Помоги проекту - поделись книгой:
— У него, — честно признаюсь я. Ещё недавно я думал, что Берроуз — это марсианские приключения со стрельбой, а не «Джанки» и «Нагой обед».
— А ты начитанный, — его взгляд скользит по моим плечам и груди. — Я думал, ты кроме Сапковского, ничего не открываешь.
— Почему? Есть ещё Устав и инструкция к автомату Калашникова.
Влад смеётся.
Мне нравится слушать его смех. Появляется желание жить… да и просто желание. Смеясь, он запрокидывает голову. Волосы соскальзывают на спину, открывая свежий, наливающийся цветом, синяк.
Давненько я не ставил никому засосов.
Я гоню мысли, что упорно лезут мне в голову. О голубых, пидорасах и содомском грехе. Церковники говорят, что это прямая дорожка в ад — но я и так не ангел. Хули тушить пожар на мостике, когда тонет весь корабль? На порочного соблазнителя Влад тоже не похож. По крайней мере, он искренен. Я чувствую это своим звериным, «ведьмачьим» чутьём.
Признавай факт, Рома. Ты — голубой.
Но что-то внутри меня сопротивляется этому.
Какой, бля, голубой? Я что, с детства мечтал трахать мальчиков? Или обжимался с друзьями в тёмных углах? Не было такого. И вообще, до недавних пор все мои мысли были о девках.
— О чём думаешь? — спрашивает Влад. — Прикидываешь, за чем услать меня на этот раз?
Меня захлёстывает волна стыда. Но, вместо того, чтобы сказать правду, — прости, Влад, я сбежал, потому что испугался самого себя, — я начинаю хамить.
— Зачем? Я могу свалить отсюда, когда захочу. Ты меня не остановишь.
— Да ну?
— Грёбаный фитнесс тебе не поможет, — я поднимаюсь и иду за своими вещами. — Или что у тебя там? Кружок по самообороне?
Влад вскакивает стремительно, но воздух движется быстрее. Я утекаю в сторону, перехватываю его руку, швыряю на стену:
— Не зли меня.
Он только жмурится в ответ. Должно быть, ударился затылком, но сейчас мне все равно. Я хватаю его за шею и поворачиваю спиной. Наматываю на кулак чёрные локоны, заставляю нагнуться. Влад сопротивляется. Шипит:
— Если я позволяю тебе себя трахать, это не значит, что позволю насиловать! Я не твоя блядь!
Толкаю его на стену — он едва успевает выставить руки. Громко стонет, когда я вхожу в него, наваливаясь грудью. Своим телом я подталкиваю, прижимаю его к стене. Член Влада упирается в неё, он вырывается, и я держу его запястья. Мышцы начинают перекатываться под кожей, как змеи. Это заводит меня ещё больше.
— Сука! — рычу я. — Грязный пидор!
— Сам пидор! — огрызается он. — Дуб армейский!
Я не отвечаю и не останавливаюсь. Мне хочется порвать его на части, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать…
— Мудила, — ругается Влад. Он кончает прямо на стену.
Я чуть запаздываю. Выхожу из него, продолжая держать запястья железной хваткой.
— Теперь я знаю, как развлекаются спецназовцы, — говорит он, тяжело дыша. — Трахают пленных вахабитов.
Я снова швыряю его на стену — Влад вздрагивает.
— Они не вахабиты, — говорю я почти спокойно, — когда ты наконец запомнишь?
— А мне без разницы, — ухмыляется Влад. Я отпускаю его руки. Он разворачивается — и неожиданно бьёт меня в лицо. Автоматически поднимаю руки, потом контратакую. От моих ударов Влад летит на пол. Фиксирую его, размахиваюсь для финального удара.
И останавливаюсь, услышав характерное постукивание ладонью по полу. «Прошу пощады». Вот уж действительно — кружок по самообороне.
— Придурок, — шепчу я, поднимаясь.
Влад на полу, весь в крови. Ловит взглядом каждое моё движение. Видя, что я не шевелюсь, пытается встать. Неудачно. Это в кино после драки герой свеж, как огурчик. Я подхватываю его на руки и несу в ванную — смывать кровь, проверять, цели ли кости, осматривать ссадины и ушибы.
Лицо Влада начинает опухать. Я протираю его холодной водой, ощупываю челюсть — не сломана ли?
— Животное ты, Ромка, — говорит он наконец. — Настоящее животное. Дикарь.
Я стискиваю зубы. Если сейчас потеряю над собой контроль, точно его убью.
— Ты ведь умеешь быть нежным, я знаю.
— Заткнись. Скажи лучше, где в доме аптечка.
— Аптечка?
— Ну не «скорую» же мне тебе вызывать.
— На кухне есть коробка с лекарствами.
Топаю на кухню. Порывшись в ящиках и шкафах, нахожу яркий короб из-под печенья с нарисованным сверху крестом. Внутри — до чёрта таблеток в блистерах, ампулы, шприцы, бинты, спреи, жгут… Не аптечка, а склад походного госпиталя. Выбрав нужное, возвращаюсь обратно.
Влад сидит, прислонившись к стенке, и поливает себя водой. Стиснув зубы, даёт обработать ушибы и ссадины.
Да, сильно я его. Интересно, теперь он оставит меня в покое?
— И не надейся, Ведьмак, — говорит он, будто слыша мои мысли.
Как ни странно, меня это радует. Я обнимаю его, прижимаю к себе. Шепчу:
— Я никуда не уйду. Сегодня — никуда.
— А завтра?
— Завтра будет завтра.
Нахожу чистую простынь, заворачиваю в неё Влада и тащу этот кокон в спальню. Накрываю одеялом, — чтобы не простыл, — ложусь рядом. Солнце уходит, комната погружается в темноту. Я лежу и слушаю его дыхание.
— Не о такой ночи с тобой я мечтал, — говорит Влад с усмешкой в голосе. — Не думал, что ты такой…
— Какой?
Если ещё раз скажет, что я животное — повернусь и уйду.
— Необузданный, — заканчивает он. — Но лучше так, чем гламур-тужур.
Я не верю своим ушам. Лучше?!
— Лучше, чем быть с Алей? — уточняю я.
— Дурак ты, Ромка, — вздыхает он. — Дуб армейский… Мне с ней не бывало и вполовину так хорошо, как с тобой.
— Но почему?
— Да потому, что я люблю тебя, Ведьмак, — слышу я.
Мозг впадает в ступор. Горло перехватывает спазм. Я не могу говорить, и не знаю, что ответить. Всё, на что я способен — провести пальцами по его опухшему лицу, по разбитым губам.
К чему слова? Впереди целая ночь.
Ночь, память о которой можно будет вышибить только пулей.
Хотя — если меня спросят — я буду всё отрицать.
Всему в этой жизни рано или поздно приходит конец. Сомнениям, терзаниям, ожиданию, счастью. Такова она, жизнь — то сука, то баба, дающая за так. Иногда она умудряется показать обе эти рожи одновременно. И вот тогда наступает полный «плезир».
Я держу в руках долгожданный пакет. Пёстрый, картонный, с эмблемой службы доставки и кучей наклеек-пометок. Держу с опаской и радостью. Как гранату, подвешенную на растяжке.
Вижу имя отправителя — и понимаю, что может там находиться. Иначе Жан-Кристоф не стал бы тратиться на бандероль, отписался бы электронной почтой.
Конверт я вскрываю в ближайшем кафе. Внутри, как и ожидалось — документы, кредитка на моё новое имя и короткая записка.
«Здорово, приятель!
Как видишь, я человек слова и хороший агент. Мне удалось найти тебе достойного работодателя. Возможно, ему пригодятся таланты друга, о котором ты упоминал. Приезжай как можно скорее, об остальном позабочусь я.
До встречи в Марселе. Жан-Кристоф».
Я рассовываю документы по карманам, кредитку убираю в бумажник. Недолго подумав, сжигаю записку в дешёвой пепельнице. Конверт бы тоже хорошо сжечь… Хорошо, но нереально. И я сдираю яркие наклейки с мелованного картона.
Как будто кого-то может заинтересовать выброшенный мной пакет!
Сажусь в маршрутку, автоматически включаю плеер с любимыми «Депешами». Режим случайного выбора. Вслушиваюсь в тягучую, плотно ритмованную мелодию «It’s No Good».
В десятку. Мне действительно дерьмово.
Ну не рассчитывал я на успех! Всё было случайностью — встреча с Жаном-Кристофом, демонстрация моих «талантов», мимоходом сделанное предложение…
«Ты чертовски хорош, русский, — сказал он тогда. — Не надоело продавать жизнь за гроши?»
«Ты можешь предложить больше?», — усмехнулся я.
«Я — нет. Но я знаю людей, которые оценят тебя по достоинству».
«Кто они? Мафия?».
«Фу, какая глупость, — замахал он руками. — Частные армии содержат не только криминальные боссы. Всё вполне легально, поверь. Просто в Европе всё меньше парней, готовых рисковать шкурой, пусть даже за хорошие деньги. Так как, замолвить словечко?»
«А почему бы и нет?», — подумал я тогда и согласился. Француз записал моё имя, адрес, номер мобильника. И посоветовал запастись терпением: скоро такие дела не делаются. Я только кивнул, понимая, что это — выстрел в пустоту.
И вот на тебе.
Пустота, оказывается, может отвечать.
Я смотрю на плывущие мимо дома и понимаю: в этой стране меня почти ничего не держит. У меня нет ни друзей, ни семьи… Если не считать семьёй мать и Влада.
Реакция матери мне, по большому счёту, безразлична. Она так долго твердила, что хочет умереть там, где родилась — ещё не зная о моём знакомстве с французом и его предложении — что я считаю ответ известным заранее. Переезжать куда-то под старость лет, пусть даже в Европу — да никогда в жизни!
Остаётся Влад.
Какую-то часть меня эти отношения не устраивают — и я безумно радуюсь скорому отъезду. Не видеть, не слышать, не чувствовать. Отгородиться расстоянием, комплексами, предрассудками… да чем угодно, лишь бы не запускать пальцы в эти волосы, не пить это дыхание, не ласкать эту кожу.
Но это — только часть меня, к тому же не самая большая.
Для остального меня уехать — значит умереть. Уснуть. Отключиться. Превратиться в холодного, расчётливого сукиного сына.
«Возможно, ему пригодятся таланты друга…», — вспоминаю я записку Жана-Кристофа. Ещё бы не пригодились. Двадцать первый век на дворе, Филип Дик и Брюс Стерлинг отдыхают.
И ещё — мне надоело спать, Влад.
Я требую водителя остановить «Газель». Тот недовольно ворчит, но прижимает маршрутку к обочине. Выскакиваю и иду пешком. По дороге к дому Влада захожу в магазин и покупаю французское вино.
В конце концов, сегодня праздник.
Только погода совсем не праздничная. Солнце то и дело прячется за наползающие тучи, холодный ветер забирается под ветровку, поднимая волосы на теле. Окна закрыты, на улицу не пробивается ни единого звука.
На лестничной площадке — тишина.
— Чего растрезвонился? — выглядывает соседка. Массивная тётка в дверной проём шириной, с бигудями в волосах и мордой ящиком. — Нет его. Ушёл.
Мне хочется разбить бутылку об эту рожу.
— Куда?
— А я знаю? Ушёл и всё…
«А ты кто? Секретарша грёбаная?», — хочется крикнуть мне.
Поделиться книгой: