — спросила она дежурного воина, с натугой толкавшего массивную створку.

— Думаю, нет, — сипло дыша, откликнулся тот. — Маргерефу сопровождала бы свита.

— Пожалуй, — кивнула Ранегунда, но с беспокойством подумала «А вдруг это неофициальный визит?»

— Эй, в крепости! — прокричал первый всадник. — Беренгар, сын Пранца Балдуина, хочет войти.

— Ворота открыты, — ответила Ранегунда, выступая вперед и высоко вздергивая свои юбки. — Я, здешняя герефа, приветствую вас.

Конники въехали в крепость.

— И я вас приветствую, — объявил Беренгар, соскакивая с седла и бросая поводья рабу. На нем был плащ из плотной шерсти с отделанным вышивкой капюшоном, из-под которого выбивались пряди длинных каштановых волос. — Не откажитесь принять от меня десять золотых монет и мешок зерна для посева. — Гость отстегнул от седла большую суму и, опустив ее наземь, полез в поясной кошелек. — Я к вам по меньшей мере на месяц и хочу таким образом оплатить свое содержание.

— На месяц? — повторила Ранегунда, и глаза ее сузились. — Что привело вас сюда?

Беренгар замахал руками.

— Сущий вздор, пустяки. Я давно интересуюсь нашими отдаленными укреплениями, а тут появилась возможность взглянуть на все самому. Воспользовавшись как предлогом старинным знакомством.

У Ранегунды похолодела спина.

— Старинным знакомством, вы говорите? И с кем же из наших мужчин?

— Ох, это не мужчина, — Беренгар обольстительно заулыбался. — Я приятельствую с Пентакостой, супругой вашего брата. И, признаться, довольно давно.

Прежде чем Ранегунда обрела дар речи, сердце ее успело стукнуть с дюжину раз. Стоило бы одернуть нахала. Ведь он, безусловно, должен и сам понимать, что, пусть даже давнему, знакомцу невестки неприлично являться сюда без приглашения Гизельберта, однако… ему это словно бы нипочем. И потом, разве можно одергивать отпрыска столь могущественного владыки? Она склонила голову набок.

— Боюсь, наше гостеприимство покажется вам убогим в сравнении с роскошью, к какой вы привыкли. Мы тут живем очень просто, без развлечений, разве что изредка охотимся на оленей, но и то из нужды. День-другой — и вас одолеет тоска.

— У меня есть лекарство, — возразил Беренгар, указывая на своего слугу, который тоже успел спешиться и с кислым лицом занимался разгрузкой различных дорожных укладок. — Я прихватил с собой цитру. Быть может, вам и еще кому-то мои музыкальные упражнения покажутся недурными.

Он вновь улыбнулся, излучая такое добросердечие, что Ранегунда не нашла в себе сил ему отказать.

— Я должна буду сообщить о вашем приезде своему брату, а свижусь я с ним, наверное, дня через три.

Это был лучший ответ из возможных, по крайней мере ей так казалось.

— Превосходно. Превосходно. — Сын Балдуина оглядел внутренний двор. — Где вы намереваетесь поселить нас?

Ей хотелось ответить: «В деревне», — однако подобный прием выходил за рамки как вассального почитания рангов, так и обыкновенной любезности, и Ранегунда внутренне напряглась, понимая, что задержка с ответом может обидеть знатного гостя. Свободными были два помещения: одно — в северной башне, над швейной, другое — в южной, над комнатой Пентакосты. Ранегунда выбрала север и с безмятежным видом спросила:

— Устроит ли вас четвертый этаж? — Там, сказала она себе, весьма довольная выбором, как-никак, живет иноземец и имеется караульный, следящий всю ночь за огнем.

На вновь прибывших уже поглядывали свободные от несения службы солдаты, делая вид, что просто прогуливаются по плацу, из домов высыпали женщины, окруженные ребятней, и даже некоторые рабы, расхрабрившись, украдкой посматривали на посторонних.

— Безусловно устроит, — с восторженным видом сказал Беренгар. — Пусть кто-нибудь проводит туда моего Ингвальта.

Ранегунда огляделась вокруг и поманила к себе Теобальда, одиннадцатилетнего сына Радальфа, местного кузнеца.

— Проводишь слугу нашего гостя на четвертый уровень северной башни, — распорядилась она.

Теобальд поднес руку ко лбу, в глазах его вспыхнуло любопытство.

— Четвертый уровень, — повторил он и повернулся к Ингвальту: — Следуй за мной, господин.

Беренгар вновь рассмеялся.

— Он такой же господин, как и ты, мальчуган. Просто одет получше.

Слуга, одарив хозяина неприязненным взглядом, подхватил с земли пару коробок и двинулся за подростком.

— Этот Ингвальт славный по-своему малый, — доверительно сообщил Беренгар. — Он состоит при мне третий год, и, если не брать во внимание его постоянное недовольство всем миром, у меня нет причин на него жаловаться.

— Многие достойные люди испытывают отвращение к миру, — подтвердила Ранегунда, имея в виду своего брата.

— Справедливо замечено, но кто-то должен населять эту землю, иначе зачем бы Господь ее сотворил?

К ним, хлюпая носами и бормоча извинения, подбежали припозднившиеся конюшие. Одежды их были мокрыми, а лица — пунцовыми от стыда.

— Оботрите лошадок досуха, — повелел Беренгар. — Седла доставьте в мою комнату. А в кормушки засыпьте окропленное медом зерно.

Ранегунда жестом остановила рабов.

— Боюсь, у нас нет ни того ни другого. Ваши лошади будут кормиться как наши.