Володины братья

Великан лежал на правом берегу, и слева на него накатывалась река, колотясь об этот порог. Преодолев его, река заворачивала вправо, под спину Великана, вымывая у берега глубокую яму. Здесь вода успокаивалась, медленно кружа, а потом опять убегала дальше.

Вот в этой яме Володя и увидел ставную сеть. Он узнал ее по рыжим старым берестяным поплавкам и по высокому тонкому кончику шеста над гладью воды. Кто-то поставил здесь сеть на семгу. Дед Мартемьян завсегда ставил такие сети, и Володя ему часто помогал. Но это была не дедушкина сеть. Да и места были не дедушкины, вся река не дедушкина — мало ли кто мог поставить эту сеть.

Еще издали, подходя к этому месту, Володя оглядывался по сторонам — берега были пустынны, никаких человеческих признаков, никаких следов. Разве что Великан на берегу, наполовину в воде. Но он давным-давно окаменел, зарос лесом. «Стал просто скалой», — подумал Володя.

Большой ворон кружил в небе над этим местом, высматривая себе добычу.

«Может, это Великанья сеть? — пронеслось в голове, и Володя удивился этой догадке. — Может, и сеть окаменела? Стоит в реке каменная сеть, и в ней каменная семга! Вот интересно! Чудо, которого он еще никогда не видал! Да и никто не видал, даже дед Мартемьян…»

Подойдя к этому месту, Володя снял кеды — вернее, жалкие их остатки, — вскарабкался на Великанью ногу, прошел по ней до самого колена и уселся верхом. Колено было теплым от горячих лучей солнца, стоявшего высоко, над самой Володиной головой. Вода, щекотавшая свисавшие Володины голые пятки, тоже была теплой. Много теплее, чем когда-либо летом. Да и тихая была река. Недавно слышал Володя по радио, по дедушкиному транзистору, что в этом году на Севере вообще необычная жара. Даже в Белом море, сказал диктор, за Полярным кругом, вода нагрелась до двадцати градусов! «Странная жара, — подумал Володя. — Вот и к осени дело, а жара».

Володя оглянулся — черный ворон прогуливался по берегу: напустив на себя важность, выпятив грудь, он вышагивал по песку, кивая в такт головой с толстым клювом. Володе почудилось, что ворон заложил невидимые руки за спину, под черный траурный плащ своих чуть приспущенных крыльев… «Должен рядом второй быть», — подумал Володя, скользнув глазами по берегу, и увидел второго ворона: над водой, на камне. Мрачные были оба ворона, большие, старые.

Володя стал смотреть в воду. Там висела коричневая плетеная сеть… Значит, она не каменная! Смешно, конечно, разве может сеть окаменеть? Это только человек может окаменеть, как какой-нибудь ихтиозавр. А сеть просто сгниет от времени… порвется. «Ну и мысли лезут в голову!» — подумал Володя.

Сеть висела в спокойной темной воде, уходя в глубину веревочными ромбиками. Поплавки на поверхности почти не двигались, и большие — для крупной рыбы — ромбовидные ячейки сети тоже почти не двигались. В глубине светилось оранжево-охристое песчаное дно. Оно было чистым. Только кое-где темнели на нем раковины, шевеля зелеными волосяными водорослями, как острыми бородами, и лежали на песке круглые валуны разной величины и разного цвета — от черного до белого. Еще лежали на дне, уходя в боковую тень широким полукругом, тряпочные кульки с грузами, привязанные к нижнему краю сети. Спокойная сеть казалась пустой.

Володя скользил взглядом по стенкам сети, по ее краю, лежавшему на светлом дне… Вон край сети задевает второе колено Великана, полузанесенное песком. Сеть спокойно дышит. Правее к берегу ее ровная стенка приподнимается — ромбики ячеек сужаются, обнимая лучеобразные складки, уходящие в прибрежную тень, под бок Великана, неподвижно лежащего в воде… Там что-то зацепилось за сеть, темное и длинное, — Володя пригляделся: да это же рыба! Здоровая рыбина, запутавшись в сети, тихо стояла под боком Великана… Семга! Володя тихо глотнул воздух — он упирался руками в каменное колено, вытянувшись и глядя вниз, вперед… Он сразу почувствовал острый приступ голода и вкус семги во рту… «Сколько там мяса стоит!» — пронеслось у него в голове.

Семга запуталась в сети и тихо стояла, приподняв хвостом сетевую ткань, отчего и образовались складки, расходившиеся от этого места во все стороны.

«Вот бы вытащить! — подумал Володя. — Но как? Нужна лодка. Да еще колотушка деревянная — рыбу глушить… Эх, один все равно не справишься!»

Володя весь дрожал, впиваясь глазами в толстую рыбину, голова которой исчезала в тени…

— Поймать ее надо! — сказал Володя вслух глухим голосом. «Камень взять, оглушить, — стучали мысли. — Вода теплая, не замерзну!»

От этих победных слов ему стало весело. Он вскочил, сбежал по каменной ноге на берег, соскочил на песок, стал стаскивать с себя одежду — куртку, штаны, трусы, — это заняло минуту. Теперь он стоял на песке, вытянувшись в струнку, худенький мальчик, перевитый крепкими, еще не развившимися мускулами. Частые родинки сияли на коже, как таинственные созвездья. «Счастливый ты, Володенька», — всегда говорил про эти родинки дед Мартемьян. Родинки на теле казались темней, чем на лице, потому что лицо до шеи загорело, а тело осталось белым: фигурка Володи нежно белела на фоне темного леса. Но никто не видел Володю, вокруг было пустынно. Только река шумела да лежал в глубоком сне полузаросший лесом каменный Великан.

Володя вошел в воду и, тихо ступая по песчаному дну, медленно направился в сторону сети, к ее ближнему краю, возле каменной ноги, где стояла семга. До того места было метров шесть. Володя бесшумно погружался в воду — сначала до колен, потом до пояса… Вода все же была прохладной! Он на мгновение остановился, приложив маленькую ладонь к сердцу: сердце бешено колотилось под ребрами.

Река все выше обнимала Володю, ей приятно было обнимать жар этого маленького тела. Ей, конечно, казалось, что мальчик хочет с ней поиграть. Ведь с ней, в основном, играют только рыбы! А река любила играть с человеком. Она смотрела на Володю миллионами глаз — вернее, бесчисленным количеством глаз, — и Володя знал это. Если у человека два глаза, а у муравья — сотни, то у реки — бесчисленное количество, неуловимых, невидимых. Глаза реки разлиты в воде, в камнях, в очертаниях берега, в пене порогов и широте плесов… Володя знал: кто не выдержит игры с рекой, утонет в ней. Реке-то горя мало, что человек утонет, она не понимает, что это такое — утонуть, она и дальше будет играть с мертвым телом…

— Сейчас мне некогда с тобой играть, — прошептал Володя. — Сейчас у меня дело! Ты лучше помоги мне, — попросил он.

В душе мелькнуло сомнение, но Володя отогнал его: надо победить! Он опять подумал о семужьем мясе. Живот, и так подтянутый, река еще больше вдавила, сплющила. Под ложечкой ныло. Он вошел в воду по грудь, подпрыгнул и поплыл к поплавкам, лежавшим на зеркальной поверхности.

Володя отлично плавал: быстро, легко, бесшумно. И нырял он тоже бесшумно, долго оставаясь под водой. Не хуже брата Ивана, а брат был лучшим на Илыче ныряльщиком. Иван давно предсказывал, что и Володя будет отличным ныряльщиком, потому что у него широкая грудная клетка, просторные легкие. «Ты будешь дышать под водой как жабрами! — говорил Иван. — Как рыба будешь дышать!» И Володя действительно дышал под водой как рыба.

Он быстро доплыл до поплавков, набрал в легкие сколько мог воздуха и нырнул… и сразу очутился в пронзенном солнечными лучами, тускло сияющем мире. Он ловко и тихо работал ногами и левой рукой, загребая воду и немного помогая себе правой с зажатым в ней камнем. Камень и мешал и помогал опускаться в глубину. Володя шел на разведку: он опускался вдоль стенки невода по диагонали, в конце которой была его цель — темная в желтоватой глубине рыба. Он вильнул вбок и подплыл к рыбе со стороны, жадно глядя на нее широко раскрытыми в воде глазами. Рыба была большая — в воде она казалась еще больше. Старая рыба, скуластая, с загнутой вверх нижней челюстью, горбоносая, похожая на подводную бабу-ягу. Усталая, выпустившая молоки рыба с отвислым животом, лох называемая. Самец семги.

«Это хорошо, что лох, — подумал Володя, кружа в отдалении. — Старый лох не может быть сильным».

Лох тоже смотрел на Володю во все глаза, рыбы всегда так смотрят. Хотя о рыбе лучше сказать «во весь глаз», а не «во все глаза». Лох так и смотрел на Володю: во весь глаз, равнодушно приоткрыв рот и лениво пошевеливая жабрами. Хвост у него запутался в сети, разорвав несколько ячеек. Лох стоял почти на дне ямы, приподняв хвостом покрытые илом грузила сети. Ему было тяжело.

«Не волнуется ни капельки! — мысленно говорил Володя под водой; он пускал губами белые пузыри сжатого воздуха, быстро уносившиеся к солнцу. — Думает, что я рыба… Думай, думай! Я и вправду рыба, не хуже тебя!»

Мудрый старый лох смотрел на Володю равнодушно, потому что действительно очень устал. Ему было не до Володи. Он мечтал о море! Тихо спуститься в море мечтал он, тихо, вяло спуститься, минуя по возможности пороги. Там в соленой морской воде он отдышится, отдохнет, окрепнет, как на курорте, вернет себе свою былую красоту и здоровье. Уродливая челюсть исчезнет, он опять сможет закрывать рот. Опять сможет есть. Сейчас он был голодный, такой же голодный, как Володя, потому что тоже давно не ел. Кривая нижняя челюсть с отвратительным наростом на конце мешала ему закрывать рот, мешала сжимать челюсти, он не мог жевать. И охотиться он не мог. Он был очень болен. Челюсти болели, и жабры, и спина — все тело болело, после того как он выпустил свои молоки здесь, в благородных верховьях этой маленькой реки с не загаженным людьми руслом. Облил ими икру, чтобы вывелись новые семги.

«Странная какая-то рыба! — думал этот лох про Володю. — Ярко-розовая, без чешуи! С желтоватыми водорослями на голове! С двойным хвостом! Ну бог с ней! Пусть себе плавает… Мне дела нет…»

Лох хоть и был старым и мудрым, но никогда еще не видел рядом человека. Не приходилось этого ему видеть, тем более что ныряльщиков на Севере мало, почти нет там ныряльщиков: воды на Севере ледяные, долго в них ныряльщик не продержится. Володе просто повезло, что случилось столь жаркое лето и так необычно нагрелась вода в реках. Зато лоху было плохо, он изнывал от этой необычной жары, у него кружилась голова, он чувствовал себя как в тяжелом сне.

Он опять мечтал о море. Об океане мечтал он — о прекрасном синем Ледовитом океане! Там бродят стада выздоравливающих семг, глотающих вкусную соленую горьковатую воду и целебные водоросли, там они пасутся на одним им ведомых подводных лугах. Там бродят счастливые выздоравливающие старики, возвращая себе вторую, и третью, и четвертую молодость, и молодые глупые семги там бродят, еще не знающие, что такое метать икру! Сейчас он отдохнет и опять попробует освободиться от этой проклятой штуки, ухватившей его за хвост… «Еще немного надо отдохнуть», — подумал старый лох. А там он спокойно и покорно поплывет вспять холостым ходом — вода сама его понесет, как в колыбели, — то быстрей, то медленней сначала по уютному притоку, потом по Илычу, а потом по всей извилистой длинной Печоре в бескрайний волшебный Ледовитый океан…

Володя в это время тоже отдыхал, лежа на поверхности воды, глядя в небо. Он тоже набирался сил перед смертельной схваткой, о которой еще ничего не подозревала эта мудрая рыбина, мечтавшая в полусне там, внизу, под толщей воды, — и в этом было его преимущество: сейчас он нападет внезапно, как вихрь, — и победит…

…Лох дремал, когда сверху на него свалилось, что-то большое, розовое, схватило за жабры и оглушило по голове! На мгновение лох потерял сознание, но тут же очнулся, несмотря на то что получил по голове еще один удар, — очнулся удивленный, злой — сон с него сразу слетел. Он рванулся в сторону, вдруг высвободив свой хвост, и сразу пошел в глубину, стараясь стряхнуть со спины страшное розовое чудовище… А розовое чудовище все колотило и колотило его по башке чем-то жестким и крепко держало с левой стороны за жабры, причиняя страшную боль…

Эта жгучая боль вдруг вернула ему силы. Лох взмахнул хвостом, швырнув Володю о каменное подводное бедро Великана. Володя ударился об острый гранитный выступ головой — в глазах у него поплыли зеленые и рыжие круги. И лох тоже поплыл куда-то вверх, к солнцу. А вода вокруг окрасилась красным — это была Володина кровь…

— Подожди! — прошептал Володя синими губами, и вода сразу рванулась ему в легкие. Он выплюнул ее, но лохмато-жесткие жабры не выпустил, только сильнее сжал их из последних сил и опять ударил рыбу по голове…

У нее тоже выступила кровь. Рыба дернулась — в ее умирающем мозгу мелькнуло видение океана — в последний раз, и она медленно перевернулась вверх животом, всплывая вместе с Володей возле самого берега.

Володя был в бреду. Голова горела, словно кто-то всадил ему в темя гвоздь. Но он еще крепко держался за рыбу. Он обхватил ее правой рукой, выронив камень, а левой крепко сжимал жабры. Он держал рыбу железной хваткой. Как мертвец. Он уже и был почти мертвец.

Некоторое время они оба плавали в розоватой, помутневшей воде. Потом Володя встал, не разжимая левую руку, схватил рыбу другою за челюсть и потащил ее, качаясь, к берегу. Там они оба шлепнулись о песок — рыба головой, а Володя всем телом — и затихли.

Сначала Володя долго лежал с закрытыми глазами, без движения. Ему ничего не мерещилось. Не снилось. Кровь, медленно свертываясь, все тише струилась из-под мокрых, потемневших волос между родинками на щеке в песок.

Володя не подозревал, что с берега внимательно наблюдают за ним оба ворона. Они стояли рядом, приоткрыв от волнения клювы, и наклоняли головы набок, то в одну, то в другую сторону, прислушивались: спит этот человек над своей рыбой или нет, — и зорко вонзали в семгу острые черные взгляды…

Когда Володя очнулся, лох лежал рядом. Он разевал уродливую пасть. Покрытые ржавчиной зубы хищно скалились на Володю. Володя ласково погладил рыбу по худому, отвислому животу. Лох уснул крепко. Круглым глазом он уставился в бескрайнее, как океан, небо.

Тогда Володя приподнял голову, прильнул губами к спинному плавнику и с трудом вырвал его зубами…

Он долго ел пресное желтое мясо — потому что у лохов всегда желтое мясо, — долго ел это мясо, разрывая его руками, давясь, пока не насытился, а потом, повернувшись к реке, подполз к воде и шумно пил, лежа на животе.

В этот момент он был очень доволен! Он даже чувствовал себя Великаном.

Ему вдруг страшно захотелось спать. Но сначала надо было спрятать рыбу, ее было много, — на всякий случай спрятать. Нарвав тут же, на краю леса, папоротников, он завернул рыбу в узорные листья и положил свой запас под кустики: они бережно приняли рыбу и спрятали ее между корнями. Все это Володя проделал уже сонный, шатаясь.

Потом он лег в тени на траву и заснул.

Он укрылся штанами и курткой. Было очень жарко, и он был весь потный — от жары и слабости. Комары сразу облепили его, потного, начав, в свою очередь, пиршество, но он их укусов не чувствовал.

…Великан пришел ночью, когда Володя все еще крепко спал, сел рядом, над Володей, загородив собой звездное небо, — и от этой темноты Володя проснулся. Вернее, от звездной тени, потому что видеть можно было, но все было расплывчатым. Великан смотрел на Володю пустыми, каменными зрачками.

— Ну что ты на меня так смотришь? — спросил Володя. — Сердишься, что ли?

— Немножко сержусь, — сказал Великан.

— За семгу? — спросил Володя.

Он хотел протереть глаза, но побоялся, что Великан тогда вдруг исчезнет.

— Кому другому я бы этого не спустил! — сурово сказал Великан. — Но тебя прощаю! Маленький ты. А столь здоровенную рыбину поборол… Молодец!

— Я не маленький, — возразил Володя.

— Ну, со мной-то ты не сравнишься! — весело сказал Великан.

— С тобой, конечно, нет, — согласился Володя. — Но чего тебе и сердиться-то! Ты же давно умер! Зачем тебе семга?

— Не умер я, а спал! — строго поправил Великан. — Каменным сном спал! А теперь вот проснулся. Поужинать захотелось… а семги-то и нет! — Он рассмеялся. — Чудеса!

— А ты возьми поешь! — засуетился Володя. — Там много семги, под кустиками! Я спрятал! Вон там!

— Спасибо, — кивнул Великан. — Возьму кусок да пойду к себе…

— Да ты здесь ешь, — пригласил Володя.

— Нет уж, спасибо… К себе пойду. Я люблю есть один, в чаще. Там я и порычать могу спокойно. Я стесняюсь, если на меня кто-нибудь смотрит, когда я ем.

— А почему ты так спал — ноги в воде? — спросил Володя.

— Во сне в реку сполз, — усмехнулся Великан. — Но это не плохо в такую жару: прохладней спать!

— А тебя как зовут — не Яг-Мортом?

— Откуда ты знаешь? — удивился Великан. — Я думал, уж никто меня и не знает…

— Дедушка Мартемьян сказывал, — прошептал Володя: ему стало страшно.

— Ты что — про голову думаешь, да? — мрачно усмехнулся Великан. — Признавайся!

— Про голову, — тихо сказал Володя.

— Брехня это все! Никакой головы я не рубил! Завистники все это болтают!

— А деревня почему такая была — Морт-Юр, Человечья голова? И река такая есть — и сейчас так называется… — О кургане Володя промолчал.

— А откуда я знаю! — улыбнулся Великан. — Тебя-то как зовут?

— Володей…

— Володей миром, значит? Все правильно! И будешь ты миром володеть!

— Заблудился я…

— Это пожар тебя попутал, — извиняюще сказал Великан. — Ночью, в пожаре, ты переплыл Илыч и сейчас находишься на реке Ичед-Ляга. Иди по ней вниз, а как до Илыча дойдешь, поверни направо, вверх, и по Илычу топай… Пожар там уже кончился. Пройдешь немного — вот тебе и избушка…

«Ичед-Ляга! — подумал Володя. — Ну конечно же!» Володя знал эту реку, не раз устье видел. Но вверх никогда не поднимался.

— Это правда? — весело спросил Володя. — Не обманываешь?

— А чего мне обманывать?

— Спасибо! — обрадовался Володя.

— Не стоит, Володечка! Это тебе спасибо, за семгу… Я кусок возьму… Прощай!

Он встал — огромный, серокаменный, пошарил в кустах, оторвал половину семги и пошел в сторону. Земля задрожала от его шагов, отдаваясь гулким эхом, даже небеса задрожали, они вдруг раскололись, и небесная трещина оплавилась молнией. Загремел гром, и сразу хлынул из расколовшегося неба ливень… первый ливень за все лето!

«Откуда только туча взялась?!» — подумал Володя. Он побежал к елкам, тесно столпившимся на краю леса. Елки были невысокие, густые, нижние лапы широко висели над самой землей: они обнимались тесно и дружно. Володя залез под них, как под крышу, согнулся там в три погибели. Здесь было сухо.

Володя прислушался, как дрожала земля под удалявшимися шагами Великана. «Вот землю-то растряс! — подумал Володя. — Весь мир растряс, до самых небес!»

Лохматые лапы елок вспыхивали черным силуэтом на фоне молний. Ливень шумел, и гром оглушал Володю. Но и громовое эхо, и вспышки молний, и ливень быстро ушли в тайгу и затихли: это Великан присел там где-то на корточки в своей берлоге (или в курганном чуме, кто его знает!) и принялся ужинать…

Вокруг было черно, хоть глаз выколи! Но Володе было хорошо на душе. Ему было приятно, что он накормил Великана. А Великан ему дорогу растолковал! Не случайно ведь и Прокоп туда поплыл — куда ж ему плыть, как не в Илыч! Не умрет теперь Володя, пусть Прокоп не радуется! Сволочь он! Жаль, что он отец Алевтины! Ну ничего, вот подрастет Володя, заберет он Алевтину к себе, и будут они жить вместе.

Крупные холодные капли, пробившись сквозь густую хвою елок, изредка падали на голову, на лицо, на руки — невидимые и холодные. Темнота в мире была густой, тяжелой: Володя чувствовал ее своей кожей, как чувствуют одеяло. И тишина. В этой тишине только капли шипели рядом, пробираясь в еловых иголках, — больше ничего не было слышно. Река в отдаленье тоже притихла. Володя свернулся клубком, положил под голову локоть и опять заснул.

…Ночь стояла над Илычем и притоками, над тайгой и горами, над камнями, песками и болотами — надо всем Уралом; спали медведи и знакомая нам медвежья семья; спали муравьи, и даже Главный Муравей спал — хотя все муравьи думали про него, что он никогда не спит; спал знакомый нам зайчик с Володиными пластырями на животе; спали хариусы, и семга спала — спали все звери, и птицы, и рыбы, дремали пороги, потому что они по-настоящему никогда не спят, а луна и звезды спали крепко, затянутые тучами; дождь тоже засыпал, сам себя убаюкивая своей колыбельной песней… Но не спал дед Мартемьян. И не спал Прокоп.

Дед Мартемьян подплывал в своей лодке к деревне: ровно тарахтел мотор, смешиваясь с шумом дождя по воде и с шумом самой воды, сонно грохотавшей о камни, которые Мартемьян осторожно обходил, управляя рулем и зорко глядя вперед. Он спешил. Он думал о Володе.

А Прокоп не спал дома после похмелья. Вернувшись, он на радостях хорошенько выпил, покочевряжился перед соседями и теперь никак не мог уснуть. Он ворочался на голом горбатом диване одетый, в грязных сапогах. За перегородкой в широкой семейной кровати под белым царственным пологом тихо посапывала во сне Алевтина, разметав по подушке рыжие косы. Но Прокоп о ней не думал. Он прислушивался к сипению за окном дождевых капель и думал о Володе — смутно думал, потому что он всегда думал смутно. Его разрушаемый алкоголем мозг уже не мог ясно думать. Смутно видел он маленькую фигурку Володи на обрывистом берегу Ичед-Ляги, фигурку сына своих врагов — своего маленького врага, — и злорадно улыбался. Он думал о том, что сейчас там, над обрывом, тоже идет дождь, как идет он по всему Илычу, и что если дождь и кончится, то ненадолго, все равно теперь ждать дождей, и холодов надо ждать, и белых мух — снега, — и Володе там, на реке, уже не выжить… Недалек день — или вечер, — когда посиневший труп Володи привезут в деревню, а может, его и вообще никогда больше не привезут — съедят его звери…

Еще подумал Прокоп о том, что Алевтина сильно тосковать будет по Володе… Ну да ничего! Забудет она его, когда подрастет…

Так прошла эта ночь.

К утру дождь стих, и ветер опять ненадолго разогнал тучи, оставив рваные облака.

Проснулся Володя в сыром и прохладном мире. Только под елками, где он лежал, было сухо и немножко колко от старой хвойной подстилки. Зато снаружи — увидел Володя сквозь растопыренные еловые пальцы — блестели на поникших мягких травах круглые тяжелые капли, как ожерелья, многократно отражавшие солнце. Промытое небо стало чистым и бледным — знойная синева с него за ночь сползла и облака тоже, — и солнце, забравшееся уже высоко, стало бледней и прохладней. Река в отдаленье все о чем-то бормотала, не нарушая тишины, и в этой тишине Володя вдруг услышал ворчание в собственном животе, как эхо ночного грома. Он повернулся, и в животе резануло, как будто там застряла большая рыбья кость. Володя выполз на локтях из-под колючих елок и встал. Он стоял в мокрой траве, оглядываясь по сторонам.

Все вокруг было такое же, как вчера: песчаный берег, блестящая поверхность воды с поплавками, Великан… Он лежал на том же месте, опустив ноги в реку и выставив над водой одно колено — возле сети, как будто сторожил ее тут… Приходил он этой ночью или нет? Может, это все приснилось? А как же дорога на Илыч, которую он объяснял? Чудеса!

«Ну, дорогу-то мы проверим! — решил Володя. И семгу проверим! Должна она там лежать, если ОН ее не унес».

Володя побежал к ивовым кустикам и раздвинул руками ветки: семги не было! На оголенных ивовых корнях в развороченном песке валялись одни привядшие ветви папоротников… «Что же это такое? — растерянно подумал Володя. — Неужели ОН?»

Володя пополз под кустиками на коленях, изучая развороченный мокрый песок, чтобы распознать следы, но в песке невозможно было угадать, чьи это следы — на Великановы они не были похожи. Великан проходил здесь давно, и его следы уже смыло дождем. А эти, новые следы были какие-то странные: словно мокрую поверхность песка прокололи чем-то острым… Володя долго изучал странные ямки, уходившие по мокрому, изрытому дождевыми каплями, как оспой, песку в сторону, — видно еще было промеж следов, как тяжело волочили рыбу, — а потом следы чьих-то ног и рыбьей тушки вдруг исчезли… Чудеса! Словно они поднялись на воздух!

Володя пошарил глазами в небе, а потом опять по земле — по краю леса, от Великаньей груди влево, и вдруг увидал их, разбойников: два ворона, еле различимых на фоне лесной черной тени, лакомились его семгой далеко внизу.

Володя злобно вскрикнул и побежал к ним, размахивая кулаками, крича на них.

При его приближении вороны нехотя и тяжело поднялись в воздух.

Володя подбежал к своей рыбе, вернее, к ее остаткам. «Неужели Великан унес?» — с удивлением подумал Володя. Он взял остаток туши на руки и повернулся… И вдруг услышал сзади громкое хлопанье крыльев по голове, по плечам и ощутил резкую боль в ране на голове. Он выронил рыбу и стал отбиваться…

Один ворон колотил его крыльями по лицу, норовя клюнуть в глаза, а другой, вцепившись сзади острыми когтями в плечо, долбил рану на голове. Володя зажал глаза ладонями и побежал… Еле добежал он до реки и шумно — с пляшущими на голове воронами — вбежал в воду, нырнул… И тут птицы отпустили его.

Когда он вынырнул, еле переводя дух, он увидел, как его враги медленно улетают низко над водой вверх по реке с куском семги в когтях.