Конец XIX века: власть и народ

• Характер средств должен быть таков, как характер цели, только тогда средства могут вести к цели. Дурные средства годятся только для дурной цели.

«Крылатые» выражения второй половины XIX века

«В столицах шум – гремят витии»

Когда в бурном 1861 году все мыслящие граждане России жили надеждами на скорые и кардинальные перемены к лучшему, Н. А. Некрасов опубликовал стихотворение «В столицах шум – гремят витии». Название его стало «крылатой» фразой, однако в нем была и еще одна фраза, завоевавшая не меньшую популярность, хотя и диаметрально противоположная первой:

А там, во глубине России,

Там вековая тишина.

«Рыцарь на час»

Широко распространенными и очень популярными среди прогрессивной молодежи второй половины XIX века, да и в последующее годы, были строки из стихотворения «Рыцарь на час», написанные Н. А. Некрасовым в 1863 году:

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови,

Уведи меня в стан погибающих

За великое дело любви!

«Буря бы грянула, что ли?

Чаша с краями полна»

В 1869 году Некрасов опубликовал четверостишие, сразу же ставшее необычайно популярным:

Душно! без счастья и воли -

Ночь бесконечно длинна,

Буря бы грянула, что ли?

Чаша с краями полна!

Из цензурных соображений собственное свое стихотворение поэт представил как перевод из Гейне. И лишь незадолго до смерти зачеркнул подзаголовок и написал: «Собственное».

«Ты и убогая, ты и обильная…»

В 1881 году вышла поэма Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо», множество строк из которой стали афоризмами и «крылатыми» выражениями. Одними из наиболее популярных стали слова поэта:

Ты и убогая,

Ты и обильная,

Ты и могучая,

Ты и бессильная,

Матушка Русь!

К этим словам очень часто прибегали люди самых разных взглядов, находя в них подтверждение своим общественно-политическим, этическим или мировоззренческим позициям.

«Обломов» и «обломовщина»

В 1859 году вышел в свет роман И. А. Гончарова «Обломов», герой которого был крайне ленив, мечтателен, безволен. Помещик Обломов бездельно, праздно и сонно существовал, предаваясь маленьким радостям, но сам взамен ничего не давал ни ближним своим, ни обществу. Его существование другой персонаж романа – деятельный и энергичный Штольц – назвал «обломовщиной».

В год выхода романа в свет появилась статья Н. А. Добролюбова «Что такое „обломовщина?“, в которой выдающийся критик дал литературную и общественную оценку „обломовщине“ как типичнейшему явлению российской жизни XIX веке. К сожалению, неискоренимой „обломовщина“ осталась и век спустя, а термины „Обломов“ и „обломовщина“ стали „крылатыми“ словами.

«Темное царство» и «Луч света»

В 1859 году Н. А. Добролюбов написал статью, посвященную пьесам А. Н. Островского, назвав ее «Темное царство». Таким царством был мир самодуров-купцов. Но критик сделал и более широкие обобщения, назвав так жизнь России в целом, ибо она представлялась ему «смрадной темницей».

«Ничего святого, – писал Добролюбов, – ничего чистого, ничего правого в этом темном мире; господствующее над ним самодурство, дикое, безумное, неправое, прогнало всякое сознание чести и права… И не может быть их там, где повержено в прах и нагло растоптано самодурами человеческое достоинство, свобода личности, вера в любовь и счастье и святыня честного труда». В следующем году Добролюбов написал статью, посвященную драме Островского «Гроза», в которой героиня бросает вызов окружающему ее миру лжи, грязи, злобы и гнета. Ее протест великий критик назвал «Лучом света в темном царстве».

«Мужик, прокормивший двух генералов»

Это выражение получило распространение после появления в 1869 году сатирической сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил».

Два генерала, оказавшись на необитаемом острове, полном множества плодов, дичи и рыбы, добыть ничего не умели и чуть не умерли с голоду, пока не отыскали мужика. «Мужик везде есть, стоит только поискать его Наверное, он где-нибудь спрятался, от работы отлынивает». Отыскав его, генералы тут же заставили мужика на себя работать. Он кормил генералов и был настолько покорен, что даже сам свил для себя веревку, которой они на ночь привязывали своего кормильца к дереву. Соскучившись жить на острове, генералы велели мужику сделать ладью и отвезти их в Петербург.

Мужик выполнил и это их приказание. Генералы благополучно добрались до дома, не переставая ругать мужика за тунеядство, но на прощание все же дали своему спасителю рюмку водки да пятак.

«Двух станов не боец»

В 1867 году было опубликовано стихотворение А. К. Толстого (1817-1875) «Двух станов не боец, а только гость случайный». Стихотворение не имело заглавия, а вышеприведенная строка была в этом стихотворении первой и тотчас же стала «крылатой» фразой, обозначающей людей, стоящих в стороне от общественной и политической борьбы. Однако не следует думать, что эта строка характеризует жизненную позицию А. К. Толстого, который ненавидел социальный гнет и засилье бюрократии.

«Тащить и не пущать»

Выражение означает противодействие всякому движению, тупое самоуправство, косность и упрямство; впервые было употреблено писателем Глебом Успенским в 1868 году в рассказе «Будка». Герой рассказа – будочник-городовой Мымрецов, – понимал, что его обязанности состоят в том, «чтобы, во-первых, “тащить”, и, во-вторых, “не пущать”, тащил он обыкновенно туда, куда решительно не желали попасть, а не пускал туда, куда этого смертельно желали».

«Косой левша»

В 1881 году в журнале «Русь» был опубликован «Сказ о тульском косом левше и о стальной блохе» Н. С. Лескова. В сноске к заглавию писатель добавлял, что этот «сказ о стальной блохе есть специально оружейная легенда, и она выражает собою гордость русских мастеров оружейного дела. В ней изображается борьба наших мастеров с английскими мастерами, из которой наши вышли победоносно и англичан совершенно посрамили и унизили». Далее, мистифицируя читателя, по-видимому, для того, чтобы придать рассказу еще большую народность и достоверность, Лесков сообщал: «Я записал эту легенду в Сестрорецке по тамошнему сказу от старого оружейника, тульского выходца». На самом же деле рассказ этот был полностью придуман Н. С. Лесковым в мае 1880 года, и левша является лицом вымышленным. Несмотря на это, историки и литературоведы стараются отыскать прототип левши, потому что образ этот национален и типичен. Имя Левши стало нарицательным для мастера в любом деле, если он достиг наивысшего мастерства.

«И один в поле воин»

Выражение это широко распространилось после появления в 1886 году одноименного романа Г. А. Мачтета. В юности исключенный из двух гимназий за политическую неблагонадежность, Мачтет испытал множество трудностей и лишений. В 1871-1874 годах жил в Америке, работал батраком. В 1876 году его заключили в Петропавловскую крепость, затем до 1886 года он находился в ссылке. В романе «И один в поле воин» (первоначальное название «Из невозвратного прошлого») показал драматическую судьбу русской крепостной деревни. Он написал немало других книг, но известность ему принесли только роман «И один в поле воин» и популярная революционная песня «Замучен тяжелой неволей» (первоначальное название «Последнее прости»), которую он написал в память о погибшем в остроге студенте Чернышеве.

«Могучая кучка»

Выражение впервые было употреблено музыковедом и деятелем культуры В. В. Стасовым 13 мая 1867 года в рецензии на концерт в честь приезда в Россию славянской делегации, напечатанной в газете «Санкт-Петербургские ведомости». В ней он писал: «Кончим наши заметки желанием: дай Бог, чтоб наши славянские гости никогда не забыли сегодняшнего концерта; дай Бог, чтоб они навсегда сохранили воспоминание о том, сколько поэзии, чувства, таланта и уменья есть у маленькой, но уже могучей кучки русских музыкантов». В эту «могучую кучку» входили выдающиеся композиторы: М. А. Балакирев, М. П. Мусоргский, А. П. Бородин, Н. А. Римский-Корсаков, Ц. А. Кюи.

Вначале выражение «могучая кучка» многими было воспринято иронически, но затем стало употребляться всерьез и толковаться применительно к любому содружеству выдающихся деятелей искусства, культуры и науки.

«Червонный валет»

Выражение обозначает афериста, обладающего изящными манерами и внешним лоском; получило распространение во время судебного процесса, проходившего в Москве в 1877 году. Тогда на скамье подсудимых оказалась шайка мошенников из 45 человек, среди которых были преимущественно промотавшиеся дворяне, представители «золотой молодежи», промышлявшие карточным шулерством, подделкой бумаг, выдачей подложных векселей и получением взяток за мнимые услуги. Название «Червонные валеты» шайке было дано по аналогии с названием книги французского автора детективов Понсон дю Террайля, написавшего роман «Клуб червонных валетов» (1858) и широко известный в России цикл авантюрных романов о Рокамболе.

«Разбойники пера и мошенники печати»

Выражение это было направлено против прогрессивных русских журналистов. По иронии судьбы данная фраза как нельзя лучше характеризовала самого ее автора – доносчика и взяточника Б. М. Маркевича, сотрудника газеты «Московские ведомости», редакторами которой были М. Н. Катков и П. М. Леонтьев. Пустив в оборот ставшую «крылатой» фразу, Маркевич вскоре стал ее жертвой, потому что именно так впоследствии и назвали его прогрессивные издатели газеты «Голос» в номере от 10 октября 1878 года.

«Всюду жизнь»

В 1888 году художник-передвижник Н. А. Ярошенко написал картину «Всюду жизнь», на которой изобразил арестантский вагон, через решетку которого смотрят на перрон мужчина, женщина с ребенком и старик. Их внимание привлекли голуби, свободно расхаживающие по перрону, залитому теплым солнечным светом. Картина, пронизанная оптимизмом и надеждой, была напи-сана так талантливо и взволно-ванно, что ее название стало символом того, что в любых обстоятельствах надо радоваться жизни и не терять надежды на добро и свет.

НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ АЛЕКСАНДРА III

2 марта 1881 года в Зимнем дворце

2 марта настал день интронизации (возведения на трон) Александра III. Торжественная церемония, на которой все присутствовавшие были одеты в расшитые золотом парадные мундиры, роскошные платья с украшениями, могла бы казаться кощунственной, если бы не всеобщее горе на лицах и в глазах собравшихся, если бы не плачущие цесаревич и цесаревна. Войдя в Малахитовый зал, Александр и Мария Федоровна двинулись к дворцовой церкви вдоль шпалер придворных, сопровождавших новых самодержцев дружными возгласами: «Верьте нам! Вас любят! Вам служат! Вас защитят!».

Весь молебен присутствующие стояли на коленях, и вместе со всеми стояли на коленях плачущие император и императрица. Трагическая смерть Александра II примирила старую семью покойного с новой. Сигналом к примирению было сердечное объятие цесаревича, когда все они стояли возле еще не остывшего тела царя. Тогда и придворная камарилья, дружно ненавидевшая Долгорукову, должна была хотя бы внешне смириться. Однако среди наиболее ханжеской части двора все еще не забывали то недавнее время, когда, как утверждали ненавистники, Александр хотел короновать княгиню Юрьевскую. При дворе ходили упорные слухи, что он не только перечитал все бумаги, касавшиеся коронации Екатерины I, но и продумывал детали будущего торжества – от собственноручно выполненных им рисунков шлейфов для фрейлин до узоров на коронационной мантии, которую Долгорукова будто бы показывала своим друзьям.

А между тем у нового императора было много неотложных дел: организация похорон, первоочередные государственные дела, подготовка суда над убийцами отца. И все это должно было происходить одновременно. Стоя у гроба покойного, Долгорукова рассказала новому царю о своем недавнем разговоре с его отцом, когда Александр II сказал ей, что если его убьют, то похороны его должны быть по-христиански скромными. Его обрядили в преображенский мундир, на котором не было ни лент, ни орденов, ни медалей.

Но еще до похорон явилось неотложное дело: необходимо было принять решение о том, публиковать или не публиковать последний документ, подписанный покойным накануне смерти. Документ этот был настолько важен, принципиален и многозначен, что Лорис-Меликов подошел с ним к Александру III, когда врачи и слуги еще прибирали тело усопшего. Так как Лорис-Меликову было приказано опубликовать «манифест» о преобразовании Государственного совета в завтрашнем номере «Правительственного вестника», то министру внутренних дел не оставалось ничего иного, как сделать весьма рискованный в этическом отношении шаг, объяснимый только исключительностью создавшейся ситуации. Александр III все понял и однозначно ответил: «Я всегда буду уважать волю отца. Пусть завтра „манифест“ будет опубликован».

Однако после этого молодого императора взяли в осаду собравшиеся в Аничковом дворце консерваторы – еще большие сторонники самодержавия, чем сам царь. После многочасовой дискуссии они сумели доказать ему невозможность, крайнюю несвоевременность и большую опасность публикации этого документа. Психологически момент был выбран весьма удачно: душегубы еще гуляли на свободе, для убитого императора еще сколачивали гроб, а его сын уже шел навстречу чаяниям тех, кто поддерживал, – хотя и в тайне, но душой и сердцем все же поддерживал – убийц отца. Поддавшись мольбам, уговорам и резонам Победоносцева и его единомышленников, Александр, встретившись утром 2 марта с Лорис-Меликовым, настоятельно попросил повременить с публикацией «манифеста» до обсуждения этого вопроса на заседании Государственного совета. Так, в день смерти Александра II, которого потомки по праву назвали «Царем-освободителем», дело всей его жизни было приостановлено его сыном.

2 марта 1881 года в Доме предварительного заключения

Игнатий Гриневицкий, бросивший второй заряд в императора, оказался так близко от него, что смертельно ранил и себя. Он умер в Третьем отделении в окружении врачей, пытавшихся спасти его, через 7 часов после того, как скончался Александр. Труп Гриневицкого предъявляли всем арестованным, кто мог бы опознать его. Предъявили и Андрею Желябову, арестованному за 2 дня до убийства царя, но тот сначала отказался удостоверять личность покойного. Однако потом понял, что должен восстановить «справедливость»: невозможно, чтобы уцелевший при первом взрыве Рысаков (назвавший себя при аресте Глазовым) или погибший Гриневицкий фигурировали на предстоящем процессе, а он, Андрей Желябов, творец всего произошедшего, оставался бы в безвестности. К тому же он не мыслил никого, кто бы мог так же хорошо, как он, выступать на процессе, пропагандируя идеи «Народной воли», и так решительно защищать народ. А так как мертвый Гриневицкий суду уже не подлежал, то мог ли он уступить всероссийскую трибуну какому-то недотепе Рысакову, не сумевшему даже убить императора?

В тюрьме Желябов потребовал чернил и бумаги и написал прокурору судебной палаты: «Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы; если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения. Прошу дать ход моему заявлению. Андрей Желябов.

2 марта 1881 г. Дом предварительного заключения.

P. S. Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя лишь по недостатку формальных улик против меня. Я протестую против такого исхода всеми силами души моей и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две. Андрей Желябов».

Прокурор, получив это заявление, был настолько поражен, что образовал комиссию, которая составила протокол осмотра столь необычного документа, но все же признала его законность и дала ему ход: Желябов был привлечен по делу об убийстве царя еще до получения других свидетельских показаний.

Заседание Государственного совета и Совета министров

Члены Государственного совета, министры и великие князья, занимавшие высокие посты в администрации и армии, собрались на заседание утром 8 марта. Новый император встречал всех при входе в зал, пожимал им руки (что крайне редко делал его отец) и приглашал занять места за столом, где было поставлено 25 кресел.

Начав заседание, Александр III, сказал, что хотя покойный государь и одобрил записку Лорис-Меликова, но тем не менее считать этот вопрос решенным не следует. Первым получил слово 84-летний граф С. Г. Строганов, заявивший, что путь, предложенный Лорис-Меликовым, «ведет к конституции, которой я не желаю ни для вас, ни для России». Однако выступившие следом выдающиеся сановники решительно не согласились с ним. Председатель Совета министров (совещательного органа при царе) П. А. Валуев, решительный враг террористов, сказал, что «при настоящих обстоятельствах предлагаемая нами мера оказывается в особенности настоятельною и необходимою». Его поддержал генерал Д. А. Милютин, в свою очередь поддержали дядя нового царя генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич, государственный контролер Д. М. Сельский, министр юстиции Д. Н. Набоков, председатель департамента законов князь С. Н. Урусов, министр финансов А. А. Абаза. И тогда царь дал слово обер-прокурору Синода К. П. Победоносцеву. Бледный и взволнованный, тот начал речь с того, что дело сводится не только к приглашению людей, хорошо знающих народную жизнь, но и к тому, что в России хотят ввести конституцию, чтобы создать в государстве новую верховную власть, подобную французским Генеральным штатам, которые привели правящую династию на эшафот.

Победоносцеву решительно возразил министр финансов А. А. Абаза. Обращаясь к царю, он сказал: «Если Константин Петрович прав, если взгляды его правильные, то вы должны, государь, уволить от министерских должностей всех нас». Царь закрыл совещание, продлившееся менее 3 часов, предложив создать комиссию для пересмотра записки Лорис-Меликова. Комиссия создана не была, зато Валуев, Милютин, Лорис-Меликов, Абаза, министр народного просвещения А. А. Сабуров, министр государственных имуществ А. А. Ливен и даже министр императорского двора А. В. Адлерберг лишились своих постов в течение двух месяцев, а великий князь Константин Николаевич впал в продолжительную немилость.