Помоги проекту - поделись книгой:
Только ветер шумел всю ночь, и Володе казалось, что приносит он издалека успокоительный голос Илыча: «Не трусь, Володя! Утром найдешь тропу! Потерпи до утра!»
И муравьев вспомнил Володя, которых видел во сне в начале пути. Главного Муравья вспомнил. Но Володя гнал его от себя. Гнал прочь — в темноту, от яркого костра…
На самом рассвете Володя опять проснулся — от странного крика: «У-о-о!» — кричал кто-то в тайге низким голосом.
«Что такое?» — подумал Володя спросонья, а потом понял: лось это кричит. Крик его был похож на стон, и на жалобу, и на призыв.
Стон кружил вокруг поляны, подходил ближе, а потом опять удалялся… Это бык лосевый — сохатый — искал себе в тайге невесту. Потому что — знал Володя — подошло время лосевых свадеб.
Бродит сохатый в это время по тайге злобный, с налившимися кровью глазами, трясет бородой, громко нюхает храпом землю — ищет следы своей суженой — и стонет густым басом: зовет скорей повенчаться.
Самка тоже ищет его, но она скромна — не бежит на зов жениха сломя голову, застенчиво прячется в чаще, только иногда нежным фырканьем выдает себя — мол, подходи, вот я!
Бывает, что отыщут ее сразу два жениха. И если один из них не струсит, не убежит позорно от более сильного, то начинается между ними бой… Страшные это бои! Дедушка видел.
Невеста рядом — в кустах где-нибудь — ждет, волнуется: кто победит? И когда затрубит победитель — над трупом ли поверженного или просто один, вослед убегающему трусу, — выйдет невеста, игриво переступая ножками, рисуясь своей красотой, выйдет на свет, чтобы стать женой победителя.
Обо всем этом дедушка часто Володе рассказывал. Как вообще он обо всем ему рассказывает — обо всей жизни таежной: и о семге, и о хариусе, и о медведях, и о разных прочих лесных обитателях, вплоть до самых крохотных мошек, — обо всех, которых давно уже признает Володя своими братьями. Это дедушка Володе такую мысль внушил. «Братья все они наши, — любит повторять дед Мартемьян. — Жалей их, Володечка! И никогда не убивай никого зазря».
Прислушался Володя: лосевый стон потерялся вдали, умолк. И ветер в вершинах заснул. Или умчался куда-то. И комаров не было — тоже уснули.
В сереющем предрассветном воздухе, утопая в белой заводи тумана, посреди поляны стоял таинственный курган перед Володей: то ли чум древний, сказочный, то ли могила зырянская, то ли просто земляной холм. Не обошлось тут, однако, и без человека — на то явно указывали цветы иван-чая. О ком грустит здесь этот цветок? Не о Яг-Морте ли — Лесном человеке, колдуне несчастном?
— Пойду-ка я враз на рассвет! — сказал Володя. — Все равно впереди хребет долж
Володя пошел в сторону света, брезжущего за стволами деревьев. Он шел уверенный, что тропа скоро найдется. Он чувствовал, что почва поднимается в гору — в гору ползут кусты, и трава, и деревья поваленные, и стоящие деревья в гору идут. И неясная полоса горизонта впереди, угадываемая на границе тени и света, поднялась выше: это впереди хребет Иджид-Парма…
Тропа действительно вскоре нашлась! Под ногами! Быстро повела она Володю вперед, вверх, — вскоре он уже лез на крутой лесной склон, заваленный буреломом. Тропа то ныряла под стволы деревьев, то в траву, то в кусты, но Володя теперь держался за нее глазами цепко!
Попадались ему несколько раз по сторонам муравьиные кучи. Стояли они, усыпанные ржавыми листьями, и мельтешили от тысяч копошащихся муравьев, ползущих своими собственными тропками и ходами вверх и вниз. Но малюсенькие они все были, не то что во сне! Володя наклонялся, смотрел, как муравьиные толпы гуськом перебегают дорогу, не обращая на него внимания. Они были заняты своим делом: тащили вдвоем, и втроем, и поодиночке какие-то веточки, листочки, сучки, хвойные иглы. Готовились муравьи к зиме, запасали добро, как всякий хороший хозяин. «Где их Главный? — подумал Володя. — Сидит, наверное, в муравейнике, в своем кабинете. Командует оттуда!»
Володя осторожно переступал через муравьиные колонны, стараясь никого не раздавить, и карабкался дальше вверх.
По другую сторону невидимого еще хребта, чувствовал Володя, карабкается солнце ему навстречу. Тоже ему нелегко небось, солнцу, — кажинный день ходи и ходи по небу, перепрыгивай горы, шагай через моря, и все время оно одно да одно, без всяких тебе помощников! Зимой время есть отдохнуть, а летом — сплошная бессонница в долгой этой ходьбе до осени. И не жалуется ведь солнце, не падает — идет, и светит, и греет! Всему на земле!
Володя карабкался на хребет с одной стороны, а солнце с другой, и перед каждым из них — чем выше на хребет — редели деревья, все карликовей становились кусты березы и можжевельника, все чаще высовывали из-под земли свои наморщенные или разглаженные лбы, в удивительно разных прическах, любопытные камни.
Все ярче сияло небо и все выше — от редеющей тайги и встающего солнца. И наконец вышел Володя на Иджид-Парму, и солнце вышло, и вот они встретились — мальчик и солнце, оба улыбающиеся друг другу…
Володя смотрел на солнце и думал о брате Иване. Как часто встречали они вместе это солнце над Уральским хребтом, над заснеженными вершинами и синими трещинами ущелий, над зелеными речными долинами, над крутыми перевалами, с одними только им да оленеводам известными тропками, над круглыми цирками с прозрачной зеленой водой, в которой плавают айсберги! В этих цирках зарождаются реки по обе стороны Урала — бассейн притоков Оби в Азии и бассейн притоков Печоры в Европе… В этих заповедных, недоступных простому пешеходу цирках они даже купались! Ох и холодная в них вода! Недаром в ней огромные глыбы айсбергов никогда не тают! Володя выдерживал в этой воде пять минут, а брат Иван целых десять! Брат Иван говорил, что если сверзишься в такой цирк с вертолетом — во веки веков не сгниешь! Вмерзнешь вместе с машиной в ледяной айсберг, как в кусок стекла, и будешь в нем за рулем сидеть как в музее! Вечно! «И если наука того достигнет, — смеялся Иван, — то смогут тебя оживить через тысячу лет — и будешь ты тогда жить при коммунизме! Тогда уж точно на всей земле коммунизм будет, — говорил Иван, — и можно на коммунизм тогда поглядеть…»
Часто они так беседовали на нехоженом каком-нибудь лугу, возле вечно холодного цирка, на мягкой зеленой травке, у затихшего вертолета. А потом опять взлетали на нем в небо — к солнцу — и летели вместе с солнцем, его дорогой.
«Когда я на вертолете летаю, — говорил, бывало, Иван, — да на своих пилотов смотрю, верю я, что коммунизм не за горами… Или когда я в небе рядом с солнцем лечу! А когда я к вам в деревню прилетаю да с вертолета сойду и пьяного Прокопа на улице встречу — бессмысленного да босого, — коммунизм сразу от меня далеко уходит: вон за те горы!»
Смотрит Володя на синие Уральские горы над кудрявой тайгой, на белые прожилки в невидимых отсюда ущельях, где вечный снег блестит, где солнце перед рассветом прячется, — и кажется Володе, что это коммунизм не хочет оттуда выходить, пока есть на земле такие вот люди, как этот Прокоп…
Володя вздохнул. Он взглянул на плешивую, невысокую гору Эбель-Из. Позади нее темной, еле заметной складкой в зеленой шкуре лесов угадывалось невидимое русло Илыча. Завтра — на пятый день пути — будет Володя в избушке! Дедушка преодолевал этот путь за трое суток, но на то он и дедушка, старый охотник, ходок бывалый! Он ведь идет быстро и почти в дороге не спит. А Володя — пять дней, тоже неплохо. Куда спешить! Переночует еще раз — и завтра будет на месте.
Володя повернул к югу и пошел искать тропу, где она сворачивает с хребта на восток. Здесь, на вершине, тропа исчезала, потому что спина хребта была усыпана темной, позеленевшей щебенкой — каменной трухой — и мелкой галькой, с разбросанными тут и там гранитными глыбами. На камнях тропа всегда исчезает — что на хребте, что на берегу, камни следа не держат. Здесь, на хребте, камни выглядели совсем по-другому, нежели у реки. Здесь они острые, угловатые — что щебенка под ногами, что торчащие глыбы, темные, розовато-сине-зеленые, с угловатыми, острыми краями, выветренные. Поверхность камней шершавая, покрытая мохом или узорами присохшего лишайника. А на реке камни чистые, гладкие, нежные — и все голые. Потому что они там все время купаются. Даже те, что на берегу лежат, они ведь тоже купаются весной, во время паводка. Да и осенью, когда реки от больших дождей из берегов выходят. Речные камни, покрытые мохом или водорослями под водой, все круглые, скользкие. Река веками обтачивает их, шлифует собой и друг о друга. Волочит их по дну. Оттого и зовутся они валуны. Речные камни обтачивает вода, а горные — ветер, оттого они так не похожи.
Но все они родственники, эти камни. Разная у камней жизнь, разная судьба, как у людей. Бывают же среди людей и негры, черные, и монголы, желтые, и русские, белые, — а все они родственники! Так же вот и камни — речные, горные, долинные: одна семья. Так думал Володя, стуча по камням палкой.
«Поесть бы надо, чаю попить», — еще подумал Володя. Сейчас он спустится, найдет родник и заварит себе чаю. Надо только спуститься, а то здесь ни воды для чаю, ни дров для костра.
Он опять подумал о дедушке: завтра они вместе будут чай пить! Любит дедушка чаи гонять! И Володя любит. Володя дедушке сам чай заварит, потому что умеет, — никто так не умеет дедушке заваривать чай, как Володя. «Завтра!» — подумал Володя, даже сказал для себя вслух:
— Завтра!
Он уже видел, как входит в избушку — без стука, неожиданно. Пройдет он по краю прибрежного луга — по-за деревьями, на краю леса, чтоб дедушка его из окна не заметил, — и неожиданно откроет в избушку дверь! Хорошо бы войти в избушку рано утром, когда дед еще спит… Но к утру Володя уже не успеет. Ночью не стоит идти. Лучше выспаться. Куда спешить-то! Все равно завтра на месте будет. Да и вечером тоже неплохо прийти. Днем дед куда-нибудь на Илыч уйдет. Семгу ловить или сено ворошить. Ставить по берегу копны, подпирая стожарами[1] небо. А вечером он будет чай пить, глядя в окно, на реку. Тут и Володя откуда ни возьмись: «Здравствуй, деда! А вот и я!» — «Откуда ты взялся?! — удивится Дедушка. — С Иваном прилетел? Что-то я вертолета не слышал! Глухой стал!» — «На своих я прилетел! — скажет Володя. — Скучно без тебя-то, вот я и прилетел!»
Удивится дедушка, обрадуется! Ну, может, и покорит немного — за самоволие. Но это только для виду. Ведь Володя уже не раз один в тайгу уходил: и за грибами, и за ягодами. И по Илычу на дедушкиной лодке, на моторе, Володя один плавал. Не так далеко, правда, но все же… Не очень-то и близко — в соседнюю деревню, например… Но так далеко, как сейчас, Володя никогда еще не отлучался. Удивится дедушка, обрадуется, возгордится внуком: «Мужчина, — скажет, — настоящий ты вырос, Володечка!»
Так Володя шел и заранее торжествовал, переживая свой внезапный приход в разных милых подробностях. Это, конечно, была ошибка — заранее торжествовать. Потому что не говори «гоп», пока не перепрыгнешь… Никогда не следует торжествовать свою победу заранее. Но… но не будем за это очень винить Володю! Ибо все люди эту истину знают, все — даже очень опытные и умные и даже ответственные люди, — однако и они часто торжествуют свои победы заранее. А потом жалеют об этом. Но так уж устроен человек, и ничего тут не поделаешь…
Пока Володя шел, он все время слышал слева, по склонам, звон колокольчика, как будто бродит там лошадь или корова с колокольчиком на шее. Ходит животное, щиплет траву — и колокольчик звенит! Вот как сейчас — то громче, то тише… Но Володя только улыбнулся: знал он, что это галлюцинация. Это ветер в камнях поет, а кажется, что колокольчик… Хитрый этот ветер! Это он хочет запутать Володю: думает, что Володя пойдет искать корову или лошадь — и с тропы собьется! Но не такой дурак Володя, пусть ветер не думает! С тропы он Володю не собьет!
И вот запах гари тоже — опять принес ветер запах гари… Вроде бы костер неподалеку горит. Но это не костер — это ветер принес откуда-то издалека запах лесного пожара. И тогда, когда Володе показалось, что речная радуга горелым пахнет, это тоже ветер принес вместе с брызгами запах пожара…
В это время Володя — как-то незаметно для себя — вошел в огромную тучу комаров над хребтом. Туча поднималась высоко вверх и тянулась вперед по хребту чуть ли не на километр — даже небо посерело! Володя прошел несколько шагов и остановился: трудно было идти — в такую комариную метель он попал! Густые тучи комаров, закрыв небо и солнце в небе, плясали над хребтом как сумасшедшие! И не обращали на Володю никакого внимания. Они вовсе не кусались, заметил Володя. Диметилфтолатом он сегодня не мазался — шел с утра так, и вот пожалуйста: стоит он в густой туче комаров, и они не кусают! Пляшут только как оглашенные вокруг него, забиваются в глаза, лезут в рот, в нос, в уши…
Что у них — праздник, что ли, какой? Или с ума они все посошли? И вдруг вспомнил Володя — свадьба это у них, у комаров, такая сумасшедшая! Она ведь у комаров всеобщая бывает, говорил дедушка, как у разных других мотыльков и мошек тоже бывают такие свадьбы. Собираются тогда тысячи и тысячи крылатых невест и женихов в воздухе — где-нибудь над открытым местом — и пляшут и веселятся, забыв обо всем на свете. Хоть из пушек по ним пали — они только о своей свадьбе тогда думают. «Всегда бы они эту свою свадьбу играли, — подумал Володя. — Хорошо бы нам было! Не кусали бы они нас! Но свадьбы такие недолги, как всякий праздник».
Есть такие мотыльки, еще сказывал дедушка, поденки называются, так те, как только родятся, сразу себе такую свадьбу над землей устраивают — над рекой, как правило, — летят они белыми тучами, густым мягким снегом, тоже как метель, и тут же, справив свою свадьбу, падают наземь, откладывают яички будущих поколений — и умирают! Они родятся и живут один только миг — ради короткого праздника, ради свадьбы!
«Бывают же такие бедные мотыльки, легкомысленные!» — подумал Володя. Он пробирался в миллионокрылой туче пляшущих комаров — воздух наполнен был бесконечным сипением комариных крыл, — все время зажмуриваясь, зажимая ноздри, втянув голову в плечи, отплевываясь, пока не выбрался из этого комариного праздника. Володя нашел тропу, сворачивавшую с хребта вниз, и пошел по ней, окунаясь в тайгу, как в море — на самое дно. Под хребтом среди деревьев комаров тоже не было — собрались все там, наверху.
«Обычно такие комариные свадьбы бывают в июне, а сейчас август, — странно! Наверное, оттого, что такая жара в этом году. Видно, комары себе еще одну, внеочередную свадьбу устроили! Разгулялись! Ну и слава богу! Пусть веселятся. Жидкость свою антикомариную сэкономлю!» — подумал Володя.
Он опять шел под зеленой кровлей, в тени, в прохладе, ища глазами родник. Скоро он нашел его — вода била ключом в небольшом круглом кратере под камнем, на дне кратера танцевал песок — серебристые пузырьки воздуха поднимались оттуда вверх и лопались на тихо бурлившей поверхности прозрачной воды, переливавшей через край и бежавшей дальше вниз по траве и камням, покрытым железной ржавчиной. Вокруг родника буйно разрослись ярко-зеленые подушки мха, покрытые темно-золотыми стрелками кукушкиных слез, а еще густой высокой травой и пышными лопухами, тоже яркими, ядовитыми.
Володя сначала лег в траве на живот, приникнув к живой воде, и долго пил, глядя на свое призрачное, колыхающееся в глубине родника отражение. Он пил долго, маленькими глоточками, потому что вода леденила зубы. Когда он отрывался от родника, пережидая ломоту в переносице, с лица его громко падали в воду серебристые капли. Потом он встал, сполоснул и наполнил водой котелок. Собрал хворост, поджег, приладил над огнем котелок с водой на толстой сырой осиновой палке с рогулиной на конце, воткнутой острым концом в сырую мшистую землю, косо над оранжевым пламенем, — и стал ждать, пока закипит вода.
Он сидел и смотрел на пляшущее пламя и вокруг: на убегающую вниз, в темную чащу, тропу, на темные узоры деревьев на фоне светлого неба, где медленно шагало солнце, на пробивающиеся сквозь еловые лапы и березовые кудри тонкие пляшущие золотые лучи, игравшие промеж стволов солнечными зайчиками на земле — прелой, усыпанной красными, желтыми и черными бархатными листьями, хворостом, шишками, гнилушечной трухой.
Вода в котелке быстро закипела. Володя осторожно снял его, поставил на мшистую подушечку, насыпал в дымящую воду горсть черного чая — размешал его веточкой. Чаинки в котелке закружились, отдавая воде цвет и запах. И, кружась, оседали на дно, оставляя сверху темную пену, — вода потемнела, стала темно-коричневой, почти черной. Володя бросил в нее горсть сахару, тоже размешал его, потом достал кружку, и хлеб, и полиэтиленовый мешочек с солеными хариусами.
Вкусно — соленый хариус со сладким чаем! Володя нарезал рыбу ножом поперек, отрезал хлеба, зачерпнул чаю, обтерев кружку тряпочкой, подул оттопыренными губами, отхлебнул, обжигаясь, горьковато-сладкий душистый глоток и сразу закусил соленым — и хлебом…
Видели бы вы этого маленького лесовичка в тихой, разноцветной таежной чаще! Как он сидел, скрестив на моховой подушке ноги, и пил, и дул на чай, и щурился от удовольствия, и жевал облизываясь, и вздыхал от тихой радости, и глядел мягкими синими глазами в удивленно и преданно смотревшую на него невидимыми взорами лесную чащу!
Потом Володя опять шел — не спеша, спокойный, думая о дедушке, о тихой чистой избушке деда с белым, выскобленным полом, со смолистыми бревенчатыми стенами, в которых торчит между бревен сухой желтый мох, с маленьким, то голубым, то черным, то золотым, окошком на реку, с кроватью — дедушкиной и Володиной — под высоким, до потолка, белым марлевым пологом от комаров, с белой, побеленной глиною и разрисованной глиной же большой пузатой русской печкой. Шел и думал о маленькой бане на берегу, возле самой воды, в которой они с дедушкой непременно сразу же напарятся, а потом будут нырять с прилипшими к телу березовыми листиками в холодные воды Илыча — прямо из облаков горячего пара в облака ледяных брызг над маленьким речным порогом с холодно-кипящей водой, от которой так захватывает дух, что легкие замирают — останавливаются, и сердце останавливается, и мгновенно застывает разгоряченная кровь! Шел Володя и думал, как пойдут они с дедушкой сено ворошить и семгу из сетей вынимать, и как они ее потом жарить будут, жирную, розовую, и солить, а если икрянка попадет, и икру солить будут. И как они с дедушкой по ягоду пойдут — по клюкву на болота и по грибы на вырубки, в яркие чащи, — думал о всех этих простых человеческих радостях, даже не думая о том, что это простые и великие радости, которые не каждому в этом мире даны. Думал о них просто потому, что любил их, жил ими. Он думал еще о том, что скоро зима — пушистый снег хлопьями в воздухе и сугробами на земле и синий лед на реке, по которому он будет бегать на коньках в короткие серенькие зимние дни: И о школе он тоже подумал, и об Алевтине, что опять будет сидеть с ней рядом на первой парте в теплой, маленькой зимней школе и играть на переменках в салочки. Он с удовольствием подумал о том, как будет с Алевтиной смотреть вечерами в школе телевизор — разные передачи из Москвы по системе «Орбита», и делать уроки возле замерзшего пальмами окна в теплой избе, когда за стеной и в трубе поет вьюга свою бесконечную зимнюю песню…
Так он шел и думал о разных приятностях, и мысли его шли с ним в ногу, обегая в тот же миг огромные расстояния — во времени и в мире — по всей земле… Так он шел до ночи, а потом лег спать.
…Главный Муравей — откуда ни возьмись! — вытер мокрое, распаренное лицо — так стало жарко; он сидел рядом с Володей, черно-красный, с головы до ног блестящий от пота.
— Ну, как, ты доволен? — спросил он важно. — Костер получился на славу! Посмотри!
Действительно, такого костра Володя сроду не видал! Ворох сухих деревьев громоздился под самые облака и, подожженный снизу, разгорался все сильней — с шумом и треском…
— И когда вы это натащили? — удивился Володя.
— Хе! Нам это раз плюнуть! — усмехнулся Главный. — Нас — муравьев — почитай, тыщи: каждый деревяшку притащит, вот и целая гора! А если по две деревяшки?
Деревяшками он с презрением называл огромные ели и лиственницы — таежный сухостой. Костер был сделан с умом, в этом муравьям не откажешь: деревья сложены аккуратно, комлями кверху. Все костровище по форме напоминало муравейник.
— Спасибо вам! — поблагодарил Володя и осторожно добавил: — Только… уж очень жарко!
— То есть как? — обиделся Главный. — Для тебя же старались! Чтоб теплей было! Сам же просил…
— Просил? Что-то не помню, — удивился Володя.
— Как же так? — в свою очередь, удивился Главный. — Вчера, перед рассветом, когда иней выпадал — в тумане у кургана, помнишь? Ты еще сказал: «Хорошо бы костер! Поярче! Да спешить надо!»
— Так это же я про себя подумал! Как ты узнал?
— Я, брат, все твои мысли знаю! — с гордостью сказал Муравей. — Для меня это тоже пара пустяков! Видишь антенны? — Он дотронулся вилообразной лапой до своих длинных, членистых усиков. — Этими антеннами я и ловлю твои мысли!
— Я думал, антенны только на заводах делают, а что это — просто усы!
— Ничего в жизни не бывает просто! То, что вы на заводах делаете, все давно уже сделано! Природой сделано! А то как бы мы, муравьи, разговаривали? Как бы я приказы отдавал? Голоса ведь, у нас нету!
— А с тобой… как же мы сейчас разговариваем?..
— Так то же в мыслях! Беззвучно… Разве ты не чувствуешь? Вот я буду говорить, а ты слушай…
Володя прислушался, глядя на Муравья… И действительно, хотя Муравей весело двигал челюстями — произносил целую речь, — в воздухе слышен был один только шум разгоравшегося костра, становившийся все громче и громче… Но Муравья Володя тоже отчетливо слышал! Он
Жара между тем становилась все невыносимей.
— …Глядя на этот костер, — говорил Муравей, — ты поймешь, что могут сделать тысячи, даже миллионы. Захотел ты иметь теплую ночь — пожалуйста: вот тебе теплая ночь! Даже жаркая! Тысячи муравьев это сделали — все тысячи как один муравей! И все ради тебя! Чтоб тебе теплей идти было!
— Да, но вы немножко того… — «перестарались» хотел сказать Володя и вдруг проснулся: на лицо ему упал с неба раскаленный уголек!
Володя вскочил в ужасе — он увидел, что Муравей исчез и рядом пылает тайга! Вокруг было светло, хотя утро не наступило: прыгали гигантские тени и языки огня, вздымался дым черно-рыжими клубами до бездонного невидимого неба, летали искры, и, как сто тысяч лосей, ревел огонь! И Володя кинулся бежать…
Сколько он так бежал и долго ли, в какую сторону, Володя ни в тот момент, ни после, ни сам себе, ни дедушке — никому толком рассказать не смог.
Очнулся он днем — была жара, пахло гарью, но пожар был уже далеко, — очнулся разбитый, голодный. Хватился сумки — а ее не было! Ни удочки, ни сумки! Спички, посуда, соленые хариусы, хлеб — все где-то там сгорело, подвешенное на дереве… И ножа не было.
Незнакомое открытое место было вокруг — поросшее редкими елочками и березками, усеянное камнями в человеческий рост, совсем незнакомое место, затянутое сверху белесой пеленой облаков. Опять вились над Володей комары и опять кусались, но диметилфтолата уже не было, и Володя, даже не отмахиваясь — бесчувственный к комариным укусам, пошел вперед, как ему казалось — к востоку, где светлей облака… А может, он и не к востоку шел — солнца не было видно, ветер куда-то дул, принося запах гари, и Володя пошел вместе с ветром, тупо глядя по сторонам.
Потом Володя вдруг увидел свой давешний — первый — муравьиный сон, увидел его наяву — перед собой на земле: муравьиную кучу, и перед ней муравьи — концентрическими кругами, увидел как бы в перевернутом бинокле — в сто раз уменьшенное. Тот же был муравейник, и те же перед ним муравьи в трех концентрических кругах, и в центре их — в окружении двенадцати стройных муравьев-офицеров — Главного Муравья. Все было точно таким же, только крошечным, а Володя — на высоких, как столбы, ногах, обутых в огромные грязные рваные кеды — одни клочья, — которые еле держались на ступнях. Володя стоял над своим сном, как страшный Великан.
— Все заседаете? — сказал Володя охрипшим голосом. — Вот я вас сейчас… — Он поднял ногу, но почему-то не ударил по муравьям, а медленно отошел в сторону и побрел дальше…
Привел Володю в себя серенький зайчик. Зайчик лежал под огромным лиловым валуном — маленький, серенький. Володя пригляделся и увидел вдруг, что зайчик дышит и смотрит на Володю огромными выпуклыми глазами, но не двигается. Увидел Володя, что зайчик весь обгорел — усы обгорели, и ресницы, и на боках, тяжело поднимавшихся с каждым вздохом, вздувшаяся от ожогов голая кожа… Тут-то Володя пришел в себя. Жалко ему стало этого зайчика, еще жальче, чем самого себя.
Володя медленно стащил грязную, обгоревшую куртку, снял рубаху, тоже грязную, и оторвал от нее подол. Он постирал подол в ручье, выжал его, положил на валун. Зайчик все смотрел на Володю печальными глазами, не двигаясь, тяжело дыша. Он внимательно наблюдал, как Володя ползает по земле на коленях, осторожно срывая с моховых подушек желтоватые споры. Потом Володя вернулся к зайчику, снял с валуна влажный тряпичный жгут, сел рядом.
— Лечиться будем, — сказал Володя с улыбкой, и зайчик моргнул обгоревшими, без ресниц, веками.
Володя развернул влажный жгут, оторвал от него несколько полос, сложил, потом размял в ладонях споры и насыпал на тряпочки.
— Лежи тихо! — приказал Володя, хотя заяц и так слушался.
Приложив к его ранам влажные тряпочки с прилипшими спорами, Володя забинтовал зайчика, осторожно приподнимая его, тщательно перевязал все раны, потом опять положил зайчика под камень и встал.
— Лежи тихо, — повторил Володя, — а когда пойдешь, не стряхивай повязки… Ну, пока!
Володя помахал рукой, надел куртку и пошел. Ему как-то легче стало после этой операции. Он пошел вдоль ручья.
Сейчас он впервые и ясно подумал о том, что заблудился. Главный Муравей оказался прав. Заблудился Володя окончательно, и где он сейчас, он не знал. Какую-то реку он переплывал ночью. Где теперь Илыч — справа ли, слева ли, сзади? Куда бежит этот ручей? Небо было желтым, облака плотные — глубоко запрятали солнце.
— Надо Илыч найти! — громко сказал Володя. — Или еще какую реку. Буду по ручью идти.
Он долго шел, и когда впереди блеснула река за кустами тала, прибавил шагу. Через несколько шагов он увидел на той стороне реки избу и уже хотел было броситься вплавь — река была неширокой, тихой, вовсе не Илыч, — когда заметил в кустах медведицу с медвежатами. Они медленно, лениво переставляя лапы, выходили слева от Володи, на этом же берегу, на желтый песок пляжа: впереди медведица, за ней два маленьких медвежонка («Как щеночки», — подумал Володя), а за ними медвежонок постарше. Они шли на тот берег, куда надо было и Володе: к избушке.
«Живут они, что ли, в ней?» — подумал Володя. Вид у избы был запущенный, заросла она вся вокруг высокой травой, только иван-чая что-то не видно.
Володя смотрел, затаясь в прибрежных кустах.
«Хорошо, что ветер от них дует, — подумал он. — Не учуют они меня».
Володя знал, что сейчас медведица особенно зла и бесстрашна, ревнуя весь мир к своим детишкам: к двум самым маленьким, которым еще и года не исполнилось. Третий медвежонок был уже двухгодовалым медведем, рослым и сильным юношей. Был этот юноша, как видно, пестуном, то есть нянькой своих младших братьев. Медведица не расставалась с ним, специально воспитывая для этой цели. Володя это сразу понял, когда увидел семью, потому что дедушка ему о таких пестунах рассказывал. Но понял Володя сейчас также, что пестун, которого он видел, был юношей ленивым. Володя с любопытством наблюдал происходящее.
Большая, старая медведица первая спокойно перебралась через реку, возложив заботу о малышах на пестуна. Выбравшись на тот берег, она отряхнулась всем телом, веером разбрызгивая по гальке перед избушкой речную воду. Тут она оглянулась и увидела, что пестун вовсе не помогает своим братьям! Покинутые нянькой, малыши тревожно скулили, вставая в воде на задние лапы, тянулись передними на тот берег, за матерью, а потом опять метались на мелком месте, боясь плыть. Пестун же, не оборачиваясь, спокойна переплывал реку. Когда мать все это заметила, он уже перемахнул середину реки.
Такая была картина: медведица ждала пестуна на том берегу, свирепо оскалившись; пестун беспечно плыл, ни о чем не подозревая; малыши метались, скуля, на Володином берегу, а Володя с любопытством ожидал в кустах, чем все это кончится. А кончилось все очень просто.
Когда пестун вышел на берег и подошел к матери, он вдруг получил от нее столь увесистую оплеуху, что отлетел назад в реку, два раза перевернувшись… Володя еле сдержался, чтоб не расхохотаться. Тут только пестун все понял: он сразу вернулся к малышам, загнал их, ласково рыча, в воду и поплыл с ними рядом, чуть позади, изредка подталкивая того или другого носом. Когда малыши выбрались на берег, мать облизала каждого, не обращая внимания на пестуна, который виновато лизнул несколько раз медведицу, после чего все степенно двинулись мимо избушки в лес: впереди мать, за ней малыши и последним пестун, замыкая шествие.
Медведи уходили цепочкой — след в след: мать впереди прыгнула на поваленное дерево, упавшее в сторону леса, подмытое весенним разливом, и пошла по нему ловко, как будто окончила цирковую школу, потом перепрыгнула на другое лежащее дерево и медленно вошла по нему в чащу. Медвежата и пестун тоже карабкались вслед за матерью по стволам, хотя рядом можно было спокойно пройти по гальке… Володя знал, что это медведица нарочно так хитрит — путает на всякий случай следы…
Переждав еще немного, после того как медведи скрылись, Володя вышел из своего убежища и переплыл речку — вода в ней была теплая, — поднялся по гальке к травяным зарослям, раздвинул их руками и своим телом и вошел с колотящимся сердцем в избушку… Она была пуста. И пуста давно.
Шагнув через маленькие сени в комнату, Володя остановился. Хорошая была избушка, новая. Он сразу заметил на столе под окошком пачку бинтов и ваты, лекарства в пачках и пузырьках, йод в ампулах, толстую тетрадь. Володя подошел, сел на нары перед столом, взял тетрадку.
На обложке было написано:
На обороте обложки:
Поделиться книгой: