Возвращение ниоткуда

Отсутствие времени понять еще трудней чем время.

Тем более бесконечность. Бесконечность вообще невозможно представить.

Наоборот невозможно представить окончательность. Если мерить сроками жизни. А чем же еще.

Была гипотеза будто время понемногу теряет разгон. Замедляется как будто зацеплено за натянутую резинку и вот-вот замрет вовсе. Это можно представить.

Но потом оно все равно незаметно вывернется наизнанку и начнет обратный разгон.

То есть прокрутится все назад. Только в обратном порядке.

То есть встанем из ям и в обратный путь к материнской утробе чтобы там под конец рассосаться.

Это будет называться конец. Бессмыслица наизнанку. Или смысл.

О чем говорить с теми кто ни разу не умирал. Чьи это слова.

Допустим когда-то они были даже твоими то есть возникли в тебе а вернее сказать через тебя ведь слишком большим самомнением было бы приписывать себе самостоятельную способность что-то рождать будь то слова или другую жизнь. Но теперь только они и существуют и допустим ты в них. Каким образом.

Допустим их кто-то сейчас читает. Кто.

Кто-то кто еще существует. Каким образом. Может даже благодаря тебе. Если только вообразить.

Как будто можно существовать в чьем-то бреду. А разве нет.

Может только там все и существует.

Какая разница.

Тогда откуда этот запах.

Какой запах.

Показалось.

Тем более кто может его чувствовать. Допустим собака. Какая собака.

Какая-то. Которая где-то осталась. Которая кого-то помнит. Допустим тебя.

То есть чей-то запах продолжает существовать пока остается собака которая его помнит.

Но вот же действительно. Что значит действительно.

То что существует в памяти не называется существованием.

Или в словах.

Не имеет значения.

Тем более во сне.

Но что же тогда вот это.

Не обязательно выяснять.

Лучше не надо.

В любом случае не более чем отсрочка.

Рано или поздно забудут.

Можно не волноваться.

Помнить не так просто.

Тем более вспоминать.

Искусственное усилие.

Усилие искусства.

Естественно забывать.

Так же как умирать.

И наоборот.

Получается что жить искусственно.

В смысле усилия.

Там так и было написано.

Где.

Некому вспомнить. Какое облегчение. Но там было ведь… было. Где.

Вот… Счет из прачечной… письмо не ко мне. Не то.

Все перемешано… сейчас найду. Тени голосов.

Протокол шестнадцатого пленума…

Кому это понадобилось.

Второго собора.

Похоже на слабые светляки.

Расписка на двести рублей.

По старым ценам.

Могут ли голоса светиться.

Не успел расквитаться.

Все больше.

Но ничего не освещают. Зачем тогда все.

Там было написано: разум, справедливость и Бог.

Господи что же это опять.

Как будто возвращается в тело боль.

В чье тело.

Сынок.

Откуда это.

Я не вижу тебя сынок.

Боль и страх.

Зачем же опять.

Словно куда-то тянет.

Вещество тоски.

И этого не сумел.

Надвигаются обступают теснят.

Пальцы упираются в пыльное твердое плоское.

Что это.

Ладонь пронзает электрическим холодом.

В полосе освобожденной от пыли очертания слабые как намек.

Не прорваться не убежать.

Глаза из темной глубины.

Сквозь щеку просвечивают огоньки.

Ну что же ты.

С той стороны.

Вспомнил.

Только прижаться.

Вжаться.

Руку втягивает вглубь твердой преграды обдирает кожу невыносимой болью.

Лоб коснувшийся лба сливается с самим собой.

Тянет внутренности из живота тянет из черепа в череп все чем были полны оба.

Сквозь черную пустоту лобных скважин выдавливаясь из пор ледяной мертвой жижей растекаясь в сыром непроглядном мраке где неотличимые от него мелкие твари копошатся урчат чмокают превращают в дерьмо своих внутренностей чье-то тело раскисшее от подземных вод мясо мышц умевших когда-то двигаться унашивать ребенка ощущать усталость слизь белых с кровяными прожилками шаров вбиравших внутрь свет и краски и тот кусок плоти что дарил когда-то больше чем сладость заставляя думать о замысле превышающем отдельную жизнь и округлый изборожденный извилинами ком вещества что способен был вмещать бесконечность мира и бесконечность мысли и все что внутри тосковало заставляло страдать исходить криком торопить блаженный конец.

Дальше глубже сквозь сузившуюся тесноту словно сквозь внутренность полого стебля отдирая вместе с телом последнюю боль.

24. Свет

Глаз размером с пространство, которое он вмещает, но сам невидимый, неощутимый.

А может быть, и не глаз — только зрение, вбирающее окоем, и больше, чем окоем, способное приблизить по желанию любую подробность.

Тихо из яснеющего воздуха проявляется силуэт козы. Она стоит на куче отбросов, как на древнем холме. Загнутые рожки упираются в Млечный путь.

Мысль, освободившаяся от боли, чувство ясности и выздоровления, когда незачем себя ощущать и помнить.

Легкость и бессилие свободы.

Впадины земли залиты утренним молоком, небо на востоке начинает светлеть, истаивает утренняя звезда, но слух еще не родился.

Тени обретают объем, плотность и цвет. Не холмы, а груды бетонных, каменных обломков, уже полузанесенные землей, заросшие травой и кустарником. Из желтых сухих пучков торчат железные прутья.

Слабый ветерок проносит по земле несколько мятых листков бумаги; пробуждается звук.

Мимо нагроможденных обломков и мусорных отбросов, мимо покосившихся камней и крестов, мимо плит лежачих и плит стоячих, плит чугунных, бетонных, стандартной отливки, как форма однообразной жизни для женщины, для ребенка, для мужчины, с короткими, как жизнь, черточками между стершимися цифрами, с запечатленными, умерщвленными, засушенными тенями под небьющимися овальными стеклами.

Голубь пристроился на голове. Макушка и лоб уже в белых потеках. Еще одна тепловатая капля падает на левый глаз, и нет рук, чтобы вытереться, соскрести — как нет ни бессилия, ни унижения, ни жалости.

Ветер подносит листок к грязным сапогам. Выцветшие солдатские штаны, гимнастерка без пояса, тощая детская шея, рыжеватый пушок на подбородке.

Кто он? Что-то вздрагивает будто в самом воздухе.

Тонкое лицо, знакомый вырез ноздрей, смешной хохолок на макушке… а откуда эта горбинка на носу? Ударился обо что-то в детстве, сместил внутренний хрящ…