Горячая точка

— Я выстираю, — отвечает он задумчиво.

Он лежит на боку, отвернувшись от меня. Я лежу рядом, обхватив его руками и ногами, не собираясь никуда больше отпускать.

— Это всё как-то неправильно, — говорит он. — Но, веришь, мне совершенно похрену.

Я целую и глажу его спину, не отвечая.

— Эх, бля, курить-то как хочется.

— Сейчас сбегаю в ларёк.

Он поворачивается ко мне.

— Правда?

— Для тебя всё, что угодно.

Ведьмак проводит пальцами по моей щеке, задерживается на губах

— Буду благодарен.

Надо же, в нём даже проснулись изысканные манеры.

На самом деле мне не хочется от него уходить. Король Минутная Стрелка, пожалуйста, останови время.

Нехотя отрываюсь от Романа, встаю, одеваюсь, кое-как приглаживаю взлохмаченные волосы, стягиваю их в хвост. Смотрю на Ведьмака, он, кажется, задремал.

На улице стало совсем сыро и промозгло, но я ощущаю себя пламенеющей свечой на лютом морозе. Свечой, которая не умеет и не может гаснуть.

Купив сигареты, возвращаюсь домой.

Тишина. Пустота. И остатки ароматов любовного помешательства.

Сажусь на измученные нами грязные простыни.

Ну да. Я почти не сомневался.

Он снова ушёл от меня. Мой непокорный Ведьмак. Моя горячая точка. Моя личная война.

Я распечатываю сигаретную пачку, сую сигарету в рот, понимая, что мне лень идти за зажигалкой. Это, наверное, только Ведьмак умеет прикуривать от пальца. Ну, или от чего другого.

Но с тобой я тоже стал немного колдуном. И я обязательно наколдую, чтобы ты пришёл ко мне и забрал меня из одинокого коридора ожидания.

Потому что я не знаю, куда мне идти без тебя.

2.

Утром в субботу мне позвонила бывшая.

Нашлась тварь, которая сообщила ей о моём приезде.

Голос в трубке был визгливым и нервным, как в то время, когда она думала, что штамп в паспорте даёт ей право на мою душу. Пришлось вспомнить старые навыки и вежливо, но твёрдо послать её на хрен.

Мать возмутилась. Взяла своё пресловутая «женская солидарность». Я, видите ли, не должен быть грубым с женщинами. Тем более с той, которая подарила мне… Бла-бла-бла, трали-вали.

Я натянул джинсы и куртку, пересчитал деньги в бумажнике.

— Ты куда?

— По центру прошвырнуться.

— К ужину будешь?

Я неопределённо хмыкнул:

— Как карта ляжет.

И выскочил за дверь — чтобы не слышать, что она скажет дальше. Я знаю её проповеди наизусть. Голос при этом у матери становится такой, что тянет блевать. Уж лучше во двор, на улицу, под ласковое северное солнышко, от которого не кипят мозги и не темнеет в глазах.

Я иду, куда глаза глядят. Отмечаю перемены, случившиеся за месяцы, пока меня не было в городе. Вот этот ларёк сожгли и ещё не восстановили, там починили скамейки, здесь асфальт заменили тротуарной плиткой. Я отмечаю её цвет, фактуру и то, как ведут себя на ней подошвы моих кроссовок — автоматически. Это рефлекс, привычка, вторая натура.

Мысли расходятся, как круги по воде. Одно цепляется за другое — и вот я уже думаю о Владе.

Это теперь тоже привычка. Он ухитрился войти в мою жизнь. Стать её важной частью — почти не прикладывая усилий. Именно это меня и бесит. Впрочем, не только это. Я вспоминаю, что случилось в мой приезд. Щёки начинают гореть, а грудь изнутри будто наждаком трут.

Вначале мне казалось, что я всё делаю правильно. Спровоцировать его. Напугать до ломоты в кишках — так, чтобы он сам исчез из моей жизни.

Спланировано было хорошо. А вышло — наоборот.

Испугался я. Сам себя. Своей реакции на него, своей жадности и страсти.

Испугался — и сбежал. Отлично зная, что убежать можно из плена, из тюрьмы, из ситуации… Но от себя самого — никогда.

Я закрываю глаза и вижу Влада. В цвете, объёме, звуке и запахе. Я вспоминаю, какова на вкус его кожа. Я почти чувствую её под пальцами, чувствую, как он вздрагивает от моих прикосновений. Наждак становится напалмом. Жидкий огонь разливается по венам, становится больно шагать.

В кого я превращаюсь?

Влад, Влад… Ты уже давно всё решил — для себя — и думаешь, наверное, что я просто мотаю тебе нервы. Грубый, неотёсанный, циничный Ведьмак. Плоские шуточки, звериные манеры.

На самом деле я просто хочу тебя отпугнуть.

Зачем?

Спроси чего-нибудь попроще. Как я могу тебе сказать, если и сам не знаю?

Город плывёт мимо меня. Тысячи лиц, сотни автомашин, крикливые рекламы. Невольно сравниваю его с тем, откуда недавно уехал. Почти средневековая тишь да гладь. Переливчатая мелодия азама, подчёркнуто дружелюбные лица. И — вечный риск поймать пулю или подорваться на мине.

Как ты придёшь на похороны? Что скажешь моей матери? «Здравствуйте, я любовник вашего сына»? В лучшем случае она решит, что это глупая шутка, в худшем — не переживёт меня надолго.

А ты?

Я старательно гоню от себя мысли о смерти. Верчу головой по сторонам, пытаясь узнать местность.

Вот блядство! Ноги сами принесли меня к дому Влада.

В солнечный день из распахнутых форточек доносятся голоса десятков телевизоров, настроенных на одну и ту же программу. Их болтовню с лёгкостью перекрывает хорошо знакомая мелодия «Nothing Impossible». Она не стала хитом, как «Precious», но я-то знаю последний диск «Депешей» наизусть. И догадываюсь, из чьего окна она доносится.

— Just give me a reason… — выводит Дейв Гэхан. Только дай повод — для меня нет невозможного…

Я смотрю на окна его квартиры, и чувствую себя полным идиотом.

На первых звуках «Damaged people» я решаюсь войти в подъезд. Мысленно подпевая Гэхану, взлетаю на четвёртый этаж. Жму кнопку звонка.

Ничего.

Жму ещё раз. С трудом различаю переливчатую трель — громкость колонок наверняка выставлена на максимум: Владу, как и мне, нравятся «Депеши». Наверняка он просто не слышит звонка.

Достаю телефон, набираю номер… не соединяется. По спине бежит волна холода. Я вдавливаю кнопку звонка до упора. Он взвизгивает как-то особенно противно — и замолкает.

Зато наконец-то распахивается входная дверь. Влад стоит на полу босиком, в светлых джинсах и модно обтрёпанной майке, длинные волосы собраны в хвост. Порыв ветра выдувает воздух из квартиры на лестничную площадку, и меня окутывает его запахом.

— Роман? — выдыхает он. Мне хочется обнять его прямо на пороге, но глазки в дверях соседей сверлят мне спину, точно прицелы.

— Привет, — я делаю шаг вперёд. Будто прыгаю в пропасть с чужим парашютом. Сердце обрывается. В зелёных глазах Влада — удивление и радость. — Не ждал?

Хочется добавить: «я сам от себя этого не ждал», но язык словно примерзает к гортани. Вместо этого я просто закрываю дверь. Щелчок замка отрезает путь к отступлению.

На нижней губе Влада струп — я прокусил её позавчера.

Дотрагиваюсь до его щеки, медленно провожу по болячке подушечкой большого пальца. Наверное, следует что-то сказать… что-то романтическое, но язык парализовало окончательно. Так что я просто наклоняюсь и целую его в губы. Так нежно, как только могу.

В ответ одна его рука обнимает меня за шею, терзает затылок, а вторая лезет под рубашку. От этих прикосновений все волосы на теле встают дыбом. Я чувствую во рту его язык — влажный и дразнящий — и начинаю дрожать. Дыхание сбивается.

Влад, что ты делаешь со мной?

Через секунду я понимаю, что. Стаскиваю куртку и рубашку, отшвыриваю их куда-то в сторону. Приваливаюсь к стене, ощущая язык Влада на своих сосках. Его пальцы возятся с пряжкой моего ремня. Кровь приливает к низу живота, и, когда он наконец расстёгивает «молнию», мой член предстаёт перед ним во всей красе. Влад касается губами головки — сначала нежно, потом всё настойчивей — и наконец обхватывает член ртом. Его руки ласкают яички, живот, поднимаются к торчащим соскам. Внутри зажигается адский огонь.

Вселенная съёживается. Её захлёстывают волны горящего напалма. Я сжимаю руки в кулаки, прижимаю их к своему телу — боясь, что случайно причиню Владу боль. Я что-то кричу, но не слышу собственного голоса.

Я кончаю ему в рот. И почти сразу чувствую губы Влада: он щедро делится со мной только что отнятой солоноватой влагой.

А я чувствую себя солдатом-первогодком, курящего самокрутку с планом на заднем дворе.

— Идём в постель, — хрипло предлагает он.

Вместо ответа я снимаю кроссовки и джинсы. Ловлю его взгляд — жадный, внимательный. Он изучает моё тело, будто хочет запомнить на всю оставшуюся жизнь. А потом снимает одежду с себя.

У него очень светлая кожа. Такая не загорает, а сразу обгорает на палящем солнце. Длинные тёмные волосы струятся по плечам. И он далеко не хрупок — под кожей играют хорошо развитые мышцы, такой рельеф не появляется сам по себе. Но мне почему-то хочется видеть его слабым и беззащитным.

Слабым и беззащитным — передо мной.

— Идём же…

Простыни те же самые. Или очень похожие. Мне становится смешно.

— Чего ты ржёшь?

Я пропускаю вопрос мимо ушей. Толкаю его на кровать, ложусь рядом…

— Притормози, — он достаёт из прикроватной тумбочки банку — в таких держат крема для всех частей тела — и отворачивает крышку.

— Вазелин? — ухмыляюсь я.

Но в воздухе повисает запах силикона и какой-то синтетики.

— Ты застрял в прошлом веке, Ведьмак, — Влад, подцепив немного смазки, наносит её на мой член. Лёгкие массирующие прикосновения возбуждают. Я тянусь к его губам, целую взасос. Он отвечает. Беру его за плечи, опрокидываю на спину — не прекращая поцелуя. Прижимаюсь к его груди, чувствуя, как внутри опять разгорается напалм.

Поднимаю ноги Влада вверх, к его плечам. Ласкаю напряжённые ягодицы, расщелину между ними — и вхожу. Вспоминая свою боль, двигаюсь медленно, стараясь быть осторожным. И понимаю, что сдерживаться — выше моих сил. Впервые в жизни мозг плавится не от жары.

Его горячий член упирается в мой живот, трётся об него. Из раскрытого рта вырывается:

— Ведьм… Рома… Ромочка…. Ведьмак… Ведьмачище…

Он склоняет моё имя и прозвище на все лады, повторяя их как заклинание, как молитву. Я жадно целую его шею. Обнимаю за плечи, насаживая на свой член — Влад стонет то ли от боли, то ли от наслаждения.

Мы кончаем одновременно. Его сперма растекается по моим животу и груди. Выйдя, я внимательно смотрю на простыни: нет ли крови.

Влад вытягивается на постели, проводит ладонью по моему телу:

— Ты весь во мне…

Размазываю сперму по коже, втирая в себя его запах:

— Уже нет.

— Курить охота… угостишь?

Я послушно встаю и топаю в прихожую, поднимая по пути разбросанные вещи. Погружаюсь носом в майку Влада, пропитанную запахом его тела — потом и чем-то ещё. Любит он за собой ухаживать.

Складываю вещи на стул, приглушаю динамики. «Playing The Angel», поставленный на бесконечный проигрыш, становится из агрессивного почти романтичным. Окидываю взглядом творческий беспорядок на столе. Сейчас он воспринимается, как нечто само собой разумеющееся. Возвращаюсь, прикуриваю для него сигарету. Он берёт её из моих рук дрожащими пальцами.

Не понимаю, отчего ему нравятся мои сигареты. Он курит совершенно другие, гламурно-богемные, длинные и пахнущие ментолом. Мой табак, должно быть, для него натуральный горлодёр.

Но он курит мою сигарету так, будто ничего ценнее на свете нет.

Курит и смотрит на меня.

— У Берроуза идею украл? — наконец спрашивает он.