Помоги проекту - поделись книгой:
Дальше шла пустая первая страница, а на второй было написано:
Начата I IV 1971 года.
И подписи:
Москвичи:
7 IV 71.
Примечание.
Буквой «К» отмечены корифеи туризма.
Володя еще перевернул страницу. На ней было выведено неуклюжим почерком:
Еще запись:
Потом аккуратная, видно, женская рука записала:
Дальше было пусто.
Володя задумался.
«Хребет Хамбу-Урр, — услышал Володя дедушкин голос, — находится выше моей избушки, за рекой Ук-Ю… К северу это!»
«Значит, я между Илычем и Ук-Ю! — соображал Володя. — Только где? На правом берегу Илыча или на левом, выше избушки? Или ниже? В общем, так или этак, а должна эта река меня в Илыч привести!»
К тетрадке был привязан химический карандаш, Володя взял его и записал:
Он на секунду задумался.
Тут Володя улыбнулся и записал:
Корифей туризма
17 августа 1972 года.
Володя перечитал запись, зачеркнул слово «корифей» и вписал сверху:
Трижды корифей.
Он захлопнул тетрадь и встал. Перед печкой на полу и за печкой, возле стены, свалены были дрова — ставшие коричневыми расколотые поленца. Володя шарил по избе глазами, ища чего-нибудь съедобного.
На полке над окном он увидел банку, прикрытую старым журналом. В банке была крупная желтая соль. За банкой, в паутине, валялось несколько сухих, покрытых зеленой плесенью корок черного хлеба. Володя взял корки, журнал и присел к столу. Грызя корочку, он стал рассматривать журнал… Это был «Крокодил»! Вернее, кусок журнала — обложка и часть страниц были оторваны. Но Володя его сразу узнал! Очень любил его Володя, веселый это был журнал, интересный! А вот и знакомые фамилии художников под картинками: Елисеев и Скобелев! Они почему-то всегда вместе рисуют. Друзья, наверно, большие. «Хорошо, когда люди так дружат, даже рисуют вместе! — подумал Володя. — Другие отдельно рисуют, а эти вместе. Веселые, наверно, очень люди, эти Елисеев и Скобелев. Здорово рисуют: такие дурацкие рожи, что живот надорвешь от смеха…»
Володя давно знал наизусть все фамилии художников в этом журнале, мечтал когда-нибудь познакомиться. Володя тоже любил рисовать. Может, когда и сам художником станет. Хотя это еще неизвестно. Может, он и летчиком станет, как брат Иван. Или космонавтом, как Гагарин Юра…
Володя внимательно разглядывал рисунки и подписи под ними. На эти подписи он смотрел как на старых знакомых. Особенно сейчас это было ему приятно, когда он тут заблудился, как будто вдруг с живыми людьми встретился! Каневский, Семенов, Лосин, Федоров, Елисеев и Скобелев… Наглядевшись досыта, Володя сложил журнал, погладил шершавую, синевато-серую бумагу, положил журнал на место — на банку с солью, потом лег на пыльные нары, потянулся и заснул с зеленой коркой в руке, которую он так и не догрыз.
Дед Мартемьян не раз говорил, что Алевтина и Володя долго жить будут, потому что они уже три раза умирали в своей маленькой жизни. Три раза были они на том свете — один раз Алевтина и два раза Володя — и благополучно возвратились.
«Странно, как это мы с тобой на том свете были! — говорит Володя Алевтине. — Что там было, ты помнишь?» — «Нет!» — отвечает, качая головой, Алевтина. «И я не помню! — задумчиво говорит Володя. — Как будто я там спал и мне даже ничего не снилось!»
Сейчас я вам расскажу, как они умирали. Сначала про Алевтину. Когда Алевтина умерла, была она еще совсем маленькой. И была у нее тогда мать, которую она сейчас совсем уже и не помнит. Мать умерла давно и с того света не вернулась. А Алевтина вернулась. И было это вот как.
Один раз Алевтинины родители в гости собрались — в соседнюю деревню, зимой. Ну и Алевтину с собой прихватили. Уходили они на сутки, с ночевкой, и оставлять Алевтину у соседей никак не могли, потому что мать ее еще грудью кормила. А идти надо было километров за пятнадцать по льду замерзшей реки.
Закутали Алевтину в теплое одеяло, уложили на саночки, Прокоп взял в руку веревку от санок — и двинулись: родители впереди, оживленно болтая, а Алевтина сзади, в саночках, в одеяло завязанная, весело сосала свою сосочку. Грудная она веселая была, на других детей не похожая — никогда почти не плакала, а все улыбалась. Так она и лежала и сосала свою сосочку, глядя в щелку на небо, прислушиваясь к громкому разговору родителей, к скрипу шагов и шороху полозьев по снегу. Один раз мать в дороге ее покормила, присев на сани, километров через восемь, на полпути, а потом Алевтина опять задремала на своих саночках, убаюканная долгой дорогой. Сосочка выпала у нее изо рта, притулилась на щеке под одеялом и сразу — мокрая — льдом покрылась: мороз в то утро сильнейший был, градусов под тридцать.
Теплый воздух, который вырывался из Алевтининого красного ротика, сразу оседал на краях одеяльной щели лохматым инеем. От этого инея щель скоро совсем заросла, как зарастают зимой окна в избе — морозными пальмами. Или как зарастает зимой снежными хлопьями сбруя на лошадях. Алевтина под этими хлопьями крепко спала, даже похрапывала немножко во сне, как всякий уважающий себя спящий человек. Сначала она сильно раскраснелась от материнского молока да от мороза, но потом стала все бледнее становиться, теплый воздух все выходил из нее и выходил — с каждым маленьким храпом — и скоро весь вышел, и стала Алевтина белая как снег, как кукла искусственная, из пластмассы. Белесые брови, светлые волосики из-под вязаной шапки, темные ресницы и золотой пушок на щечках — все стало белым, только губки еще оставались розовыми, но теплое дыхание уже из них не выходило — умерла Алевтина! Родители-то о ней совсем позабыли! Шли они впереди, радостно болтая, предвкушая веселье и выпивку, потому что не просто так собрались, а на престольный праздник, и широко шагали по морозному скрипучему снегу меж безлюдных лесных берегов, легко таща за собой саночки с мертвой Алевтиной.
Хватились они уже в деревне: раскутали девочку, а она бездыханна! Мать заголосила, стала Прокопа ругать, да что толку! Хорошо, рядом фельдшер жил, молодой человек, умный: отходил он Алевтину. Раздел девочку, в теплую воду окунул, искусственное дыхание ей сделал, по попке нашлепал — выколотил из нее дыхание! И опять ожила Алевтина, и опять улыбается! Как ни в чем не бывало! Все так и ахнули! Еще больше ахнули, когда она ожила, чем когда умерла. Ведь умирают люди то и дело, а вот оживают «очинно даже редко», как говорит дед Мартемьян. Старушки, бывшие при том случае, сразу икону с красного угла сняли, благословили Алевтину, как святую. За сошедшую на нее благодать. Но фельдшер сказал, что это никакая не благодать, а просто счастливый случай, потому что Алевтина не совсем умерла, а просто остановилась в своей жизнедеятельности, ибо была у нее клиническая смерть. Механизм Алевтининого организма от глубокого холода остановился, как иногда часы от холода останавливаются.
Если б не тот фельдшер, Алевтина так бы насовсем и померла, потому что никто бы не догадался ее откачивать. Фельдшер в тот год только что учебу в Москве кончил, только что на Север приехал — современный и умный был человек. Он потом об этом случае статью в столичном журнале напечатал, даже Алевтинины фамилию, имя и отчество указал, даром что она еще грудным ребенком была. Ну и выпили, конечно, после этого чудесного оживления тоже немало — вместо суток трое пропраздновали. Прокоп в тот раз до сумасшествия упился, босиком в мороз по деревне бегал, кричал, что его порода бессмертна. Вот какой был с Алевтиной удивительный смертный случай! А теперь я вам расскажу про Володины случаи.
Володя умирал два раза. Первый раз он умирал, когда ему было пять с половиной лет. Прихватил его аппендицит, и повезли Володю на моторке в районный центр Еремеево, в больницу. Еле довезли Володю до Еремеева, всю дорогу он корчился в лодке на сене, боли были страшные, думали — вот-вот помрет.
В больнице его сразу на операционный стол положили, маску усыпляющую на лицо нацепили, но Володя и там продолжал корчиться от боли: не брала его маска, никак он не мог заснуть! Врачиха — здоровая такая женщина, толстая — уже резать ему живот начала, а Володя ей вдруг рукой знак подает, что еще не спит вовсе… И смех и грех! Врачиха, даром что женщина, басом на Володю закричала и новую маску на него напялила. Тут только Володя заснул. Да вдруг так крепко, что опять не как по-людски: операция закончилась, и живот Володе давно зашили, а он все не просыпается! Врачиха вокруг него бегает, кричит, санитары суетятся, а Володя труп трупом: дыхание остановилось и пульса нет вовсе!
Хотели уже в мертвецкую отправить, а он вдруг глаза открыл! И улыбается! Ну и досталось ему на орехи! И деду Мартемьяну, который Володю в больницу привозил, тоже досталось. Еле ноги потом из больницы унесли. Оказывается, и у Володи клиническая смерть была, слишком много он хлороформа наглотался, мог вообще не проснуться. Это первый Володин смертный случай.
А второй раз Володя чуть не умер, когда ему восемь лет стукнуло… Так его в тот год стукнуло, что тоже чудом живой остался.
Случилось это летом, в самую что ни на есть распрекрасную пору, в июле. И тоже, как ни странно, в Еремееве: такое уж это для Володи невезучее село! Гостил он в то лето у одной дальней Мартемьяновой родственницы, у одинокой древней старушки. Злющая эта была старушка, хотя очень в бога веровала.
Дед Мартемьян в то лето по каким-то своим делам в город Печору уезжал и попросил присмотреть за Володей. Старушка нехотя согласилась. Не любила она детей, да и весь век свой она, наверное, никого не любила, кроме своего бога, как часто бывает с такими вот очень верующими старушками. Володя — на что уж тихий ребенок — все время выводил старушку из себя. Что бы он такое ни сделал, все ей не нравилось. Принесет ли Володя подбитого грачонка домой, ужа ли притащит — все старушку из себя выводило.
В тот день, о котором идет речь, старушка с утра куда-то ушла, а Володя мельницу дома в избе мастерил: строгал, сидя на лавке, лопасти острым кухонным ножом. Ну насорил, конечно, на полу стружками. Да что ж в том страшного, если бы он их все равно потом подмел! Строгал он в избе, а не на улице, потому что на улице дождь начался: вот этот дождь-то и стал всему причиной, вернее, не сам дождь, а гроза… Дождь прихватил старушку, когда она к дому подходила, и влетела она в избу промокшая и уже злая. А тут Володя со своими стружками на полу ее еще пуще из себя вывел. Стала она ругаться на чем свет стоит! На улице дождь расходится да гром гремит все сильней, а в избе старушка! Долго она неистовствовала, а под конец говорит: «Забрал бы тебя господь на небо! Все бы на земле легче стало!» А Володя тоже не вытерпел — можно и его понять! — сказал он как бы про себя, но достаточно громко, чтобы старушка слышала: «А вас хоть бы черт к себе забрал!»
Нехорошо он, конечно, сказал, но и его понять можно: очень уж ему эта старушка надоела! После этих слов и случилось самое удивительное: только Володя так сказал и старушка еще рта не успела раскрыть, чтобы ответить, как вдруг страшный удар потряс всю избу! Это шаровая молния в горницу влетела сквозь стенку, вышибла старое бревно в углу избы — как изба-то не загорелась! — и влетела в горницу. Маленькая шаровая молния, величиной с кошачью голову… Старушка как стояла посереди горницы, так и повалилась. А Володя как раз в том углу сидел — молния его сразу оглушила, Володя даже сознание потерял и, падая, язык прокусил…
Когда он потом очнулся, молния еще по избе летала, и он смотрел на нее как очарованный, дрожа от страха; старушка ничком на полу лежала, а молния, покрутившись по избе, вскочила на печь: в мгновение ока край плиты, как стекло, оплавила — и в трубу улетела… Как она избу не сожгла и Володю со старушкой не убила, этого я уж вам сказать не могу! Да и никто не может! Потому что шаровая молния — одно из самых таинственных явлений природы. Только одно могу вам сказать: пощадила шаровая молния Володю, хотя язык у него потом еще долго заживал… А может, шаровая молния просто хотела старушку попугать… Кто знает! Старушка после того случая, конечно, присмирела. Только Володя у нее больше не жил. Дед Мартемьян не стал его от себя отпускать…
Вот какие были с Володей два удивительных случая, когда он чуть было не умер.
А теперь вот этот случай, когда Володя заблудился. «Если я теперь только выживу, — думал Володя во сне, — то больше никогда не умру! Буду жить вечно!»
Долго и крепко спал Володя в избе — весь день и всю ночь, а на рассвете встал, поглодал корочки и пошел вниз по незнакомой реке.
Пройдя километра три от избушки, он вдруг услышал песню. Кто-то пел! Голос доносился вроде бы откуда-то с верховьев: «Ландыши! Ландыши!» Володя весь вытянулся, напрягся, прислушался… Далеко еще был этот голос, очень далеко! В первое мгновение Володе захотелось бежать туда, на голос, вверх по реке, — как вдруг песня пропала…
«Это мне показалось!» — подумал Володя. Он сразу ослаб, взмок от пота, лег на траву, стал смотреть в небо. Прекрасное, высокое, пустое небо опять было чистым. «Пустое, как мой живот», — подумал Володя о небе. Он смотрел вверх пристально — странная была эта голубая пустота, там что-то двигалось! Он видел: в воздухе, пронизанном отражениями солнечного света, мелькали какие-то
Вот опять что-то белое, еле видимое пронеслось в воздухе над Володей — то ли далеко, то ли близко, — что-то белое, прозрачное, широкое… Вот еще! И еще! «Крылья! — подумал Володя. — Прозрачные крылья!» Небесная голубизна вовсе не была пустой. То и дело — казалось Володе — пролетали там какие-то существа, но различить можно было только движение полета, только еле видимые крылья.
Солнце широко и ровно подсвечивало это мелькание откуда-то снизу, из-за бескрайней тайги. Было еще рано. Мошкара уже вилась над Володей деловито и равнодушно. И Володю вдруг охватило глубокое, спокойное равнодушие. У него было такое чувство, будто он сливается с землей, с небом, с этим бесконечным танцем мошкары. Он растворялся во всем этом мире, в этой бесконечности, растворялся безвольно и бессознательно. Он себя уже почти не чувствовал. Ни рук, ни ног, ни живота. Ни даже голода в животе. Тянущее чувство куда-то ушло — наверное, в землю. И теснота в груди тоже исчезла, как будто в грудь вошло небо. Хотя ничего особенного он не ощущал. Только свои тихие мысли.
«Вот так и растворишься тут, — думал он, погружаясь глазами в голубую бесконечность. — И никто тебя не найдет. Ни дедушка, ни Алевтина, ни брат. Тишина».
И тут он опять услышал песню. Спокойную, явственную: «Ландыши, лан-ды-ши! Светлого ма-я привет!»
«Опять песня снится! — подумал Володя. — Почему человеку снятся песни? Брат Иван говорил, что это галлюцинации… как и те колокольчики на днях на хребте… Иван их часто слышал. Вот и я слышу…»
Галлюцинация все усиливалась, наполняя утренний воздух: «Ландыши, ландыши!» Нет, не галлюцинации это!
И вдруг заработал мотор! Два раза чихнул где-то совсем рядом и сразу же быстро-быстро забормотал, отскакивая многократным эхом от берегов, — скороговорка мотора сразу заполнила собой весь мир, пронзила Володин мозг, все его опять напрягшееся маленькое тело. Бормотание мотора отдавалось в каждой Володиной мышце, как электрический ток.
Он опять стоял на берегу во весь рост, глядя навстречу реке, навстречу течению, на высокие, поросшие темными елями берега, открывавшие реке выход на широкий плес.
Посреди плеса возвышался стройный остров, желто-зеленый, из песка и леса, остроносый с обоих концов, похожий на корабль. Остров делил плес на два спокойных рукава.
Солнце привстало над краем леса, бросило сноп лучей, и открытый плес ослепительно ударил в глаза Володе расплавленным в воде оловом… Володя прикрыл глаза ладонью, — из-за темного, почти черного мыса выскочила лодка, оглушив плес раскатистым и звонким голосом мотора.
Человек сидел на моторе! Живой человек! Первый за долгое время! Страшно знакомый черный силуэт поразил Володю. Прокоп! Отец Алевтины! Это был он.
— Дядя Прокоп! Дядя-а! Дяденька-а-а! — закричал Володя, прыгая на высоком берегу и размахивая руками. — Это я! Володя! Дяденька-а-а! Помогите!..
Человек в лодке вскинул голову, не выпуская из левой руки руль, потом заглушил мотор и встал… Голубой дымок взвился над мотором в золотой воздух. Стало тихо. Лодка быстро приближалась к Володиному берегу, беззвучно рассекая поверхность реки, оставляя за собой гладкие веерообразные волны.
— Володя, что ль? — крикнул Прокоп, приглядываясь.
— Я это! Дядя Прокоп! Я, Володя! Заблудился я! — Володин голосок восторженно всхлипывал.
— Вона что! — удивленно протянул Прокоп. — Сапромат тебя задери!
Мотор молчал, и разговор взрослого и ребенка четко прозвучал в солнечном воздухе.
Володя с колотящимся сердцем бросился вниз с обрыва. Камни и земля сыпались из-под ног, обгоняя Володю, громко плюхались под обрывом в воду. Володя шагнул навстречу лодке, остановился в реке. Он увидел, что Прокоп широко улыбается. И Володя улыбнулся… слабо улыбнулся… Вдруг Прокоп резко наклонился, выхватил из лодки веревку и стал наматывать ее на стартер, потом вскинул голову, выкатив на красной жилистой шее кадык, взглянул на стоявшего в воде Володю быстро, свирепо.
— Иди за папкой и мамкой! — зычно крикнул Прокоп. — Иди за ними! Мертвец ты! По тебе уже поминки справили!
Прокоп вдруг захохотал, надуваясь кровью, дернул веревку, — мотор взревел, лодка подпрыгнула и понеслась, рассекая воду, вниз, по рукаву, — мимо острова…
Володя, как пьяный, опустившись на четвереньки, медленно вполз по обрыву на берег, упал ничком в траву. Он лежал недвижимо. Звук моторки быстро затих вдалеке, за таежными изгибами реки…
…Долго Володя ничего не чувствовал и не слышал, а потом вдруг услышал он голос дедушки и увидел себя с ним и с братом дома, в избе, за столом. Весело смотрит на Володю дед Мартемьян.
— Люблю я тебя! — говорит он ласковым голосом. — Потому что ты маленький! И потому что на меня похож! Глаза твои люблю синие! И волосы белые! Головку твою люблю умную!..
— Нет, на меня он похож! — перебивает брат Иван, охватывая Володю руками и поднимая его в воздух. — Люблю я эту головку смышленую и ручонки ловкие! Хочу, чтоб держали они штурвал самолета! Чтоб летал Володя по всему свету, как сокол!
— Я на Луну хочу! — говорит Володя.
— И на Луну полетишь! — кивает Иван. — Да что там Луна, когда найдутся тебе планеты поинтереснее. С чудными людьми, да зверьми, да травами исполинскими!
— Не забывай, что ты Володимир! — говорит дед Мартемьян. — Будешь ты, Володечка, миром володеть! Люблю я тебя! — и обнимает Володю, целует, щекочет его кудрявой бородой.
— И я его люблю! — улыбается Иван. — Потому что он на нас похож, только еще лучше!
— И я вас люблю! — громко говорит Володя со слезами в голосе. — Люблю я вас всех! Люблю! И уходить от вас не хочу! — И тут Володя закричал долгим звериным воплем, эхом отдавшимся в тайге…
…
А последние дни и ночи вдруг стал чувствовать себя смутно, какая-то тяжесть в затылке и слабость во всем теле. Спать стал последние ночи плохо, а когда спал, то и сон ему был не в отдых, потому что и во сне мозг работал. Внучок ему что-то все снился: Володечка. Вот и сегодня ночью тоже. Снилось ему, что Володечка у него на коленях сидит, а он ему сказки рассказывает. Про Яг-Морта. И про Яг-Мортов курган в тайге. И про человека без головы. Но странно — человек этот самый без головы оказывался во сне вовсе не зырянином, а сыном, Володиным отцом.
Неприятно это было Мартемьяну и вызывало у него тревогу. И еще то было неприятно и вызывало тревогу, что Володя ему все голенький являлся: беленький, бледненький… А это нехорошо, когда человек во сне голый! Не иначе к болезни. А снам Мартемьян верил, не то что некоторые. Сны часто открывали ему разные тайны про людей да и про самого себя тоже. Сам себя иногда Мартемьян через сны познавал, свои желания затаенные. Вот и сейчас — хотелось ему домой спуститься, в деревню, в которой он внука одного оставил, хотелось вернуться, хотя работы было по горло: скоро дождей ждать, спешил Мартемьян с сеном. Ставил стога по-над берегом, подпирая небо. Тяга домой и открылась ему через сны — днем столько было работы, что и думать некогда. И особенно волновал его внучок: не к добру все это…
— Люблю я тебя, Володечка! — вслух сказал вдруг дед Мартемьян, глядя в окно.
В последнее время дед Мартемьян часто разговаривал сам с собой, сам того не замечая…
Окно в избушке было крохотное, квадратное, в окне две рамы, и внизу, между стеклами, темнела сдавленная с двух сторон высокая серая подушка — дохлые сухие комары: они скапливались уже много лет, и дед Мартемьян не выгребал их, потому что было от них теплее. Дверь в избушку тоже маленькая, тяжелая, обитая лосевыми шкурами по той же причине — от холода. Сейчас дверь приоткрыта, падает в нее широкая — от пола до потолка — солнечная полоса.
Сквозь эту золотую стенку, в которой весело плясала живая мошкара и которая делила избушку по диагонали на две части, — сквозь эту золотую прозрачную стенку и смотрел дед Мартемьян в окно, на противоположный берег, видя его как в тумане из-за солнечной этой полосы и из-за того, что думал о Володе…
Дед сидел на кровати свесив ноги и сдвинув в сторону подвешенный к потолку белоснежный марлевый полог, куполом закрывавший кровать. В избе было очень чисто, как будто здесь аккуратная женщина прибиралась, хотя все делал сам дедушка: большая русская печь в углу побелена, лавки, стол, полки и пол выскоблены охотничьим ножом добела. На полу большая медвежья шкура. Под потолком вдоль стен висят пучки лечебных трав, собранных в тайге. В большой раме под стеклом новые и старые фотографии — и молодой Мартемьян с женой, и Володя с братом Иваном, маленькие, в длинных белых рубашках до пят, и уже большие, возле Иванова вертолета, и покойные Володины родители на фоне какого-то сказочного парусника со спасательным кругом на первом плане — дутый круг, который так и не спас их в этой жизни! — и бородатый геолог с орденами на груди, и еще кое-кто из односельчан.
Снаружи тоже висела медвежья шкура, только новая, распятая на гвоздях — на задней глухой стене, смотревшей в тайгу. Избушка стояла у самого края таежной чащи наполовину под куполами сосен. Единственным окошком она смотрела на юг, через Илыч, который делал здесь крутой поворот. Дверь же избушки выходила на восток, где находился сейчас Володя:
Он сидел на кровати и смотрел сквозь луч солнца прямо перед собой — туда, куда уходила от избы тропинка: через влажный болотистый луг, а потом по гальке к воде. На противоположном берегу тропинка опять выныривала из воды и карабкалась вверх по обрывистому склону, чтобы бежать дальше вниз по течению правым берегом Илыча.
Стояла в воздухе нетронутая утренняя тишина, когда ветер еще молчит, а одинокие птицы ее не нарушают, только подчеркивают своим цвеньканьем.
Молчали редкие розовые облака над избушкой, молчали сосны и травы, молчала река, струившаяся здесь по глубокому, темному руслу.
Мартемьян хотел было встать, вскипятить воду и заварить настой болиголова — он уже сделал движение, да замер.
Он услышал, как по тропинке бегом приближаются к избушке чьи-то легкие, как бы детские шаги: сначала громко по гальке, потом мягко по траве… В тот же момент он почувствовал,
Дед Мартемьян, не помня себя, вскочил, распахнул дверь: снаружи было пусто и тихо. Он обежал, тяжело дыша, избу —
…А Володя встал и шел качаясь в ту сторону, куда скрылся Прокоп. Маленькая это была река, вдоль которой Володя сейчас шел, не похожая на Илыч.
«Но раз Прокоп по ней спускается, должна она в Илыч привести», — утвердился в своих мыслях Володя.
Ставную сеть он увидел еще издали, подходя к этому месту. Лежал там поперек реки какой-то каменный Великан. Словно навзничь упал Великан и так окаменел: выгнув над рекой одно колено, опустив другую ногу на дно, а тело его и голова заросли лесом. Где-то там, среди елей, угадывались его грудь и раскинутые по берегу руки.
Река веками обтачивала выступавшее из воды Великанье колено, перекатывалась через утонувшую голень; в пасмурную погоду, когда нет солнца или когда на это место падала тень от верхушек деревьев и река в тени становилась прозрачной, тогда — если приглядеться — можно было угадать в желтоватой толще воды на речном дне щиколотки и ступни Великана.
Поделиться книгой: