Помоги проекту - поделись книгой:
— Так вы предлагаете мне свою жизнь?
— Если вы пожелаете ее взять, — с едва уловимой улыбкой ответил Сент-Герман.
— Даже если мне не удастся защитить Лиосан? — Произнося эти кощунственные слова, она внутренне трепетала и с трудом сглатывала слюну, пытаясь преодолеть стеснение в груди. — Даже если сбудутся все мои жуткие сны?
— Да, — подтвердил Сент-Герман, подаваясь вперед. Еле заметно, но это движение все разрешило.
В жизни Ранегунды никто еще с такой твердостью и теплотой не предлагал ей поддержку и утешение. И существовал лишь один-единственный способ отблагодарить предлагающего за великодушие. Прежде чем Ранегунда успела это осмыслить, она уже всем телом прижималась к нему, обмирая от страха и неведомого дотоле восторга. Он был всего лишь на полголовы выше ее, но и этого оказалось достаточно, чтобы без ощущения какой-либо неловкости уткнуться лицом в его плечо и сказать себе, что так он не увидит оспин. Слезы, которые месяцами копились в глубине глаз, оросили ей веки и щеки.
— Что же нас теперь ждет?
— Зима, — очень ласково сказал Сент-Герман, ощущая всю глубину отчаяния этой одинокой души и восхищаясь мужеством, с каким она с ним боролась. — И необходимость решать сонм связанных с ней вопросов.
Он положил руку ей на голову и осторожно погладил по волосам через грубую шерсть капюшона.
Ранегунда, чтобы не закричать, вцепилась зубами в его рукав и так застыла, заходясь от рыданий. Они были бурными, но едва слышными, схожими с всхлипами сокола, парящего на большой высоте.
— Не оставляйте меня, — прошептала она, обращаясь с мольбой то ли к Христу Непорочному, то ли к старым богам.
Но ответил ей другой голос. Очень близкий, тихий, спокойный.
— Я буду рядом. Я вас не оставлю.
Текст письма Беренгара, сына Пранца Балдуина, к отцу. Послано в Гослар из Бремена со специальным нарочным. Доставлено 16 марта 938 года.
«Исполняя сыновний долг, шлю вам приветствия, мой благородный отец, прямо как древний римлянин — в первый день января, и молюсь о вашей успешливости и здоровье. Делаю я это в пределах странноприимного дома близ монастыря Ангела Воскресения через посредство брата Адварта.
Я вернулся в Германию из Лоррарии, хотя вполне сознаю, что действую вопреки вашей воле и что это может стоить мне жизни. Если, конечно, вам не захочется простить меня и позволить мне делать то, что я считаю в данный момент для себя единственно важным.
Я вознамерился разыскать дочь герцога Пола. Я не забыл, что вы запретили мне добиваться расположения этой женщины, мотивируя свой запрет тем, что она вышла замуж и что преследование особы подобного положения чревато военным раздором. Но герцог Пол недавно мне сообщил, что его дочь Пентакоста уже не является чьей-либо женой, ибо муж ее удалился от мира. Брак в этом случае распадается, и жена новоявленного монаха становится чем-то вроде вдовы. Так пояснил мне епископ Лоррарии, заметив, что она может опять выйти замуж, правда лишь с позволения собственного отца.
Я достаточно хорошо осведомлен о репутации герцога и не отрицаю, что он развратил двух других своих дочерей, чтобы на том наживаться, но с Пентакостой дело обстоит по-иному. Она весьма отличается от распутных сестер и всегда от них отличалась. Пока я пытался это вам втолковать, ее увезли в Саксонию, чтобы сделать женой командира маленького пограничного укрепления. Брак устроил маргерефа Элрих, несомненно затем лишь, чтобы Пентакоста была у него под рукой, ибо он имел на нее виды. Я говорил вам о том, но вы не поверили мне и не позволили взять ее за себя, ссылаясь на непомерность затребованного герцогом выкупа и утверждая, что распутство как по мужской, так и по женской линии свойственно этому роду.
Как бы там ни было, я по весне намерен добраться до крепости Лиосан, где она пребывает, чтобы воочию уяснить, каково ее нынешнее положение. Я уже нахожусь под Бременом и, как только сойдет снег с дорог, двинусь к северу, взяв с собой лишь одного вооруженного всадника и моля Господа не оставлять нас в пути.
Кстати, мы с герцогом все обсудили. Он никоим образом не возражает против того, чтобы я забрал Пентакосту к себе, ибо не видит в том никакого греха, поскольку она отвергнута мужем. Я же со своей стороны решил так: если окажется, что ей по душе доля жены ушедшего в монастырь человека, пусть все остается как есть. Но если она недовольна своим положением и страдает, я либо вывезу ее из Саксонии, либо останусь там с ней — все зависит от обстоятельств.
Вы уже не раз утверждали, что я лишился рассудка. Наверное, это так: нет разума в неодолимом влечении к одной-единственной женщине, в то время как семью твою вполне удовлетворил бы любой другой выбор. Я не имею ничего против Делисы и запрошенный за нее выкуп считаю вполне обоснованным, особенно после того, как в договор включили ее молоденькую сестренку. Но Пентакоста застряла в моем сердце, словно зазубренная стрела, и я не могу избавиться от нее, как ни пытаюсь. Я исповедовался в своем наваждении, я открывал свою душу Христу, моля Его разбить угнетающие оковы, но по-прежнему всеми помыслами стремлюсь только к ней и… несказанно тем счастлив. Будьте же благодарны и вы, отец мой, что я не возжелал женщину, презирающую меня, или такую, с какой утешается всякий. Может статься, нас с Пентакостой ждет очень долгая совместная жизнь и куча детишек, что явится доказательством правомерности моих нынешних притязаний.
И все же меня мучит стыд за небрежение к вашим велениям и укорам. Вы мой отец, моя жизнь в вашей воле, но душа моя принадлежит одной Пентакосте. С тем мирится даже Христос Непорочный, иначе Он зажег бы во мне огонь страсти к Делисе. Меня ничуть не волнует, каковы ее предки, родители или сестры. Меня заботит только сама Пентакоста. Она звезда, указующая мне путь, и я никогда не сверну на другую дорогу.
Итак, решайте, что делать со мной: простить или наказать за упрямство и непокорство. Если ко мне придут ваши люди, я позволю им пролить свою кровь — всю, до капли. И ее смоют морские волны. Это будет достойная смерть. Но все обернется не так, если вы попытаетесь причинить зло герцогу или Пентакосте. Тогда берегитесь: я вооружу солдат, находившихся под началом ее супруга, и поведу их вступиться за свою госпожу. А если умру, начну мстить из могилы, обрекая тем самым свою душу на вечные муки, а наш род — на погибель. Пусть сбудется то, чему предначертано сбыться.
ГЛАВА 6
Дважды в день, перед рассветом и на закате, рабы собирали помои с навозом и выбрасывали на юго-западный склон крепостного холма. Жители деревеньки несли свои отходы туда же, добавляя к ним опилки и мякину с полей. Все это постепенно сползало вниз, образуя огромную кучу, которая оставалась обнаженной и теплой даже теперь, когда вся округа, за исключением изрытой колесами обледенелой дороги, утопала в снегу, когда крыши домов проседали от тяжести снежных наносов, а штабели бревен словно бы прятались под пушистыми белыми одеялами.
— По крайней мере, весна у нас постоянно под боком, — сказала Ранегунда, глядя сверху на темную, дымную, издающую резкие запахи свалку.
— Кора и стружки хорошо преют, — откликнулся ей в тон Сент-Герман.
— Навоз им не уступает, а его много, когда скотина здорова, — ответила Ранегунда и пошла дальше по крепостной стене — в сторону конюшни и псарни. — Завтра нам опять надо бы поохотиться на кабанов, пока земля не слишком промерзла. — Она озабоченно оглядела клетки с домашней птицей, расставленные против длинного ряда конских уличных стойл. — Я распорядилась, чтобы их отсюда убрали. Похоже, разбойники перебили в округе всю дичь.
— Возможно, — сказал Сент-Герман, двигаясь следом. — Им тоже нужно чем-то питаться… как всем.
Теперь перед ними расстилалось Балтийское море, зеленое и сиренево-серое; по нему шли буруны, оставляя в расселинах между скалами клочья пены. Но шум прибоя стал вроде бы глуше, чем накануне, и это заставило Ранегунду с тревогой вглядеться в пасмурный горизонт.
— Не по душе мне это затишье, — мрачно пробормотала она. — Оно пахнет штормом.
— Мне трудно об этом судить, — сказал Сент-Герман и добавил с легкой самоиронией: — Несмотря на солидный опыт морских путешествий. По мне, все моря штормит предостаточно, даже в самые безмятежные дни.
Ранегунда пытливо всмотрелась в него, стремясь понять, не разыгрывают ли ее.
— Что именно вы хотите этим сказать? — произнесла она наконец.
— Что моряк из меня никудышный. Несомненно, вам приходилось слышать о людях, не переносящих морской качки? — Он вновь улыбнулся, но уже с некой искательностью и беспокойством, не зная, как она отнесется к его словам. — Я именно из таких. И вдали от надежной земной тверди делаюсь просто жалок.
— Но притом вы торговец, — заметила Ранегунда.
— Да, хотя и не по рождению, — кивнул Сент-Герман. — И, когда есть возможность, предпочитаю передвигаться по суше.
Восстав из могилы, он так и не смог за три с лишним тысячи лет привыкнуть к мучениям, причиняемым ему водными путешествиями. Ступни его были защищены подошвами, набитыми землей из родных мест, что, безусловно, умаляло страдания, но… когда вокруг лишь вода и ни клочка чего-либо сухого… Он содрогнулся, припомнив, как задыхался от боли, вцепившись в метавшийся по волнам обломок корабельной обшивки и жадно мечтая об истинной смерти.
— Что с вами? — резко окликнула его Ранегунда.
Сент-Герман понял, что какая-то доля пережитого отразилась на его лице, и поспешным жестом попытался успокоить свою спутницу.
— Ничего. Всего лишь воспоминания.
Она не решилась продолжить расспросы и указала на крыши конюшен внизу.
— Боюсь, им не выдержать новой метели. Надо велеть рабам ежедневно скидывать с них снег. Иначе балки рухнут прямо на лошадей, а их у нас очень мало.
Сент-Герман в свою очередь указал на кровлю кузни.
— Там опасность, пожалуй, серьезнее. Снег от жара днем тает, а ночью превращается в лед. Горн вам необходим, как и лошади, если не больше.
Ранегунда покосилась на ледяные наросты и, соглашаясь, кивнула.
— Кухни с пекарней также нуждаются в надлежащем присмотре. А еще, чтобы бороться с наледью, было бы очень неплохо возле каждого водотока держать топоры. Но… в крепости каждый топор на счету. Как и в деревне.
— Да, — сочувственно отозвался Сент-Герман. — Потерпите немного. — Он все последние дни складывал из камней алхимический тигль, и работа уже была близка к завершению. — Думаю, где-то через неделю я смогу приступить к отливке необходимых вещей.
— Радальф недоволен, — сказала Ранегунда, поворачиваясь к графу. — Меня это беспокоит. Я сообщила ему о ваших планах. А он ответил, что вы… будто бы знаетесь с демонами и потому металл, побывавший в ваших руках, будет проклят.
— Котлы железные, — возразил Сент-Герман, желая раз и навсегда покончить с этим вопросом. — Демоны не могут прикасаться к железу, и ваш кузнец должен бы это знать. — Он улыбнулся. — Если не знает, скажите ему. Меня ведь он слушать не станет.
Она нахмурилась.
— Безусловно не станет. Он с подозрением относится к вам и распространяет нелепые слухи. — Лицо ее вдруг пошло пятнами. — Говорит, например, что вы… околдовали меня. Точно так же, как Пентакоста очаровывает мужчин.
Сент-Герман внимательно посмотрел на нее.
— А что вы сами думаете по этому поводу? — спросил он спокойно.
— Я думаю, что вы… как-то воздействуете на меня. — Ранегунда закусила губу. — Но не знаю, дурно ли это. И не знаю также, исходят ли эти чары от вас или вы являетесь чьим-то посредником. Мне это неизвестно.
— Вы приняли мою присягу на верность. — Сент-Герман взял ее за руку, чтобы, склонившись, прижаться к ней лбом в знак нерушимости своей клятвы. — Но… если это кажется вам ошибкой, ее можно исправить.
— Нет, все в порядке, — быстро ответила Ранегунда и пошла дальше, к стоявшему на посту часовому. — Ульфрид, — сказала она в неподвижную спину, — все, что необходимо, делается. На большее мы не способны.
Караульный неловко поворотился, едва не выронив тяжелое боевое копье. Глаза его были красны от усталости.
— Я… — Острие копья поднялось, а рука в шипастой перчатке потянулась ко лбу. — Простите, герефа, я не хотел, но задумался и дал промашку.
— По отношению к Флогелинде ты ведешь себя очень достойно, — сказала Ранегунда, памятуя, сколько долгих часов Ульфрид просидел возле больной, вслушиваясь в ее кашель и хрипы. — Многие наши мужчины давно оставили бы ее на попечение женщин.
— Она слабеет. — В голосе Ульфрида слышалась мука. — Ее мысли блуждают. Она не может есть.
— Я страшусь за нее, как и ты. — Ранегунда перекрестилась. — Но молюсь и надеюсь. — Она всмотрелась в изможденное лицо часового. — Пусть Аделяр подменит тебя. Думаю, ты сейчас не в состоянии нести службу.
— Я сознаю свой долг, — заявил, распрямляясь, Ульфрид.
— Разумеется, — согласилась она, — и потому понимаешь, что человек, засыпающий стоя, плохой караульный. В оружейной сейчас находятся Аделяр и Алефонц. Передай им, что я велела тебе идти отдыхать. Пусть кто-либо из них займет этот пост. Не мешкай, ступай. Мы пока здесь побудем.
Ульфрид попытался что-то сказать, потом махнул рукой и прислонил копье к парапету.
— Я пришлю Аделяра, — выдавил он из себя.
Наблюдая, как огорченный солдат спускается вниз по узким ступеням, Сент-Герман опечаленно произнес:
— Ее не спасти. Он это понимает.
— Христос Непорочный спасет ее, но только уже в раю, — ответила, покачав головой, Ранегунда. — А дети лишатся матери. Им придется привыкать к другой женщине. — Она помолчала и вновь заговорила, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то: — У жены Руперта на руках четверо ребятишек, ей не управиться с дополнительными тремя. Жена Фэксона в положении, Ньорберта тоже донашивает дитя. Сигарда — вот кто, возможно, возьмется за ними ухаживать: ее собственные дети уже выросли, а капитан Мейрих слепнет. Ей так и так вскоре придется искать себе хоть какое-нибудь занятие, чтобы не быть обузой для всех.
— А кто же заменит Мейриха на посту капитана? — спросил Сент-Герман.
— Возможно, Амальрик… если мне будет позволено выбирать, — ответила Ранегунда. — Но прежде я должна спросить брата. — Она наклонилась над зубцами стены, с нарочитым вниманием всматриваясь в основание северной башни.
— Вы думаете, брат может с вами не согласиться? — поинтересовался с осторожностью Сент-Герман.
— Амальрик это Амальрик, — неохотно произнесла Ранегунда. — Он почитает и старых богов, и Христа. Гизельберт о том знает. Он может не захотеть, чтобы наших солдат возглавлял такой человек.
— И вас это беспокоит?
— Больше всего меня беспокоит, как бы Мейриха не заместил такой капитан, который скорее станет молиться, чем поведет людей в бой, — резко ответила Ранегунда. — Но это выяснится только тогда, когда снег растает, то есть когда я сумею добраться до монастыря Святого Креста.
Она принялась расхаживать вдоль амбразур — отчасти, чтобы обрести душевное равновесие, но в большей степени, чтобы согреться, ибо морской северный ветер с поразительной легкостью пронизывал ее плащ, как, впрочем, и камзол, и нательную блузу.
— А что будет до тех пор? — прозвучал новый вопрос.
— А до тех пор я велю Амальрику исполнять обязанности капитана, хотя и не присвою ему это звание и не дам никаких привилегий, — ответила Ранегунда. — Он будет вынужден исполнять мой приказ, пока я не посоветуюсь с братом. А потом может потребовать окончательного решения. Это его право. — Она уже вся дрожала, но продолжала расхаживать, убыстряя шаги и похлопывая руками по бедрам. — Гизельберту больше нравится Ульфрид. Он покладист и молится лишь Христу. Но Ульфриду предстоит похоронить жену, и солдаты за ним не пойдут, опасаясь, что скорбь его наведет на них порчу.
У основания лестницы возник Аделяр.
— Герефа! К вам тут пришли! Из деревни! — кричал он на бегу.
— Кто пришел? Деревенский староста? Орманрих? — прокричала в ответ Ранегунда.
— Да! — Аделяр уже поднимался по лестнице, перескакивая через ступени. Добежав до копья, солдат отер рукой лоб. — Он говорит, это срочно.
— Он объяснил, в чем дело? — спросила Ранегунда.
— Нет. — Аделяр потряс головой. — Он скажет об этом лишь вам.
Ранегунда кивнула и пошла к лестнице, знаком велев Сент-Герману следовать за собой.
— Ладно, сейчас разберемся. Смотри, чтобы все было в порядке, хотя у тебя выдался достаточно трудный денек.
— Это пустяк, когда знаешь, что дома тебя ожидает горячий медовый напиток, — засмеялся в ответ Аделяр и отсалютовал копьем уходящим.
Спускаться вниз по крутым узким ступеням было для Ранегунды сплошным испытанием стойкости. Она сосредоточила все внимание на слабом колене и заговорила лишь во дворе:
— Орманрих неплохой человек. Осмотрительный, благоразумный.
— Превосходные качества, — откликнулся Сент-Герман, понимая, что за этим последует. — Но он недолюбливает иноземцев и, пожалуй, откажется разговаривать с вами при мне.
Ранегунда досадливо дернула головой.
— В этом вы правы. Если в деревне что-то стряслось, вам лучше не попадаться ему на глаза. Он может связать дурное событие с вами.
— В таком случае я, с вашего позволения, удаляюсь, — сказал Сент-Герман. — А вы постарайтесь растолковать этому доброму человеку, что держите меня ради выкупа, вот и все.
Укол в этой фразе был едва ощутимым, но Ранегунда резко вскинула голову.
— Да. Именно ради выкупа. Это все объяснит.
Она покраснела и поспешила свернуть в проулок между пекарней и домом, в котором обитали повара и кузнец.
Одна створка крепостных ворот была приоткрыта, в просвете виднелись Рейнхарт и Калфри, возле них переминался с ноги на ногу Орманрих. Черты лица его, обычно невыразительные, сейчас словно сделались глубже; большие грубые руки нервно теребили пояс. Как только Ранегунда приблизилась, он упал на колени и, крестясь, торопливо пробормотал:
— Да защитит тебя Господь, сестра наша, герефа!
— И тебя также, — откликнулась Ранегунда, перекрестившись в ответ. — Поднимись и скажи, почему ты пришел.
— При этих людях? — спросил обеспокоенно староста, но все-таки встал.
— Если они тебе не мешают, — ответила Ранегунда. — Или приказать им уйти?
Орманрих кашлянул.
— Нет, не надо. Они солдаты и могут что-нибудь подсказать. — Он снова покашлял — то ли из-за волнения, то ли от начинающейся простуды. — В прошлую ночь возле деревни ходили чужие, близ того места, где возводится частокол. Они что-то вынюхивали, и мы все думаем, что это разведчики из большой разбойничьей шайки. Нам удалось отпугнуть их, но они могут вернуться и привести с собой остальных. В этом случае дома наши спалят, как это не раз бывало с другими деревнями, а нас убьют или продадут в рабство. И между лесом и крепостью не останется никого.
Орманрих умолк и с облегчением перевел дух. Речь его явно была затвержена наизусть. Он замер, не сводя глаз с Ранегунды.
Та постаралась не показать, что новость ее взволновала.
— Сколько их было? — спросила она.
— Четверо, — ответил Орманрих. — Столько, во всяком случае, мы насчитали. Они скрылись, прихватив с собой овцу и козу. Овечка, правда, молоденькая, но коза хорошо доилась. Это утрата для нас.
— Понимаю, — Ранегунда обдумывала известие. — Почему ты решил, что это разведчики, а не обычные оборванцы? Многие ищут поживы в голодные времена.
Поделиться книгой: