Возвращение ниоткуда

— Не все так просто.

— Еще вернется.

— И там не лучше.

— Повсюду люди.

— На всех не хватит.

— Пиши пропало.

— Бывает хуже.

— Потомки скажут.

— За что боролись?

— За тех, кто в море!

— Подумать только!

— Пароль и отзыв.

— Навстречу жизни.

— Сильнее смерти.

— Какое небо!

— Вот это счастье!

— И жизнь прекрасна!

19. Пробуждение

Когда я заснул, когда проснулся — и просыпался ли вообще? Урчит автобусный мотор, мягкое сиденье подо мной подрагивает, но чувства движения нет — редкие перемещения фонарных отсветов по черному, пупырчато непрозрачному от дождевых капель стеклу кажутся имитированными, как в кино. Мы никуда не движемся, мы трясемся на одном месте неизвестно как долго и как будто не собираемся двигаться, но никто об этом не волнуется, не задает вопросов, словно так и должно быть, поэтому и я не спрашиваю, я снова прикрываю глаза, изображая спокойную дремоту. Мне не хочется двигаться, не в моей воле что-нибудь сдвинуть. И зачем? Тепло, спокойно. Как в детстве, сладко пахнет теплым бензином. Желудок на удивление умиротворен, хотя я с утра ничего не ел… ничего, если не считать таблетки или конфеты, которой угостил меня из жестяной баночки уже в автобусе Виктор Фомич. «Возьми, возьми, — поощрил он. — Тебе теперь положено, как участнику. Маленькая, а лучше всякого бутерброда, попробуй. Последняя новинка производства». Я не вникал в его слова, во всем теле было усталое безразличие, но в животе вдруг действительно засосало. Это была круглая, обсахаренная горошина; я чуть раздавил ее зубами и сглотнул прежде, чем распознал вкус мягкой начинки. Обошлось однако даже без спазма. «Что, первый раз в театре? — усмехался Фомич со снисходительным добродушием ветерана. — Ну, ничего. Правильно все понял. Главное, чтоб людей удовлетворить, а не наоборот, верно?»

Удивительно было это чувство насыщения от маленькой горошины. Насыщения и умиротворенности… Сквозь дремотный теплый шум мотора стали доноситься голоса: женщина пыталась что-то объяснить контролерам. Они, оказывается, успели войти через переднюю дверь. Укол знакомой тревоги… хотя ведь на сей-то раз у меня билет есть. Должен быть, не у меня, так у моего спутника-хранителя, он в случае чего все предъявит, мне даже просыпаться не надо. Чувство укрытости во сне, более надежном, чем свой. «Да что мне ваш билет! — скучал служебный мужской голос от превосходства своего официального права. — Я у вас пропуск спрашиваю. Сюда же без пропуска нельзя, вам же который раз сказано». Ах, вот оно что!.. не в билете одном дело. Еще и пропуск. А есть ли у меня? Или мне не нужен? Я здесь… как это говорят? — прописан. Я здесь свой, мне не о чем волноваться. Хорошо хоть в чем-то оказаться своим. На всех не хватит. Мой хранитель спокойно сопел рядом. Значит, все в порядке. Если что, он сам про меня скажет, они с контролерами друг друга поймут. Да его и не спросят, его и будить не станут, они… как это называется? — из одной системы. Он мне сам вместо пропуска. «Но куда же мне назад? Мне некуда. Я же с ребенком! Я к мужу еду! — в голосе слышится попытка уже не доказать, а разжалобить (я все еще ее не вижу и не стараюсь увидеть, не стараюсь даже разлепить веки). — Вот, письмо от него». — «И письмо почитаем, — пообещал носитель власти с зевающим звуком. — И какие при вас еще бумаги. Только давайте скорей, по-хорошему, не задерживайте машину. Пассажирам же ехать надо». Теперь можно было не сомневаться, что мы все-таки стоим, двигатель работает на холостых оборотах. Сколько еще так стоять? Никто не подает голоса, никто не хочет привлечь внимания, и это понятно. Может, не у всех есть пропуск, не все уверены в своем праве продолжать поездку в наш город; даже удачно, что контролеры задержались с бедняжкой. Глядишь, до нас и не доберутся.

Не хватит времени. Но сколько же можно стоять? Конечно, ей не повезло, но формально они правы, тут нечего спорить. Сама виновата. Этак все бы сюда… «Что вы делаете? — вскрикнула вдруг женщина. — Отдайте!» Контролер с топотом пробегал мимо меня, как тень, разросшаяся до потолка; к груди он прижимал одеяльный сверток. «Отдайте ребенка! — кричала женщина. — Куда вы его уносите? Мы к мужу…» Голос пронесся мимо, затихая… Колечко по каменным плитам… Какой ребенок, какой муж?… что я, в самом деле… Двери захлопнулись, мотор взвыл уже деловито.

Как прекрасны подвижные, переливчатые лучики света в непрозрачных капельках влаги на окне, на кончиках полусмеженных ресниц! Не надо открывать до конца глаз, даже когда тебе толчком в бок дают понять, что пора выходить. Все и так видно. Салон автобуса освещен слабым уютным светом. Тепло. Пассажиры дремлют. Ближняя дверь закрыта, надо пройти через гармошку перехода в другой салон. Здесь светлее, большинство уже не спит, кто-то завтракает или ужинает, развернув на коленях или на откидных столиках промасленные пакеты с бутербродами, крутыми яйцами, помидорами; у кого-то и термосы, и стаканчики. Чем дальше, тем оживленнее: ребенок сидит на горшке прямо у ног взрослых, обнаружился умывальник с краном. Генеральша в сиреневом халате с лилиями обернула ко мне лицо, зубная щетка внутри рта оттопыривает щеку. Охранник поторопил легким толчком в спину, дверь уже открыта, я чуть не споткнулся о ступеньку. Виктор Фомич сунул ключ в скважину, зажег в прихожей свет, как хозяин, снял плащ…

За время нашего отсутствия его имущество успело еще прирасти: к фанерным и картонным коробам, мешкам и баулам прибавилась громадная оцинкованная канистра. Охранник примерился ее наклонить и чуть прокатил на ребре. Галифе на заду угрожающе напряглись.

— Тяжелая, черт! — сказал с удовлетворением и прошелся вокруг своих богатств, чтобы обмерить еще и ногами. — Попробуй, двинь! А? Как все увозить буду? Ничего, своя ноша не тянет. Постоит еще, правильно? Я, может, уезжать-то пока не собираюсь. А? Чем мне здесь плохо?

Поглядел исподлобья на маму: дошел ли до нее юмор? Мама стояла у входа в нашу с ней комнату, прямая, какая-то напряженная, придерживая за спиной ручку закрытой двери. Я не сразу отметил, что она одета не по-домашнему торжественно: воротничок темно-зеленого платья сколот у горла янтарной брошью — последним непроданным украшением; губы подкрашены, щеки припудрены, как будто не мы, а она вернулась из театра или собралась куда-то.

— Ладно, это я так, — дал тот отбой. — Накрой-ка на стол, хозяйка. Надо отметить прибавку. В магазин уже поздно? Ничего, Виктор Фомич запасливый. У Виктора Фомича все есть. — Наклонясь, извлек из сумки, из каких-то глубинных закромов бутылку, передал — рукой за спину — мне. — Поставь. А этого, из канистры, хотите попробовать? Знаете, что там? — Обернулся, прищурил с видом хитрого заговорщика бровь. — То-то. Не сомневайтесь, у меня без подмены. Кому положено, у того есть. Кто бы что ни говорил. И будет, если оправдаешь доверие. Это, конечно, между нами, не для разглашения. Как между своими. Вы мне, можно сказать, почти свои люди. Правильно я говорю? Можно считать, почти родственники… Ну, чего стоишь? Тащи миску, ложку побольше, стаканы ставь…

Он внес блюдо в комнату, не без торжественности приподняв перед собой. От кучи знакомого бурого цвета еще исходил, казалось, пар теплой свежести, как будто она только сейчас была произведена. Но запаха не было. В самом деле не было.

— Высшей очистки, — подтвердил довольный Фомич. — И вкус улучшенного качества. А там, глядишь, и цвет доведут. Уже обещано. Хотя цвет, по мне, дело десятое. Можно и не глядя есть. Правильно? Тем более: лучше качество — меньше количество. Ну, это не нам решать. Кому положено, все равно хватит. Только сперва надо выпить, правильно я считаю? Да садитесь же оба, чего стали, как гости.

Сам разлил в три стакана, тут же опрокинул свой, не заботясь о нас, крякнул, сразу побагровел.

— Смотрите, как Виктор Фомич жирует! — откинулся, довольный, на спинку стула. — Когда мой батя из деревни от голода убежал, я полтора месяца для семьи побирался. Не деньгами приносил — хлебными корками. Наберу мешок, сяду в укромном месте, по сортам разложу. Какие съедобные, какие с плесенью. Пока вы тут пирожки с икрой жрали. А теперь мои дочки, может, тоже хотели бы на пианинах играть? Справедливость соблюдать надо, как вы считаете? И пусть поиграют. Пусть ко мне сюда приедут, здесь поживут. А вам я на это время устрою, если желаете, досрочно свидание с папашей. На сколько захотите. В порядке культурного обмена. И всем хорошо. Познакомимся взаимно с достопримечательностями. Нельзя все время на одном месте, надо расширять кругозор. Как вы считаете? Все в наших руках. И жизнь испортить по-всякому. Хоть ларька лишить, хоть срок прибавить, хоть диагноз определить безнадежный. И наоборот… в смысле выписки или, там, освобождения. Все в наших руках…

Мама сидит прямо, не двигаясь. На щеках проступили красные пятна.

— Поживете с папашей в улучшенном бараке, — развивал перспективу Фомич. — Можно сказать, гостиница. Да хоть у меня на квартире, никакой разницы. И всем хорошо, а? Вам, может, уезжать не захочется. Природа, грибы. Работу найдем по специальности. Только и разницы, что колючка, так кому она мешает? Колючка везде, ее замечать перестаешь. Элемент жизни. Я сюда ехал, в окно смотрел. Пол дня вдоль дороги — все заборы да она, родимая. За ней, опять же, природа лучше сохраняется. К нам как-то лектор приезжал, на антирелигиозные темы. Это ведь тоже можно правильно понимать. Что такое, например, был райский сад? Можно сказать, образцовая зона. Та же природа, полное обеспечение. Хотя, допустим, и без мяса. Одни овощи. Так это считается даже для здоровья полезнее. А что одежки у них не было — тоже ведь не мерзли, не жаловались. Но главное, понимали: есть вещи, которые не полагается знать. Даже интересоваться. Если без допуска. Для собственного же блага. Чем было им плохо? Пока их этот сукин сын ползучий не соблазнил. Открыли обоим ворота, сказали: выметайтесь к такой-то матери, добывайте свою пайку трудовую как знаете. И в слезах уходили, есть даже такая репродукция. Стоят у вахты в чем мать родила и просятся: пустите обратно…

Он сидел, откинувшись, против мамы, спиной к двери. Заплывшие глазки не сияли, а сочились наслаждением от полноты жизни. Но мама теперь смотрела куда-то мимо него — я еще не проследил направление ее взгляда…

— Ладно, это я так. Я насовсем сюда не собираюсь. Пока. А там посмотрим. Я вам, может, не сегодня-завтра одно золотое слово шепну. Ух, какое слово! Даже не догадываетесь. Ведь вы ничего, может, на самом деле не знаете. Может, твой мужик, допустим, уже рядом сидит, вон там? А? А я со своей стороны должен ждать, пока вы до ума дойдете, раньше нельзя. А куда опять же спешить? Надо, чтоб своим чередом созрело. Смотря по обстоятельствам. Как себя поведете. Ведь на чем, я вам скажу, жизнь строится? Во-первых, надо, чтоб впереди все время морковка болталась, без этого людей не удержать. А сзади чтоб страх оставался. Без этого тоже нельзя. Причем лучший-то страх не за себя. Мать это давно понимает, она жизнью ученая. С учеными проще дело иметь. Ну, и сынок, я смотрю, помаленьку соображать начинает. Правильно уловил, чего от него требуется. Вам отсюда, может, не так это видно. Потому что мы стережем, чтоб держалось все, как положено. А чуть если ослабим, дадим щелочке-то расползтись… Да, тебе ведь, между прочим, еще письмишко…

Потянул из заднего кармана брюк мятый листок — еще несколько таких же вывалилось на пол. Я наклонился поднять. Тот же почерк, те же слова родственного обращения — и еще на одном, постороннем листке стандартный штамп заголовка: «Справка об освобождении». «Об освобождении» зачеркнуто, взамен сверху надписано канцелярскими лиловыми чернилами: «о смерти». Без даты, ее пока нет, ее еще предстоит проставить по усмотрению, как на всех этих письмах, заготовленных впрок, дожидающихся дня, когда им позволят до вас дойти в порядке поощрения; за словом «диагноз» тоже пока лишь двоеточие, графа еще не заполнена, однако и это дело канцелярское, главное, фамилия, имя и отчество уже вписаны, пока что карандашом, похоже, чернильным, но от случайной или невидимой влаги значки местами уже становятся все более настоящими, уже набухают лиловым, расплываются на глазах…

Я поднял взгляд на маму, и лишь тут увидел тоже. В дверном проеме стояла старуха в складчатом, до полу, сером платье, в пенсне со шнурком. Должно быть, вышла из нашей комнаты.

— Ждать мне тебя или нет? — сказала недовольным скрипучим голосом.

— Слушай, сейчас бы музыку, — жмурился блаженно охранник. Он как будто успел коротко задремать и сейчас очнулся. — А? Есть у вас какой проигрыватель? Ну, интеллигенция!..

— Сейчас, — сказала мама и с трудом встала навстречу, опираясь обеими руками на стол и на спинку стула. — Сейчас… только ему объясню… Видишь, я ее все-таки нашла. Почти случайно. Мне давно говорили про какую-то гардеробщицу из Дома просвещения, которая умеет лечить особым способом. Я ведь только думала, что это у меня одной такое, с позвоночником. Никому даже не признавалась. Оказалось, это чуть ли не эпидемия. Врачи объяснить не могут. Непонятная ослабленность скелетной опоры. Ничего вроде с костями не происходит, анализы и все прочее объяснения не дают, а постепенно обмякаешь все больше, как кисель. И это, говорят, не только здесь. Не зависит от места жительства, от профессии, как говорится, от внешних факторов. То есть и не в отравлении дело, не в составе воздуха или воды… Как я сама раньше не поняла?..

— Да вот же, рояль стоит, — сообразил, наконец, охранник. — Кто на нем умеет? Вы не смотрите, что печать и пломба. Скажете, Виктор Фомич разрешил. Я разрешаю.

— Сейчас, — мама покачала опущенной головой. — Мне ведь и для себя надо объяснить… Ведь мне было лестно, что по крайней мере осанку я унаследовала. Если не знание шести языков — где уж нам… то хоть это. Осанку и гордость. Думать, что это гордость заставляет тебя держаться, гордость не позволяет ни о чем просить. Даже молиться. А в этой жизни держаться — значило прежде всего терпеть. Чем-то поступаться. Держаться — значило предавать. Иначе не выдержать. Сопротивляться — значило надломиться. Исчезнуть. Вот в чем оказалась ловушка… Может, я объясняю не теми словами, но причину оказалось нужно искать не просто внутри тела. Понимаешь? Нас ведь поддерживает не только этот бедный костяк. Всегда подразумевается еще и какая-то другая опора. Вроде хитинового панциря у насекомых — знаешь, который заменяет им позвоночник. Пусть это и не вполне научное объяснение… но эту внешнюю опору образует то, что всегда называли принципами, предубеждениями, правилами. Без чего, оказывается, тоже невозможно держаться. И когда эта опора слабеет, вся тяжесть сопротивления жизни переносится вовнутрь. Тогда позвоночник может не выдержать… Остается морковка и страх. И какое-то подобие скорлупы, видимой оболочки. Она ведь тоже подобие, — движением головы показала на фигуру в дверях. — Осанка, пенсне. Происхождение. — Покачала опущенной головой. Старуха смотрела невозмутимо, величественно, с легкой презрительной складкой в уголке губ. — Представляешь, она берется лечить особыми компрессами или корсетами из старой бумаги. Причем уверяет, что важно еще, какая бумага. То есть имеет значение, что на ней напечатано или написано. Суть в том, чтобы каждому подбирать свое. Но ведь кому-то помогает, вот что удивительно. Как прежде, бывало, клали на больное место бумажку с заговором. Хотя некоторым бывает достаточно и нательного крестика…

— Ну, чего же вы? — очнулся охранник от новой дремы. — Ладно, я сам.

Встал, пошатываясь, подошел к инструменту, рванул вверх крышку. Красная пломба шлепнулась на пол. Неожиданно сильный звук разросся перекатами удаляющегося обвала. Штукатурная пыль посыпалась с потолка.

— Ну, иди, чего привередничать. Все равно вопрос времени. Рано ли, поздно ли. Сперва поговорим, потанцуем, а там, глядишь, и столкуемся по-хорошему, полюбовно. — Он для начала покружился сам с собой, расставив руки для приглашающего объятия. — Сынок-то у тебя умеет играть? Ну хоть что-нибудь?..

И не дожидаясь, мимоходом ткнул пальцем в клавишу…

Самостоятельная дрожь прошла внутри инструмента. Струны, перенапрягшиеся, как нервы, от слишком долгого ожидания звука, будто уже отчаявшиеся зазвучать когда-нибудь под рукой людей, у которых не хватало на это решимости, вдруг словно не выдержали — их передернуло нервной судорогой, одна отчетливо сказала: «Была не была!» — и лопнула со звуком громкой пощечины. Охранника шатнуло от мамы к двери, к старухе — величественная фигура заколебалась в воздухе — и тут же хлестнуло обратно звуком второй струны. Рухнула на пол гора с коричневыми фаянсовыми скалами, воины в водительских очках, поднятых под козырьки шлемов, разломились на куски, медленные песчинки и камешки поднялись в воздух. Что-то треснуло под ногами, в основании дома, осыпью прокатилось по этажам, надломилось в костях, сместилось внутри головы. С силой хлопнула открывшаяся на сквозняке дверь. Все вокруг задергалось, задвигалось, точно в ускоренной киносъемке, охранник появлялся одновременно в разных местах, словно его носило сквозняком вместе с канистрой, ящиками, коробами, баулами…

Кто-то, видевший тебя, вздрогнул и поспешил проснуться, а ты все равно не можешь понять, где погас свет, вокруг или внутри глаз… и уже нету нигде мамы, и вместо мыслей в голове своевольничает усиленный посторонний голос, ворвавшийся внутрь черепа сквозь распахнутые окна.

20. Заклинание

Спокойствие, спокойствие; в сущности, не произошло ничего такого, чего не было и раньше. То же, что и всегда, не более: что-то стареет, портится, дает трещины, рушится, умирает, в конце концов; это входит в условия жизни, из этого она состоит, в ней нет ведь ничего вечного, как будто вы этого раньше не знали? Просто до поры до времени вас не касалось. Но иногда совпадения мелких сдвигов по хорошо известным законам научного знания накладываются и дают чересчур усиленный резонанс. По предварительным сведениям обвалилась будто бы комбинатская труба, но эта информация еще проверяется. Во всяком случае не более того. Кстати, эта труба в последнее время и так не функционировала, между прочим, к общему удовольствию жителей, которым она отравляла воздух. Так что ее, может, и восстанавливать не следует. Вообще происшедшее относится прежде всего к Зоне и нас затрагивает лишь косвенно. В частности, оказалась нарушена работа электроподстанции, по этой причине и ни по какой другой возникли, как видите, временные неполадки с энергоснабжением, но, как вы также видите, верней, в данном случае слышите, остались резервные источники питания, по крайней мере функционирует радиопередатчик, мы будем держать вас в курсе событий. Что до сведений о жертвах, точней, о пропавших без вести, то, во-первых, они еще не подтверждены, и причины могут быть разные, вовсе не связанные с происшедшим. Сообщают, например, историю, когда женщина в состоянии умственного неблагополучия ушла из дому и не вернулась. Бывает. Выражаем сочувствие родственникам и близким. Телефон службы розыска 19 25. Может, еще найдется. Во-вторых, это касается не вас, а лишь тех, кого касается. Но главное, что тут опять же нового, чрезвычайного? Разве такое не случалось всегда? Оттенок, может, только в статистике. Какой-то предел нормы желательно не превышать, да он пока и не превышен. Но ведь и этот предел — вещь условная, нормы неизбежно пересматриваются в свете данных нового времени. Оно уже приучило нас к другим цифрам. Зато меньше будет теперь травм на производстве. Главное же: наконец разрядка и ясность. Куда тягостней неопределенные ожидания и страхи, не правда ли? О чем вообще разговор? О возможности сотрясения земли в нашей равнинной местности? Так ведь и в этом ничего нового, это известно науке, это можно считать издержками растущей человеческой деятельности, в результате которой иногда происходит перемещение подземных вод, газов, слоев, образуются непредвиденные пустоты, аномалии и все такое. Ну, разве что теперь еще какой-то астролог дополнительно подтвердил, что катаклизм может произойти конкретно в одну из ближайших ночей. Можно, разумеется, пропустить подобные предупреждения мимо ушей, как делали прежде, верней даже вовсе не доводить их до общего слуха. Можно и самих предсказателей изолировать, как тоже, увы, случалось в прошлом. Но раз слово уже прозвучало, лучше его не замалчивать; опыт показал, что спокойствия это не прибавляет, наоборот. Тем более, что по новым опять же научным данным к показаниям звезд имеет смысл иногда прислушиваться. В конце концов, даже самая положительная наука не отрицает в мироздании неясных, еще не изученных связей. Наши предки тоже были не совсем дураки, относясь к таким предсказаниям всерьез. Это доказано хотя бы тем, что жизнь пока продолжается, а как получится после нас, еще, между прочим, вопрос. Осторожность на всякий случай не помешает, береженого Бог бережет, это, как вы знаете, тоже народная мудрость. Да что вы, в самом деле, — продолжал увещевать голос уже сорвавшихся с места людей, исподволь подключая к словам бодрящую музыку, все звучнее, все громче, и привнося в свой тон все больше успокоительной иронии; он проникал не только внутрь жилья, но сквозь кости головы, помимо ушей; чтобы он дошел до всех, даже до тех, кто не включил в этот час домашнего прибора, его позаботились сделать помощней и, пожалуй, несколько перестарались — не только потому, что чрезмерная громкость вызвала дополнительные осыпи и обвалы: в первый момент она перебила доверительность смягченной юмором, ничего не утверждающей интонации; многие, не вникая в содержание, выскочили на улицу сразу кто в чем был, и лишь потом, осознав заблаговременность предупреждения, стали возвращаться домой, чтобы одеться уже как следует, прихватить необходимое на ближайшие часы, во всяком случае, для ночной жизни детей, а голос продолжал звучать, он звучал неумолчно, шумел, пузырился, лопался, не оставляя места для тревог собственной мысли, пока люди выносили детские коляски и кроватки, выносили горшки и одеяла, кастрюльки с только что доваренной манной кашей, а заодно и тарелки, выносили больных и парализованных вместе с кроватями, выносили птиц вместе с клетками и рыб вместе с аквариумами, выводили собак, тащили цыганские узлы, корзины и чемоданы, деньги и документы и особо дорогие предметы, семейные реликвии вместе с воспоминаниями — жизнь, скрываемая обычно за перегородками от постороннего глаза, вываливалась наружу, точно теплые внутренности, со всем своим кишечным и прочим содержимым, калеками и маразматиками, разновозрастными уродами, плодами алкогольных зачатий; застоялые запахи разносились слабым ветерком и растворялись в открытом пространстве, — да что вы, в самом деле, — барабанил по костям головы, как легкий град, все тот же неумолкающий, невыключаемый голос, лопался бредовыми газированными пузырьками, — в конце концов даже хорошо, даже приятно провести несколько вечерних, ну пусть и ночных часов на свежем — в самом деле достаточно свежем воздухе. Устраивайтесь поудобнее во дворах и скверах, разводите в подходящих местах костры, разогревайте прерванный ужин. Складывайте запасы, выставляйте бутылки, наконец. И не надо стесняться друг друга. Глядишь, после первой неловкости, какая неизбежна вначале, когда, скажем, раздеваешься при других, даже на пляже, тем более если тебе нечем особенно гордиться ни в смысле фигуры, ни в смысле белья или, там, купального костюма, возникнет чувство освобождающей раскованности, когда вид чужих тел, домашних халатов становится привычен, как собственный, температура взглядов и самочувствий выравнивается и люди лучше могут ощутить других как себя. Не это ли чувство воспитывалось когда-то в бомбоубежищах, в лагерных бараках, в общежитиях и на коммунальных кухнях? Его многие успели забыть в стенах обособленных квартир — и может быть, напрасно? Может, это отнюдь не способствует трезвому пониманию жизни, да и сознанию природной человеческой общности, когда исчезают все больше перегородки различий, имущественных, сословных, национальных. Что мы вам действительно можем гарантировать, так это ясную погоду. Пора тягомотных дождей миновала, во всяком случае на ближайшие часы, да пожалуй, и дни их не предвидится, до такой-то степени мы все же способны заглянуть вперед. Защитный слой атмосферы над нашим полушарием еще держится, можно пока жить дальше. А там, глядишь, если не решения руководства (которое, к слову, уже собралось обсуждать ближайшие меры), то привычка, время и самостоятельный ход вещей подскажут дальнейшее. Не в первый раз. Может, все еще обойдется. Может, в этом даже окажется свой смысл. В самом деле, посмотрите вокруг, вот, вы уже убедились, ничего такого уж необычного, ничего страшного, можно, оказывается, жить и так. А может, все даже обернется и к лучшему, новым жизненным опытом, духовным приобретением. В жизни без кризисов и даже катастроф не бывает. Более того, есть также весьма авторитетное мнение, что они для чего-то необходимы как элемент человеческого существования — может, для здорового исторического саморазвития. Без них мы бы не замечали, не осознавали бы происходящего с нами, довольствуясь равномерным повторением солнечного кругооборота, в застойном спокойствии, которое, как утверждают некоторые философы, выхолащивает жизнь. Нарочно такого не накликивают, но раз уж так сложилось, надо через это пройти. Надо увидеть мир без иллюзий, надо назвать своими именами все — даже страшное, трагическое и бессмысленное. Рано или поздно, только вдруг до сознания доходит, что мы живем в неуютном мире; пора научиться жить с этим чувством. Можно считать его даже нормальным для современного человека. Повторяю, это именно облегчение — когда смутные тревоги приобретают форму отчетливых и понятных слов. Смешно, в самом деле, обманывать себя надежностью стен, если все они проницаемы для нечувствительных, неизвестных нам лучей: а ведь так было всю жизнь, мы просто не знали этого. Что, в конце концов, за вздор — скрывать строительный брак. Если уж на то пошло, ведь и он был всегда. И воровство, и ошибки в проектах, и трещины по стенам, и фундаменты оседали. Так ведь и стихийные катастрофы для человечества не новость. У нас нет над ними власти, но и эти раны зализываются, мертвецов хоронят, развалины расчищают, строят на них новую жизнь. Правда, замечено, что в последние десятилетия число стихийных, именно стихийных катаклизмов почему-то все более возрастает. Словно кто-то подает нам знак, что сдвигается некое не совсем понятное нам равновесие. Тем полезней вовремя прислушаться, вникнуть в предупредительный сигнал. Еще не поздно. Вот что существенно. Если угодно, в происходящем можно увидеть даже некий более высокий смысл. Не всем дается такое переживание. Сумеем же оказаться достойными его, проникнемся значительностью каждого дарованного нам мгновения. Мы так нетерпеливы, так привыкли все торопить: взросление, час свидания, осуществление замысла, приход поезда, отъезд и конец дороги — в сущности, торопим саму жизнь; как будто крохотная черточка между двумя датами на могильном камне кажется нам невыносимо растянутой. Все кончится само собой, так или иначе, уверяем вас. Мы не можем знать изнутри направления жизни, но уж о таких-то вещах догадываемся — и так ли уж это важно, в конце-то концов, если нам сейчас, прежде финала, дано ощутить возбуждение, похожее на счастье? Таким возбуждением бывают охвачены птицы в предчувствии перелета, особенно те, кто еще никогда не летал, хотя для многих он обернется гибелью; но рядом с этим чувством гаснут повседневные заботы и счеты. Тем, кто постарше, может, вспомнится ожидание войны, пора недостоверных предчувствий и знамений. Не испытавшие этого, право же, чего-то не знают о жизни. Ощутите себя среди мироздания, лишь временно отгороженного до сих пор от ваших тел невечными, в самом деле, стенами. Ощутите жизнь как отсрочку — и забытые, освежающие пузырьки в крови, и щекочущую остроту угрозы; услышьте биение пульса внутри собственных тел. Однако при всем том не будем упускать из виду главного: катастрофа отнюдь не фатальна, по каким бы данным суеверия или науки она ни была предсказана. Существует мнение, что даже стихийные катаклизмы можно предупредить внутренним усилием, если оно достаточно мощно. Иначе говоря, сопротивляющееся духовное усилие совокупности людей способно превозмочь, опровергнуть даже силу геологических стихий. И наоборот, мы накликиваем и усугубляем угрозу собственной вялостью, ложью, жадностью, завистью, злобой, безнравственностью. Есть во всяком случае и такая гипотеза, что, может, не случайно природное неблагополучие совпадает со вспышкой недобрых страстей. Пусть этой ночью каждый в отдельности и все вместе скажут себе искренне и проникновенно: да, я лгал, я терпел и молчал, я соучаствовал, я поджигал газеты в почтовых ящиках, но, может, теперь я постараюсь стать другим. Я этого хочу. Даже научные прогнозы сбываются не всегда, а тут вообще неизвестно что, не обязательно верить. Вдруг это на самом деле произведет воздействие — если все разом? А? Попробуем собрать в один пучок свою добрую волю, лучшие чувства, скажем: нет, не будет никакого сотрясения земли, мы этого не хотим, не допустим — скажем мысленно, не обязательно вслух, но совокупно и, главное, с прочувствованным, страстным убеждением: не хотим, не допустим — и глядишь, угроза рассосется, развеется. Давайте в самом деле все вместе, разом, попробуем вспомнить и ощутить все лучшее и доброе в себе, в жизни: детей, цветы, любовь к животным, творческие страдания, романтический секс… что еще?… общественные надежды. Воспользуемся стихийной возможностью, обновим застоявшуюся жизнь и самих себя. Быть может, за этим перевалом ждет нас новое небо и новая земля. Быть может, то, что нас ждет впереди, называется свободой, Она, говорят, всегда пугает, но надо через это пройти, чтобы жизнь обновилась. Надо попробовать. Ведь в самом деле, смотрите, ничего, оказывается, такого уж страшного, вы бы, может, и не догадались об угрозе, если бы вам не сказали… А, вот тут еще попутно просят передать объявление: Изобретатель Системы Кольцевых Поселений вокруг Земли проводит демонстрацию готовых моделей, а также запись в акционерное общество. Предлагаются к утверждению герб, флаг, текст Конституции, образцы почтовых марок, устав таможенной службы и положение о вступительных взносах. Сбор на площади у бывшего памятника. Там же, добавим, будет играть духовой оркестр. Интересной вам ночи, дорогие сограждане! Разрешите детям не спать, не каждую ночь такое бывает. Слушайте музыку! Боже, да это же в конце концов праздник! Принюхайтесь, как сладко пахнет ночной свежестью, дымком костров, варевом из кастрюль, жарящимся мясом. Ночные мотыльки слетаются на свет. Влюбленные пары, наоборот, уходят от света подальше. Вот где-то начинаются общие танцы. Вот художник выносит на обозрение свои картины, годами скрытые от посторонних глаз. Молодежь гуляет с гитарами. Время от времени кто-то еще наведывается в жилье, ненадолго, набегами, как Робинзон к севшему на риф кораблю, чтобы забрать, покуда не затонул, необходимое для ближайшей жизни: банку с сахаром или крупой, одеяло или нож. Следует напомнить, однако, об осторожности. Имеется в виду не только угроза толчков и обвалов: поступают сигналы, что в домах уже кто-то хозяйничает, пользуясь темнотой. Кому-то она, видимо, на руку, темнота, кто-то даже явно усугубляет ее нарочно, заливает из темноты костры, бьет фонари и фары автомобилей, швыряет камнями в любой огонек, в спичку, поднесенную к сигарете, в лучик фонарика. Есть основания думать, что это не просто наше хулиганье, это вообще не наши. Это те, кто проникает к нам через разрушенные ограждения и уже сумел раствориться среди нас. Чего нам теперь, если угодно, действительно не хватает, так это объединяющего и здорового чувства бдительности. Необходимо заново осознать, что враг существует на самом деле, он никуда и не исчезал. Расслабляться опасно. Надо ли пояснять, о ком речь. Этим выродкам, которые еще недавно кичились превосходством своих возможностей, теперь нечего терять, и потому они особенно опасны. Они ведь из любой нашей беды всегда умели извлечь выгоду. Главная их опасность в том, что при внешнем сходстве их не так просто распознать. Существуют, однако, способы проверки, о которых вас проинструктируют на местах. И если кого выявите — действуйте безо всякой пощады, без ложного гуманизма! Чтобы в другой раз знали, чтоб больше не покушались, чтобы на всю жизнь, гады, запомнили. Надо же себя защищать, сопротивляться, обеспечивать жизнь себе и потомству, это в нас заложено от природы…

21. Точка безумия

Оборвалось, продолжает рваться, белые светящиеся концы шевелятся в темноте, на дне бесполезных, беспомощных глазных яблок, у самого мозга, не могут соединиться.

Мама! Где мама? Мне надо было ее найти. Я потерял ее или потерялся сам. Я не понял, не помнил, в какой миг и как она исчезла, наряженная точно для торжества, растворилась, как в детском страхе, в обрушившейся темноте — все в ней смешалось, спуталось, закрылось для понимания и для глаз. Я не мог ее даже позвать, крикнуть, голос совсем уже не выбивался наружу, воздух его не принимал, не вмещал больше ничего, забитый сплошь чужим, но вылезавшим как будто все равно из меня, только не из горла, а прямо из болезненных щелей головы вместо собственных мыслей, они окончательно перестали мне подчиняться — тонкие, короткие, спутанные клубком обрывки выдавливались, расползались сами собой и заполняли непроницаемую черноту, бессмысленные слова растворялись в скрежете, хрипе и скрипе переродившейся музыки, а я блуждал наугад среди этой мучительной, навязчивой мешанины, тыкался из темноты в темноту, не зная, где искать, только напоминая себе, что должен искать, мне надо было кого-то найти…

Шевелятся, дергаются яркие волосяные щупальца, никак не соединить их, не составить порядка и связи.

Слабый ореол, как воспоминание на исподе век. Внутри него накаляется все черней угол стены. Там во дворе костер. В багровых отсветах всклокоченные волосы, влажно блестящие выпученные глаза, жующие, зубастые, осклабленные, неузнаваемые рты, полузнакомые лица, изображенные на упаковочном картоне бородатым соседом-художником: он, наконец, в самом деле вынес, поспешил спасти из ненадежных, опасных стен единственную свою потайную ценность, и теперь смотрел бессильно, в растерянности и смущеньи, как создания его переходят из рук в руки, под пьяный гогот и похабные комментарии, смотрел, не понимая ропота совершающейся беды, не узнавая того, что возвращалось к нему. Словно что-то менялось там от чужих взглядов или перегарного дыхания, что-то происходило на открытом воздухе, в неверных отсветах близкого огня с самодельными красками, с миром, сотворенным из окружающего материала и трепетных снов, выписанные подробно одежды расползались гнилыми неровными кружевами, на коже гладких румяных лиц проступали как бы пятна язв, поверхность шла мелкими гноящимися пузырьками, под ней открывались то ли воспаленные внутренности, то ли подмалевок первоначальной работы, очертания и фигуры, о которых, возможно, забыл или не подозревал сам художник (сквозь некоторые уже просвечивала пустая плоскость без горизонта). Распадалось и обнажалось то, что было так искусно и тщательно оформлено, упаковано в необходимую щадящую оболочку, чтобы взгляд мог остановиться, где нужно. Веселый оскал был вставленным в живое лицо протезом из прочного нетленного материала, а рот вокруг все заметней проваливался, и череп все чувствительней расползался по трещащим кривым швам от крика и хрипа выползающей, нарастающей боли, она продолжала выпирать из щелей и отверстий, подменяя музыку, заполняя глохнущее пространство — музыканты на площади лишь надували щеки, изображая усилие игры, металл их инструментов размягчался и оплывал: звучали не они.

На площади, у подножья памятника. С постамента осыпались буквы, памятник забыл свое имя, призывная бронзовая рука его все явственней опускалась от долголетней усталой тяжести вещества и никуда теперь не указывала, скорей готовилась просить подаяния. Там танцевали, топтались кто во что горазд, пьянчуги с лицами знакомых сборщиков бутылок. Кружилась, выставив перед собой палку, выжившая из ума старуха в двух халатах разного цвета, лиловом поверх зеленого. Воняющий мочой бродяга, упершись руками в асфальт, пытался изобразить фигуру виртуозного брейка. Женщина с румянцем и черными губами пошла навстречу мне, радуясь встрече, кривляясь и приподнимая в горстях, как приношение, голые груди, улыбка на ходу расползалась вместе с лицом…

Но я уже успел спрятался опять в темноту.

В ту же или в другую? Какая была раньше, какая потом? Все было перемешано, копошились оборванные концы. Из темноты в темноту. Мне надо было найти маму, и не только ее, это я помнил; мне что-то надо было восстановить, вернуть. Я что-то сделал не так, с чем-то не сумел справиться, и вот она пропала, исчезла вместе с серой старухой, которая сумела так хитро проникнуть в мой мозг, но оказалась подмененной, как библиотечные книги, она унесла маму на руках, словно похищенного ребенка, прямо сквозь осыпь стен, в непроницаемое для света хранилище, где теперь не стало перегородки между бумагой, еще пытавшейся удержать последний членораздельный смысл, и завалами уже размягченного, как гибнущий мозг, вещества, только туда больше не было входа, он тоже был утрачен в темноте.

Почему стало вдруг так непроглядно? Ни обещанных звезд, ни неба над головой. Так темно не бывает. Словно заволокло все пеленой без вкуса и запаха. Или что-то случилось с внутренностью глаз? Никак было все-таки не понять, открыты они или закрыты, никакой разницы. Дергаются волосяные электрические козявки, не могут найти друг друга. За решеткой больничной ограды тарахтел автомобильный движок, горела под деревьями переносная фара, кричала роженица; там кто-то, оказывается, еще старался… но нет, снова темно. Непонятно, в какую сторону идти, все стороны одинаковы. Стены вокруг лишь угадываются. Прежде создававшие чувство укрытости и защищенности, теперь, снаружи, они ощущались, как угроза; в их бетонном и каменном веществе проявилась тяжесть, враждебная мягкой человеческой плоти.

Чья-то встречная рука дотрагивается до лица, дохнуло в рот перегаром и луком… — скорей в сторону, в спасительную темень, откуда вдруг выскакивал, заставляя отпрянуть вновь, хохот, хрип, визг, крик, детский плач, звон разбитого стекла, хлопок то ли бутылочной пробки, то ли выстрела — не удавалось найти укрытие, его и не могло быть здесь, на поверхности, уже готова была протиснуться, выдавиться из головы, наконец, и эта догадка, потому что искать надо было на самом деле вход, кем-то нарочно закрытый, спрятанный…

Лучик фонаря полоснул по глазам, как опасное лезвие. Увернуться, швырнуть чем-нибудь. Свет страшней темноты. Пусть никто тебя не видит, и ты не хочешь видеть никого. Попасть, свалить, услышать звон разбитого стекла, вопль досады и боли… Какая радость, какое облегчение!.. еще бы ногой в пах, и в зубы носком ботинка… А? Ты, кажется, готов узнать эту радость?.. или еще не дошло?.. сейчас дойдет, до всех начинает доходить…

Словно кто-то нашептывает внутри уха. Тень голоса. Дерганье мыслей, и ничего с этим не поделать, и не понять, что пугает больше: то, что само собой протискивалось из головы, как сквозь отверстия мясорубки, вместе с распирающей болью наружу, чтобы расползтись, раствориться в черном пространстве, смешаться со скрипом и хрипом, войти в чужие умы, или то, что отзывалось в ответ, возникало, твердея, из темноты, чтобы произойти с тобой.

Лицо вдруг натыкается на удар. Вспышка потрясения, как вспышка света, теплая жидкость в носу, липкое солоноватое течет по губам и по языку.

— Глянь, еще один… Ты кто?.. Говорить умеешь?

Горит автомобильная фара, вторая разбита. В открытом багажнике выставлено для обозрения привезенное тело. Ну вот, наконец-то одного захватили, выловили, не дали уйти. Вместо лица расползшееся, гнойно-красное, как на картинах художника Христофорова, а борода, как у него самого… нет, теперь уже не узнать, не удостовериться, кто это был в самом деле… Объясняющая все догадка вспыхнула вдруг мгновенно и ослепительно, только не получалось ничего сказать вслух, я не мог крикнуть, чтобы не трогали никого больше, все на самом деле просто, нужно только поскорей сдвинуться с места, вырваться из опустившегося на всех помрачения, а вход может открыться в любой момент сам собой где угодно, потому что в мире обнаружилась наконец кривизна, о которой прежде не умели или боялись догадываться — достаточно просто пойти по наружной поверхности, и поневоле окажешься внутри…

Липкое солоноватое течет по губам и по языку. Дергается, не может соединиться, перед глазами или в мозгу, который давно стал больше меня. Что вдруг случилось? Чей это топот нас настигает? Боль не просто внутри, а вокруг, крик, свист, плач, тебя тянет куда-то вместе со множеством тел — словно всасывает всех открывшейся впереди пустотой.

Сталкиваются друг с другом невидимые, слепые… Только бы не упасть — затопчут. Хотя уже и падать некуда. Тело не стиснуто — спрессовано с другими. Невозможно чувствовать себя отдельным, нет власти не только над направлением — над самим собой, над собственным дыханием, мыслями. Невозможно поднять руку, невозможно набрать в грудь воздуха для крика. Еще немного и задохнешься, но даже если в тебе вовсе не останется жизни, все равно тебя будет нести непонятно куда, зажав среди других таких же…

Негатив тишины — сплошной слитный крик, чернота — негатив сияния…

Но тут кто-то с силой, последним рывком выдергивает меня за руку на свободу, как в пустоту.

22. Момент истины

Ну… куда тебя занесло, однако! Да что ж это, в самом деле… еще бы немного! Ты что ж это делаешь!.. э, не прикидывайся, будто не слышишь, не понимаешь. Будто это не к тебе. Разве так себя можно терять? И добро бы еще только себя. Не знаешь, что ли, как это бывает? Кто-то вдруг дернется, как идиот, сам не зная куда — и вдруг, глядишь, все за ним. Потому что знают еще меньше его. Но думают: раз кто-то впереди бежит, значит, хоть он знает. Нельзя же так… Понятно, когда такое стряслось, впору и не выдержать… но все-таки… Если для кого-то что-то кончается — разве же можно, чтобы для всех? Возьми себя в руки… Что, кровь все идет? Подыми лицо вверх, чтобы остановилась. — (И не вырваться, и не увидеть, кто это, и незачем, и бесполезно открывать глаза). — Досочинялся? Гуманист юродивый! Боже, надо же было напустить столько слюней! Собрать лучшие помыслы, перебороть катастрофу! Как ты себе это воображал? Рушатся стены, гремит ураган, вода разливается? Что-то такое стихийное и величественное? Да с этими бедствиями можно жить. Это входит в условие. Так наша планета устроена. Каждый месяц происходит что-нибудь в этом роде, если не каждый день. Всегда жили, и ничего. А можешь ли ты сказать, чем обернется вот это все? Думаешь, как в детстве: закрыл глаза, чтобы не видеть, потом открыл — и словно не бывало. А ты уверен, что к утру рассветет? Что завтра вообще наступит? Я всерьез спрашиваю. Или ты все еще надеешься проскочить на игре ума, на литературном воображении? Заслонить выдуманным страхом другой, настоящий? Заколдовать, заговорить? Не получилось. Не совладал. Выпустил, что называется, джина. И что дальше? А ведь было же сказано. Было или нет? Да не изображай все-таки из себя невоспринимающего, невменяемого, ты еще не совсем свихнулся. Это, к твоему сведению, тоже не так просто дается, тут надо еще другой предел перейти. То есть действительно прорваться куда-то, где нормальные мозги не выдерживают. Потому они туда и не заходят. В последний миг потянет остановиться, замереть. Еще бы. Может, мы и держимся-то, и живем-то из трусости. Бережем себя, как Бог знает какое сокровище. Самое большее, на что нас хватает — прикрывать в меру способностей эту самую бездну, выстраивать над ней видимость порядка и разумности. Ведь нормальным-то мозгам нужны ответы, потому они безнадежных вопросов и не задают, им заранее страшно поражение. Только вдруг оказывается, что за трусость умственную и душевную, за иллюзию самосохранения приходится расплачиваться. И не только нам самим, вот в чем каверза. Мы просто не умеем осознать, какие нити протянуты от нас к другим — только задень… Кто-то придумывает формулу химического распада, а спустя поколения страна превращается в пустыню. Кто-то роет каналы, а потомки через тысячелетия расплачиваются наследственной болезнью крови, становятся на века отверженными среди других. Может, чья-то жизнь и даже спасение все еще зависят от незаметного усилия или сдвига твоей мысли, и если ты с нею не совладаешь, все вместе рухнет неизвестно в какой провал уже окончательно, непоправимо. Надеюсь, ты все-таки не станешь уверять, что тут ни при чем. Ни при чем только тот, кто уже не живет. И то еще неизвестно. Если б мы умели не жалеть себя, не боялись наконец, в самом деле прорваться, вспомнить то, чего никак всю жизнь не можем. Допустим, это еще не получалось ни у кого, но тебе-то уже ведь и поражения бояться нечего. Считай, ты его уже потерпел, разве не так? Тем более, ты теперь в самом деле остался один, да, да, зачем себя дальше обманывать, нагораживать вокруг неизвестно что. Жалеть уже некого и некому. Можно перестать, наконец, держаться за свой так называемый рассудок, много ли он тебе помог… может, лишь теперь-то, наконец, ты созрел, чтобы по-настоящему пройти действительно до самого что ни на есть конца, чтобы, наконец, понять, вспомнить… а я помогу. Есть способы. Это не так уж страшно. Дай-ка голову… Не напрягайся так, не дрожи… Не жалей себя хоть сейчас… тем более было сказано не помню где: чтобы по-настоящему что-то спасти, надо, может быть, сперва потерять… в точных словах не уверен… где это было написано?.. то есть не просто рассудок, нет, тут именно себя целиком надо вывернуть наизнанку, а как, никто этого сказать на самом деле не в силах, ничьи премудрости ни для кого в таких делах не действительны, только через себя, через собственный предел, и дальше, главное чтоб именно дальше, а другим без тебя, глядишь, только лучше будет, согласись, в самом деле, всем будет спокойнее… ведь не ради себя… кто же теперь, если не ты… ну… где твоя голова… не бойся… это совсем не больно…

23. Перемена сознания

Открыты у тебя глаза или закрыты. Потрогай пальцами.

Все равно как во сне ущипнуть себя чтобы проверить.

Будет больно а ничего не доказано.

Или не будет.

Тоже не доказательство.

Но хотя бы понять.

Что.

Где.

Что где. Где это. Что это. Какая разница. Кто это говорит.

А кто слышит.

Одинаково бессмысленные вопросы. Ни того ни другого.

Но слова каким-то образом существуют. Допустим.

Тогда откуда их знаешь ты. Кто ты.

Допустим тот кто еще существует в этих словах. А не наоборот. Вот именно.

Тогда откуда они берутся. Это еще надо понять. Зачем.

Лучше не надо.

Все равно измерений больше чем мы способны вместить.

Математическая гипотеза.

Ни доказать ни опровергнуть.

Какая разница.

Таких вещей знать нельзя.

И не надо.

Только то что вокруг. Или внутри.

Но если там и там ничего. А боль.

Как будто и боли нет.

Мы ничего не можем знать кроме существования. Какое облегчение.

Что существует то мы и знаем. Несуществования мы знать не можем. Зачем.

Слишком все оказывается внезапно вдруг. Ничего теперь будут время. Какое время.

Корень квадратный из времени со знаком минус. Мнимая величина. По старым ценам.