Тьма над Лиосаном

— Они не казались оголодавшими, — покачал головой Орманрих. — У нас в деревне есть люди и потощее. И оружие у них было очень хорошее.

Ранегунда кивнула.

— У всех четверых?

— У тех, кого мы видели, — кивнул в ответ Орманрих. — Мы хотим выставить ночные посты, но… с топорами и вилами много не навоюешь. Особенно против стрел и мечей.

— Да, тут ты прав, — согласилась Ранегунда, потом посмотрела на Рейнхарта: — Ну? Ты все слышал. Есть ли у Орманриха причины для беспокойства? И если есть, то должны ли мы что-нибудь предпринять?

— Будь частокол завершен, подобных вопросов бы не возникло, — произнес рассудительно Рейнхарт. — Маргерефа Элрих ждет бревен. Если бандиты сожгут деревню, лес рубить будет некому, а обвинят во всем нас. — Он сурово взглянул на старосту: — Ты ведь не выдумал все это, а?

— Разумеется, нет, ведь у нас пропали овца и коза, — заявил Орманрих и сплюнул — в подтверждение достоверности своих слов.

— Я ему верю, — сказала Ранегунда и повернулась к Калфри: — А что думаешь ты?

Калфри пожал плечами.

— Драки не хочется, — честно заявил он. — Но мне также не хочется, чтобы кто-нибудь из моих близких был продан датчанам. Остановить разбойников сейчас проще, чем ждать, когда они подступят к воротам. У нас будет меньше и сил, и припасов. А так мы имеем какие-то преимущества.

— Да, — согласилась с ним Ранегунда, довольная, что ее подчиненные первыми высказали то, что она собиралась им предложить. — Выходит, нам следует подготовить конников к выезду. — Взмахом руки она повелела старосте пройти в крепость, а сама обратилась к Рейнхарту: — Я хочу видеть всех наших мужчин, кроме, разумеется тех, что стоят в карауле. Дай сигнал общего сбора.

— Иноземца тоже позвать? — спросил Рейнхарт, поднося к губам деревянный рог.

Сколь ни хотелось Ранегунде ответить утвердительно, она все же сказала:

— Нет… Я поговорю с ним потом. Если сочту, что он может быть нам полезен.

Насторожившийся при этих словах Орманрих осмелился высказать свое мнение:

— Чем может быть нам полезен чужак? Ведь эта земля ему не родная. У него нет резонов ее защищать.

— Но он здесь, — напомнила Ранегунда. — И его участь во многом зависит от нашей.

Она раздраженно поморщилась и направилась к общему залу. Калфри пошел рядом с ней, а Орманрих почтительно приотстал, и ей пришлось повернуть к нему голову.

— Делами деревни я займусь позже, а пока что намерена приказать на ночь загнать вашу живность в крепость и разместить в ваших избах наших солдат.

— А что будет с нами? — тут же спросил Орманрих.

— Все устроится, — бросила Ранегунда, пока еще не решившая, как быть с селянами.

Она чуть замедлила шаг и вслушалась в звуки деревянного рога, раздавшиеся у нее за спиной.

В общем зале за одним из длинных столов уже сидел Ульфрид, подпирая ладонями подбородок. Он даже не посмотрел на вошедших, но внезапно сказал:

— С Флогелиндой осталась Сигарда. Она обещала за ней присмотреть.

— Очень хорошо, — отозвалась Ранегунда и, сознавая, как глупо звучит этот отклик, попыталась исправить дело: — Что с твоими детьми?

— Напуганы, — резко ответил Ульфрид. — Они понимают, что мать их вскоре умрет. — Он покосился на Орманриха. — В деревне тоже какие-то неприятности?

— Тоже, — пробурчал Рейнхарт и сел.

Воцарилось молчание, нарушавшееся лишь скрипом дверей. В помещение один за другим входили мужчины, лица у многих были заспанные и недовольные. Затем к очагу приблизился раб с огромной охапкой поленьев. Опустив свою ношу на пол, он посмотрел на Ранегунду.

— Пока подкинь в огонь два полена, а дальше посмотрим, — распорядилась она.

Раб склонил голову и приложил руку ко лбу.

Староста поселения внимательно оглядел всех собравшихся и уже собирался затворить двери, но в них неожиданно появился брат Эрхбог — бледный, едва держащийся на ногах.

— Брат! Что случилось? Ты не захворал? — спросил удивленно Дуарт.

— Нет, — неуверенно произнес брат Эрхбог. — Я молился. Почти… двое суток, без перерыва.

— Тогда тебе лучше присесть, — посоветовал Дуарт. — Я прикажу поварам приготовить…

— Нет, — прошептал монах еле слышно. — Я уже приближаюсь к желанному состоянию, и не хочу прерывать свой пост.

Общий гул, вызванный его заявлением, тут же стих, ибо Ранегунда вскинула вверх правую руку.

— Деревня нуждается в помощи, — объявила она, потом коротко изложила собравшимся сообщение Орманриха и со строгостью в голосе заключила: — Защита крестьян, их семей и животных — наш долг.

В ответ послышались возгласы разного рода.

— Послушайте, — сказала Ранегунда, прежде чем мужчины успели прийти к какому-то общему мнению, — мы дали клятву защищать этот край и никогда ее не нарушим. Пришел час на деле доказать свою преданность королю. — Она положила руку на эфес своего меча. — Мы переселим крестьянских жен и детей в крепость, а также перегоним сюда всю деревенскую живность, кроме домашних птиц и собак. У нас, во-первых, нет для них места, а во-вторых, и те и другие способны лучше, чем кто-либо иной, предупредить нас о приближении неприятеля. Наши воины между тем займут все освободившееся жилье и спрячутся также в хлевах и амбарах, чтобы налетчиков в любом месте ожидал достойный отпор.

В этом плане не было ничего особенного, но воодушевившиеся солдаты встретили его криками одобрения, и лишь один Орманрих мрачно уставился в пол.

— А вдруг они атакуют не деревню, а крепость?

— Тогда они будут полными идиотами, — отрезала Ранегунда. — Датские мародеры еще могут позволить себе роскошь напасть на нас с моря, но не всяческий сброд, прячущийся в лесах. Разбойникам, если они вообще тешат себя надеждой добраться до крепостных стен, следует для начала закрепиться в деревне, но мы им этого, как вы понимаете, не позволим.

На этот раз зал откликнулся единодушным восторженным гулом, и Ранегунда принялась уточнять детали задуманного уже без опаски, что кто-либо воспротивится ей.

К закату крестьянские жены и дети, а с ними и два инвалида с покалеченными на лесоповале руками перебрались в Лиосан; их скот до отказа заполнил все наскоро сколоченные и занявшие половину плаца загоны. Повара военного поселения согласились в качестве дополнительного прибавления к провианту принять от селян с десяток гусей и двух коз, но отказались готовить на лишние рты, и Дуарту пришлось долго уговаривать их потрудиться ради общего дела. Он даже пообещал им, что селяне пробудут в крепости лишь день-другой и потому особых хлопот никому не доставят.

Разбойники не появились ни в первую ночь, ни во вторую. На третью ночь самые нетерпеливые из солдат начали понемногу брюзжать. Верх в разговорах стало брать мнение, что Орманрих принял за лесных молодцов горстку бродяг, питающихся отбросами на дорогах. Некоторые из крестьян также решили, что опасность не столь велика, чтобы из-за нее запускать подготовку к весеннему севу.

— Повторяю, нам вовсе незачем отираться у частокола, — бубнил Бератрам, потирая замерзшие руки. — Мы с тем же успехом могли бы нести караул возле пылающего очага. А здесь холоднее, чем в могиле.

— Успокойся, — сказал Амальрик, продолжая вглядываться в ночной мрак. — Все равно мы должны исполнять приказы герефы.

— А что она понимает в воинском деле? — спросил Бератрам. — Она правит крепостью с оглядкой на брата, но до него теперь не добраться. Должны ли мы ей доверять?

— Она герефа, — сказал Амальрик, — а следовательно, наша госпожа.

— Хотя больше проку от нее было бы в роли нашей наложницы, — откликнулся Бератрам и хохотнул.

Амальрик сурово взглянул на него.

— Ты много болтаешь, приятель. Смотри, отморозишь язык.

Бератрам пожал плечами.

— Подумай сам, разве это не бред? Незамужняя женщина руководит искушенными, опытными бойцами. Как она поведет себя в схватке?

— Она герефа, повторяю еще раз. И это все, что должен знать о ней каждый из нас. Если ее руководство приведет нас к поражению, у меня будут резоны просить маргерефу Элриха сместить ее с должности, но, пока все в порядке, я обязан оказывать ей поддержку. — Амальрик присел на корточки под грубым навесом, где лесорубы в дневное время обдирали кору с поваленных елей и сосен и раскалывали на доски стволы. — Руперт и Фрей находятся на северном краю частокола. Они будут дежурить там до полуночи. Герент и Модж сменят их. Не забудь проследить за сигналом о сдаче дежурства.

— Сорок три человека посиживают себе в крепости, а мы должны замерзать в этом сарае, — прошептал Бератрам. — Какой в этом толк?

— Такова наша задача, — бесстрастно сказал Амальрик.

— У тебя все всегда хорошо, ведь ты собираешься стать капитаном. Но с какой стати я должен тут мучиться вместе с тобой? — Бератрам подхватил с земли широкую щепку и швырнул ее в непроглядную темноту.

— Прекрати! — одернул приятеля Амальрик. — Если за деревней следят, это может привлечь к нам внимание.

— Как и наша с тобой болтовня, — возразил Бератрам. — Но вряд ли тут есть кто-нибудь кроме призраков. Не скажу, что я их побаиваюсь, но им также ничуть не страшны наши мечи. Призраки беспрепятственно пройдут мимо нас, а потому караул здесь не нужен.

— Призраки не воруют овец и коз, — заметил, подавляя зевок, Амальрик и встряхнулся.

— Хочешь знать, что я обо всем этом думаю? — спросил Бератрам после паузы.

— Нет, — отрубил Амальрик. — Не хочу.

— Крестьяне хитры. Я думаю, они сами забили животных. И сочинили сказку, чтобы герефа о том не узнала. — Он потряс в воздухе кулаком. — Подожди, ты поймешь, что я прав. Крестьяне всегда стараются как-нибудь обмануть тех, кто над ними. А мы с тобой столь глупы, что верим в их россказни и ожидаем событий, каким никогда не бывать.

Бератрам раздраженно крякнул и встал, чтобы размять затекшие ноги. И тут в плечо его, возле шеи, вонзилась стрела. Из рваной раны хлынула кровь, морозный воздух вмиг пропитался ее душными испарениями. Бератрам пошатался и рухнул наземь, корчась от боли.

Стенку сарая пробили еще две стрелы, едва не задев Амальрика. Тот повалился на раненого, хватая его за руки и шепча:

— Не дергайся. Лежи тихо.

Убедившись, что Бератрам замер и лежит неподвижно, Амальрик подполз к бревнам, сваленным возле дороги, и стал всматриваться в ночной мрак.

Там что-то двигалось. Амальрик насчитал двенадцать теней и вновь попятился под сень навеса. Убедившись, что Бератрам еще дышит, он вскочил на ноги и большими прыжками помчался к ближайшей избе, стараясь не производить лишнего шума.

Дверь на условный стук открыл Фэксон и в ужасе отшатнулся, когда на него надвинулось окровавленное лицо.

— Что… стряслось? — с трудом выдохнул он.

Амальрик протиснулся в дверь.

— Разбойники. Они ранили Бератрама и ушли на тот край деревни. Их человек двенадцать, а может, и больше. — Он перекрестился и взялся за алебарду. — Сообщи остальным. Только тихо.

Фэксон безмолвно кивнул, приложил руку ко лбу и выскользнул в ночной мрак.

— Бератрам ранен? — прошептал Уолдрих.

— В основание шеи. Весь заплыл кровью, словно свинья. — Амальрик тоже понизил голос. — Притуши огонь в очаге. Он может привлечь их.

— Ладно, — кивнул Уолдрих, хватаясь за меч.

— Хорошо. — Амальрик слегка приоткрыл дверь, пытаясь разглядеть, нет ли кого на другой стороне дороги. — Дождись моего сигнала, потом атакуй.

— Посвист воздушного змея? — спросил Уолдрих.

— Именно, — подтвердил Амальрик и снова выбежал в ночь, направляясь теперь к крепостному холму, где нес вахту Эварт.

— Они пришли. Передай это герефе, — сказал он товарищу.

— Я мигом, — откликнулся тот и скрылся во тьме.

Амальрик тоже не медлил: он пригнулся и побежал к следующей избе, но не вошел в нее, а, торопливо отдав приказания, метнулся к соседней хибарке. В нем уже грозно и гулко звенело предощущение боя.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как на него откуда-то сверху падает меч, и, отскочив в сторону, взмахнул алебардой. Лезвие тут же вонзилось во что-то, и ночное безмолвие рассек пронзительный вопль. Амальрик, не мешкая, издал свист, сходный с шипением запущенного бумажного змея, и рывком выдернул алебарду из тела поверженного врага. За спиной его загремели копыта: мимо пронесся конный отряд. В руках всадников были мечи и горящие факелы.

На той стороне дороги послышались злобные крики, смутные тени зашевелились и устремились к крестьянским жилищам, двери которых распахивались — одна за другой.

Амальрик, поочередно призывая на помощь то старых богов, то Христа, ринулся наперерез нападавшим и чуть не упал, зацепившись ногой за край дорожной рытвины, но сумел сохранить равновесие и продолжал мчаться вперед. Что-то толкнуло его в плечо, толчок был болезненным, однако понять причину его не представлялось возможным осколок луны, блеснувший на небе, вновь нырнул в облака. Амальрик зарычал и с громким боевым кличем бросился на врагов.

С ними, впрочем, уже сшиблись всадники. Кони ржали, били копытами, ночь наполнилась лязгом оружия, а над всем этим хаосом прыгали неверные огоньки факелов.

Схватка закончилась так же внезапно, как и началась. Миг — и сцепившиеся с солдатами гарнизона налетчики покатились обратно к лесу — через сверкающие в лунном свете снега. Кто-то с гиком и свистом погнался за ними, но большинство защитников деревеньки предпочли остаться у изб. Всадники передавали факелы пешим и спрыгивали с коней, понимая не только всю бесполезность, но и смертельную опасность ночного преследования в заснеженной лесной чаще.

— Двое наших мертвы, как и трое бандитов, — чуть позднее доложил Амальрик, выглядевший одновременно и усталым, и возбужденным. — Одной из лошадей перебили берцовую кость, придется ее пристрелить. Мясо пойдет поварам, шкура — шорнику, если ты не распорядишься иначе. У нас пятеро раненых и четверо пленников; один из них тоже ранен.

— Кто погиб? — Ранегунда нахмурилась. — И каковы наши имущественные утраты?

— Пропала одна алебарда. Погибли Бератрам и Фрей. — Амальрик перекрестился. — Ранены Рейнхарт, Модж, Аделяр, Калфри и Феррир. — Он помолчал. — Рейнхарт в плохом состоянии.

— Ясно, — отозвалась Ранегунда, водя по листу пергамента гусиным пером, потом подняла глаза. — Ты сказал, Рейнхарту плохо. Насколько?

— Глубоко проникающее ранение в руку и перелом, — угрюмо сказал Амальрик. — Руку лучше бы удалить, это может спасти ему жизнь.

— Или убьет прежде времени, — возразила Ранегунда, откладывая перо в сторону. — Ладно. Я поговорю с женой Калфри. — На деле она решила спросить совета у Сент-Германа, но не хотела, чтобы о том кто-то знал. — Надеюсь, бандитам пришлось много хуже.

— Я тоже, — кивнул Амальрик и продолжил: — Раненых перенесли в общий зал, чтобы брат Эрхбог отпустил им грехи… на всякий случай.

— Брат Эрхбог сейчас… не в себе, — с запинкой ответила Ранегунда, вспоминая в каком виде она того обнаружила. Монах, приникнув стене южной башни, бормотал что-то камням. Тело страдальца трясло от озноба, хотя руки и лоб его были горячими. Теперь он лежал у себя под присмотром раба, по-прежнему продолжая разговаривать с кем-то.

— Печально, — сказал Амальрик и, вновь перекрестившись, добавил: — Если раны вдруг начнут гнить, кто же благословит умирающих?

— Не знаю, — Ранегунда поморщилась. — Мы станем вместе молиться за них. Надеюсь, этого хватит. — Она побарабанила пальцами по пергаменту. — Еще что-нибудь?

Новое сообщение далось Амальрику с трудом.

— Герент… сказал мне, что… что видел Карагерна с теми… из леса. — Высказавшись таким образом, он отвернулся, стыдясь своих слов. — Сам я его не приметил. И никто другой тоже… Но Герент убежден.