Помоги проекту - поделись книгой:
— Нѣтъ, покорно васъ благодарю, — отвѣчалъ поэтъ, котораго любопытство было теперь въ высшей степени возбуждено послѣдними замѣчаніями м-ра Уардля. — Прошу извинить… вы, кажется, изволили говорить насчетъ какой-то пѣсни.
— Да; но ужъ насчетъ этого вы потрудитесь обратиться къ нашему почтенному другу, — отвѣчалъ м-ръ Уардль, указывая на пастора.
— Не могу ли я, сэръ, просить васъ объ одолженіи прочесть намъ эту пѣсню? — сказалъ м-ръ Снодграсъ.
— Почему же нѣтъ? очень можете, — отвѣчалъ пасторъ, — только я долженъ напередъ объяснить, что пѣсня написана еще въ первой молодости, когда я только-что поступилъ на это мѣсто. Всего два куплета, безъ соблюденія даже стихотворныхъ правилъ: вы отнюдь не будете ею довольны, сэръ.
— Совсѣмъ напротивъ, вы сдѣлаете всѣмъ намъ величайшее удовольствіе.
— Если такъ, извольте, я готовъ повторить передъ вами произведеніе своей юности.
Смутный говоръ любопытства пробѣжалъ по всей гостиной, и почтенный пасторъ, послѣ предварительныхъ совѣщаній съ женою, началъ такимъ образомъ:
— Пѣсня моя, господа, называется:
Зеленый плющъ.
— Прекрасно, прекрасно! — воскликнулъ м-ръ Снодграсъ въ порывѣ поэтическаго воодушевленія. — Какъ хороша идея — кормить отборную зелень развалинами вѣковъ минувшихъ! Вѣдь это, я полагаю, должно понимать въ аллегорическомъ смыслѣ?
— Разумѣется, — отвѣчалъ пасторъ.
— Могу ли, съ вашего позволенія, украсить свой путевой журналъ произведеніемъ вашей музы?
— Сдѣлайте милость!
— И вы продиктуете?
— Извольте.
Послѣ диктовки стихотвореніе еще разъ было прочтено для исключительнаго наслажденія м-ра Пикквика, который, въ свою очередь, нашелъ, что стихи были превосходны во всѣхъ возможныхъ отношеніяхъ. Тетушка замѣтила, однакожъ, и весьма справедливо, что отсутствіе рифмы нѣсколько уменьшаетъ достоинство "Зеленаго плюща", но м-ръ Снодграсъ объяснилъ весьма удовлетворительно, что рифма, собственно говоря, изобрѣтена въ продолженіе среднихъ вѣковъ, и что, слѣдовательно, безъ нея легко обойтись въ девятнадцатомъ вѣкѣ.
— Позвольте спросить васъ, сэръ, — сказалъ м-ръ Пикквикъ, — мнѣ, однакожъ, очень совѣстно… знакомство наше началось такъ недавно…
— Что такое? Пожалуйста, безъ церемоній, — отвѣчалъ обязательный пасторъ, — я весь къ вашимъ услугамъ.
— Я полагаю, въ продолженіе своей жизни, посвященной высокому служенію на пользу человѣчества, вы должны были видѣть множество сценъ и событій, достойныхъ перейти въ потомство.
— Вы угадали: я былъ свидѣтелемъ многихъ приключеній, но характеръ ихъ вообще скроменъ и одностороненъ; потому что кругъ моихъ дѣйствій всегда былъ крайне ограниченъ.
— Мнѣ кажется, вы хорошо помните исторію Джона Эдмондса, если не ошибаюсь, — сказалъ м-ръ Уардль, желавшій, повидимому, расшевелить своего друга въ назиданіе столичныхъ гостей.
Пасторъ слегка кивнулъ головою въ знакъ согласія и хотѣлъ свести разговоръ на другіе предметы: но м-ръ Пикквикъ поспѣшилъ его прервать:
— Прошу извинить, сэръ, мнѣ бы хотѣлось знать: кто такой былъ Джонъ Эдмондсъ?
— Вотъ этотъ же вопросъ хотѣлъ и я предложить вамъ, сэръ, — торопливо сказалъ м-ръ Снодграсъ.
— Это значитъ, почтенный другъ, что вамъ надобно удовлетворить любопытство этихъ джентльменовъ, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше, — сказалъ веселый хозяинъ, — собирайтесь съ духомъ и разсказывайте.
Пасторъ улыбнулся, кашлянулъ и подвинулъ свой стулъ. Остальные члены веселой компаніи, со включеніемъ м-ра Топмана и дѣвствующей тетки, неразлучныхъ спутниковъ во весь вечеръ, также придвинули свои стулья и сформировали правильный полукругъ по обѣимъ сторонамъ будущаго разсказчика. Когда, наконецъ, приставили слуховой рожокъ къ правому уху старой леди и ущипнули за ногу м-ра Миллера, успѣвшаго заснуть въ продолженіе чтенія стиховъ, почтенный пасторъ, безъ всякихъ предварительныхъ объясненій, началъ свою назидательную повѣсть, которую, съ позволенія читателя, мы должны будемъ озаглавить просто:
Возвращеніе на родину.
"Когда я первый разъ поселился въ этой деревнѣ,- этому уже слишкомъ двадцать пять лѣтъ, — самымъ замѣчательнымъ лицомъ между моими прихожанами былъ нѣкто Эдмондсъ, арендаторъ небольшой фермы. Былъ онъ человѣкъ угрюмый, сердитый, суровый, жестокій, словомъ сказать, злой человѣкъ, съ звѣрскими привычками и нравами. Кромѣ двухъ-трехъ лѣнивцевъ и забулдыжныхъ бродягъ, съ которыми онъ таскался по полямъ или бражничалъ въ харчевняхъ, y него не было знакомыхъ и друзей. Всѣ боялись арендатора Эдмондса, всѣ презирали его и никто не хотѣлъ имѣть съ нимъ никакихъ сношеній.
"Были y него жена и одинъ сынъ, котораго засталъ я мальчикомъ двѣнадцати лѣтъ. Трудно вообразить, не только передать словами, ужасныя страданія бѣдной женщины, ея безусловную покорность судьбѣ и ту мучительную заботливость, съ какою воспитывала она своего сына. Прости меня Богъ, если предположенія мои имѣли оскорбительный характеръ; но я твердо вѣрилъ и былъ нравственно убѣжденъ, что этотъ человѣкъ систематически губилъ свою жену и злонамѣренно разсчитывалъ свести ее въ преждевременную могилу. Все терпѣла, все переносила бѣдная женщина ради своего дѣтища и, что всего страннѣе, ради его безжалостнаго отца, потому что было время, когда она любила его страстно, и воспоминаніе о счастливыхъ дняхъ пробуждало въ душѣ ея чувства кроткія и сладостныя, чуждыя для всѣхъ созданій въ этомъ мірѣ, но не чуждыя и вполнѣ понятныя только женскому сердцу.
"Они были бѣдны. Иначе и не могло быть, когда глава семейства погрязалъ въ мрачной безднѣ разврата; но жена трудилась изо всѣхъ своихъ силъ, вечеромъ, и утромъ, въ полдень и полночь: нищета не смѣла закинуть скаредную ногу за порогъ арендаторской семьи. Неутомимые труды ея вознаграждались слишкомъ дурно. Случалось очень часто, прохожій въ поздній часъ ночи слышалъ рыданія и стоны бѣдной женщины подъ ударами ея мужа, и нерѣдко безпріютный мальчикъ, въ глубокую полночь, стучался въ дверь сосѣдняго дома, куда посылала его мать, чтобъ спасти его отъ дикой ярости пьянаго отца.
"Во все это время несчастная страдалица постоянно посѣщала нашу маленькую церковь, гдѣ нерѣдко прихожане замѣчали на ея лицѣ багровыя пятна — свѣжіе слѣды безчеловѣчнаго тиранства, которыхъ, при всемъ усиліи, она не могла скрыть отъ любопытныхъ взоровъ. Каждое воскресенье, поутру и ввечеру, видѣли ее на одномъ и томъ же мѣстѣ съ ея маленькимъ сыномъ, одѣтымъ чисто и опрятно, хотя въ бѣдномъ платьѣ. Всѣ и каждый спѣшили привѣтствовать ласковымъ словомъ "добрую м-съ Эдмондсъ", и, бывало, иной разъ, страдальческія черты ея озарялись чувствомъ искренней признательности, когда она, по выходѣ изъ церкви, вступала въ разговоръ съ добрыми людьми, принимавшими участіе въ ея положеніи, или когда она, съ материнскою гордостью, останавливалась полюбоваться на своего малютку, который между тѣмъ рѣзвился съ товарищами подъ тѣнью тополей и липъ церковной ограды. Въ эти минуты м-съ Эдмондсъ бывала спокойна и счастлива.
"Быстро пролетѣли пять или шесть лѣтъ. Малютка сдѣлался юношей цвѣтущимъ и сильнымъ; но время, округлившее его формы, укрѣпившее его мускулы и члены, согнуло станъ его матери, подкосило ея ноги. Ничья рука не поддерживала бѣдной женщины, и не было подлѣ нея лица, способнаго одушевлять восторгомъ ея сердце. По-прежнему занимала она свою старую ложу въ церкви, но уже никто не сидѣлъ подлѣ нея. Библія, какъ и прежде, лежала передъ ней и регулярно каждую обѣдню открывалась на извѣстныхъ страницахъ; но никто вмѣстѣ съ нею не читалъ священныхъ псалмовъ, и слезы крупными каплями падали на ветхую книгу. Сосѣдки, какъ и прежде, встрѣчали ее ласковымъ поклономъ; но она избѣгала ихъ привѣтствій и ни съ кѣмъ не вступала въ разговоръ. Тополи и липы церковной ограды потеряли для нея чарующую силу, и она не думала останавливаться подъ ихъ тѣнью. Лишь только оканчивалась служба, бѣдная женщина закрывалась платкомъ и поспѣшно выходила изъ церкви.
"Должно ли мнѣ объяснять вамъ, милостивые государи, что молодой человѣкъ, оглядываясь на пройденное поприще жизни, на первоначальные дни своихъ отроческихъ и юношескихъ лѣтъ, ничего не могъ въ нихъ видѣть, что бы тѣснѣйшимъ образомъ не соединялось съ длиннымъ рядомъ добровольныхъ страданій и лишеній, которымъ подвергала себя бѣдная женщина исключительно для того, чтобъ взлелѣять и воспитать своего единственнаго сына? Должно ли объяснять, что, при всемъ томъ, молодой человѣкъ забылъ неимовѣрные труды, заботы, огорченія, напасти, — забылъ все, что перенесла для него любящая мать — связался съ отчаянными извергами и вступилъ, очертя голову, на тотъ гибельный путь, который неизбѣжно долженъ былъ довести его до позорной смерти? Къ стыду человѣческой природы, вы угадали развязку.
"Пробилъ роковой часъ, когда бѣдной женщинѣ суждено было испить до дна горькую чашу послѣднихъ страданій. Мошенническія продѣлки безпрерывной цѣпью слѣдовали одна за другою по всѣмъ этимъ мѣстамъ, и дерзость тайныхъ изверговъ, укрывавшихся отъ правосудія, увеличивалась съ каждымъ днемъ. Отчаянный разбой среди бѣлаго дня усилилъ бдительность мѣстнаго начальства, и скоро приняты были рѣшительныя мѣры. Подозрѣнія обратились на Эдмондса и трехъ его товарищей. Его схватили, заключили въ тюрьму, допросили, обвинили, — осудили на смерть.
"Дикій и пронзительный крикъ изъ женской груди, крикъ, раздавшійся по судейскому двору, когда прочтенъ былъ смертный приговоръ, раздается до сихъ поръ въ моихъ ушахъ. Злодѣй, считавшійся погибшимъ для всякаго человѣческаго чувства и смотрѣвшій съ безсмысленнымъ равнодушіемъ даже на самое приближеніе смерти, очнулся при этомъ ужасномъ крикѣ. Его губы, сомкнутыя до этого часа упорной нѣмотою, задрожали и открылись сами собою; холодный потъ выступилъ изъ всѣхъ поръ его тѣла: онъ затрясся, зашатался и едва не грянулся о каменный полъ.
"При первыхъ порывахъ душевной пытки страждущая мать бросилась на колѣни y моихъ ногъ, и я услышалъ изъ устъ ея пламенную молитву къ Всемогущему Существу, хранившему ее до настоящей минуты среди безчисленныхъ напастей и скорбей. Согласная на всѣ возможныя муки въ этой и даже будущей жизни, она умоляла Небеснаго Творца пощадить юную жизнь ея единственнаго сына. Слѣдовали затѣмъ ужасный взрывъ тоски и отчаянная борьба, невыносимая для силъ человѣка. Я зналъ, что сердце ея сокрушилось съ этой минуты: но ни теперь, ни послѣ ни одной жалобы, ни одного ропота не произнесли ея уста.
"Грустно и жалко было видѣть, какъ эта женщина каждый день приходила на тюремный дворъ, какъ старалась она, убѣжденіями и мольбами, именемъ неба и материнской любви, смягчить жестокое сердце своего закоснѣлаго сына. Все было напрасно. Молодой извергъ остался упрямымъ, непреклоннымъ, неподвижнымъ. Смертный приговоръ неожиданно былъ измѣненъ на четырнадцатилѣтнюю ссылку, но и это обстоятельство не образумило злодѣя.
"Духъ самоотверженія и любви, поддерживавшій такъ долго слабый организмъ, не могъ до конца устоять противъ физическихъ недуговъ. Мать преступника сдѣлалась больна. Еще разъ, одинъ только разъ, собралась она взглянуть на своего сына; но послѣднія силы оставили ее на тюремномъ дворѣ, и она въ изнеможеніи упала на сырую землю.
"И теперь поколебалось, наконецъ, высокомѣрное равнодушіе и холодность молодого человѣка, и грозно пробилъ для него часъ неумолимой кары. Природа потребовала возмездія за нарушеніе своихъ правь.
"Прошелъ день — мать преступника не явилась на тюремный дворъ; еще прошелъ день — и она не пришла навѣстить своего сына; третій вечеръ наступилъ — ее нѣтъ какъ нѣтъ, a между тѣмъ черезъ двадцать четыре часа ему должно будетъ разстаться съ нею — вѣроятно, на всю жизнь. Какъ сумасшедшій бѣгалъ онъ по тѣсному тюремному двору взадъ и впередъ, какъ бѣшеный, хватался за свою голову, лишенную человѣческаго смысла. О, съ какою быстротою нахлынули на его душу давно забытыя воспоминанія протекшихъ дней!.. Съ какимъ ужаснымъ отчаяніемъ услышалъ онъ, наконецъ, роковую вѣсть! Его мать, — единственное созданіе, связанное съ нимъ узами крови и любви, — лежитъ на одрѣ болѣзни, умираетъ, можетъ быть, на разстояніи одной мили отъ мѣста, гдѣ онъ стоитъ. Будь онъ свободенъ и не скованъ — въ пять минутъ быстрыя ноги принесли бы его въ родительскій домъ. Онъ подскочилъ къ желѣзной двери, схватился за болтъ съ энергіей отчаянія, рванулъ, отскочилъ опять и ударился о толстую стѣну, въ безумной надеждѣ вышибить камни; но стѣна, какъ и дверь, издѣвались надъ усиліями сумасшедшаго человѣка. Онъ всплеснулъ руками и заплакалъ горько.
"Я принесъ материнское благословеніе заключенному сыну, и принесъ я къ болѣзненному одру матери горькое раскаяніе ея сына и торжественное обѣщаніе его загладить слѣды прошедшей жизни. Я слышалъ съ замираніемъ сердца, какъ раскаявающійся преступникъ строилъ планы для утѣшенія своей матери по своемъ возвращеніи изъ ссылки; но я зналъ, что прежде, чѣмъ достигнетъ онъ до мѣста своего назначенія, его мать не будетъ болѣе принадлежать къ этому міру.
"Его отправили ночыо. Черезъ нѣсколько недѣль душа страждущей матери возлетѣла — я торжественно вѣрю и свято уповаю — къ мѣсту вѣчнаго блаженства и покоя. Я отслужилъ панихиду надъ бренными останками. Она лежитъ на здѣшнемъ кладбищѣ. Надъ ея могилой нѣтъ никакого камня. Человѣкъ зналъ ея печали; добродѣтели ея извѣстны Богу.
"Заранѣе было устроено, что преступникъ, при первомъ позволеніи, станетъ писать къ своей матери, и что письма его будутъ адресованы на мое имя. Отецъ положительно отказался отъ своего сына, лишь только отвели его въ тюрьму, и для него было все равно, живъ онъ или нѣтъ.
"Прошло два-три года: о молодомъ Эдмондсѣ не было ни слуха, ни духа. Въ продолженіе семи лѣтъ, то-есть половины срока его ссылки, я не получилъ отъ него ни одного письма. Оставалось придти къ вѣроятному заключенію, что онъ погибъ или умеръ.
"Нѣтъ, однакожъ. По прибытіи на мѣсто ссылки Эдмондсъ былъ отправленъ въ одну изъ самыхъ отдаленныхъ колоній, и этимъ обстоятельствомъ объясняется тотъ фактъ, что ни одно изъ его писемъ не дошло до моихъ рукъ, хотя писалъ онъ довольно часто. Всѣ четырнадцать лѣтъ пробылъ онъ на одномъ и томъ же мѣстѣ. По истеченіи этого срока, вѣрный обѣщанію, данному матери, онъ отправился въ Англію и, послѣ безчисленныхъ затрудненій, прибылъ пѣшкомъ на свою родину.
"Въ прекрасный воскресный вечеръ, въ половинѣ августа, Джонъ Эдмондсъ подходилъ къ той самой деревнѣ, которую, за четырнадцать лѣтъ, онъ оставилъ съ такимъ позоромъ и стыдомъ. Ближайшій его путь лежалъ черезъ кладбище. Какъ сильно забилось сердце въ его груди, когда онъ подошелъ къ церковной оградѣ! Высокіе тополи и липы, озаренные послѣдними лучами заходящаго солнца, пробудили въ его душѣ воспоминанія давно прошедшихъ дней. Онъ представлялъ себѣ, какъ, бывало, смотрѣлъ на ея блѣдное лицо, и какъ глаза ея наполнялись слезами, когда она любовалась на его черты. Случалось иногда, эти слезы падали на его щеки, когда мать наклонялась цѣловать своего любимца; невинный малютка плакалъ и самъ, хотя не понималъ, отчего и зачѣмъ. И вспомнилъ Джонъ Эдмондсъ, какъ часто онъ рѣзвился со своими сверстниками по этому зеленому дерну, оглядываясь по временамъ назадъ, чтобъ уловить улыбку матери или услышать ея ласковое слово. Но вотъ декорація перемѣнилась, младенчество и первыя лѣта юности прошли: наступилъ періодъ нравственнаго омраченія, періодъ униженія, стыда, неблагодарности, позора… все припомнилъ Джонъ Эдмондсъ, и замеръ духъ въ немъ, и сердце облилось кровью…
"Онъ вошелъ въ церковь. Вечерня кончилась, народъ расходился, но двери еще не были заперты. Глухо раздались его шаги по чугунному полу, и онъ почти оробѣлъ отъ этого звука. Все было тихо и спокойно. Онъ оглянулся вокругъ. Ничего не измѣнилось: все тѣ же старые памятники, на которые тысячу разъ смотрѣлъ онъ съ дѣтскимъ благоговѣніемъ въ бывалые годы; тотъ же маленькій налой съ полинялой пеленою, тотъ же алтарь, передъ которымъ такъ часто повторялъ онъ символъ вѣры и десять заповѣдей. Онъ подошелъ къ старой ложѣ, гдѣ такъ часто въ воскресные дни сиживалъ подлѣ матери: ложа была заброшена, и обличала продолжительное отсутствіе особы, которой она могла принадлежать. Не было здѣсь ни Библіи, ни маленькой подушки, гдѣ лежала священная книга. Быть можетъ, мать его занимала теперь другую, бѣднѣйшую ложу, или была такъ слаба, что не могла дойти до церкви одна, или… но онъ боялся подумать о томъ, что могло быть вѣрнѣе всего. Холодный потъ пробился изъ всѣхъ его поръ, и онъ страшно задрожалъ при выходѣ изъ церкви.
"На церковной паперти онъ встрѣтилъ старика и отступилъ назадъ при взглядѣ на него: то былъ могильщикъ, и Джонъ Эдмондсъ, въ бывалые годы, часто видѣлъ его съ заступомъ въ рукахъ. что-то теперь онъ скажетъ воротившемуся Джону? Старикъ поднялъ глаза на лицо незнакомца, проговорилъ "добрый вечеръ" и медленно побрелъ на кладбище. Онъ забылъ Джона Эдмондса.
"Спустившись съ холма, Джонъ Эдмондсъ пошелъ въ деревню. Погода была теплая. Поселяне сидѣли y воротъ своихъ домовъ, когда онъ проходилъ, или бродили въ своихъ маленькихъ садахъ, наслаждаясь ясностью вечерней погоды и отдыхая отъ трудовъ. Многіе взоры обращались на него, и не разъ онъ самъ бросалъ на обѣ стороны пытливые взгляды, боясь и желая удостовѣриться, мотъ ли кто-нибудь угадать его въ этомъ мѣстѣ. Почти въ каждомъ домѣ попадались ему незнакомыя лица; въ нѣкоторыхъ, однакожъ, угадывалъ онъ своихъ старыхъ товарищей по школѣ, бывшихъ мальчиками, когда онъ видѣлъ ихъ послѣдній разъ; но теперь они были окружены толпою веселыхъ дѣтей, народившихся послѣ его ссылки. Въ чертахъ одного старика, тщедушнаго и слабаго, сидѣвшаго съ костылемъ въ рукахъ на скамейкѣ y воротъ, Джонъ Эдмондсъ угадалъ бывшаго земледѣльца, здороваго и сильнаго, какимъ онъ зналъ его за четырнадцать лѣтъ. Но всѣ, рѣшительно всѣ, забыли воротившагося Джона, и никто не привѣтствовалъ его ни поклономъ, ни ласковымъ словомъ.
"Уже послѣдніе лучи заходящаго солнца падали на землю, отбрасывая яркое зарево на желтые снопы сжатой пшеницы и растягивая на огромное пространство тѣни огородныхъ деревъ, когда Джонъ Эдмондсъ остановился, наконецъ, передъ старымъ домомъ, гдѣ прошли его младенческія лѣта, и куда стремился онъ съ неописанной тоской въ продолженіе безконечныхъ годовъ своего заточенія и тяжкой работы. Да, это былъ точно онъ, родительскій домъ Джона Эдмондса. Вотъ палисадникъ — какой низенькій!.. a было время, когда онъ казался ему высокою стѣною, — вотъ и старый садъ. Новыя растенія, цвѣты, деревья; но здѣсь же, на своихъ мѣстахъ, и старыя дерева: вотъ величавый и пышный дубъ, тотъ самый, подъ которымъ тысячу разъ отдыхалъ онъ послѣ рѣзвой игры съ дѣтьми… О, сколько воспоминаній, грустныхъ и отрадныхъ, тѣснятся въ его грудь! Внутри дома раздаются голоса. Онъ становится на цыпочки; притаиваетъ духъ, прислушивается съ напряженнымъ вниманіемъ — нѣтъ: ни одного знакомаго звука! То были веселые голоса, a онъ зналъ хорошо, что бѣдная мать не могла веселиться въ разлукѣ съ несчастнымъ сыномъ.
"Онъ постучался; когда отворили дверь, изъ комнаты повысыпала цѣлая толпа маленькихъ дѣтей, веселыхъ и буйно рѣзвыхъ. Отецъ, съ младенцемъ на рукахъ, появился на порогѣ; дѣти обступили его со всѣхъ сторонъ, захлопали своими крошечными руками и дружно начали тащить его назадъ, приглашая принять участіе въ ихъ шумныхъ забавахъ. Съ замираніемъ сердца Джонъ припомнилъ, какъ часто, бывало, въ старину, на этомъ самомъ мѣстѣ, онъ отскакивалъ отъ своего буйно-пьянаго отца. И припомнилъ онъ, какъ часто случалось ему, скрытому въ подушкахъ маленькой постели, слышать грубыя слова и за ними — плачъ, стоны, крикъ и рыданія бѣдной женщины… Подавленный мучительной тоской, Джонъ опрометью бросился изъ дома, заплакалъ, застоналъ, зарыдалъ, но кулаки его были сжаты, зубы стиснуты, и палящая тоска сверлила его грудь.
"Таково было первое впечатлѣніе возвращенія на родину послѣ продолжительной ссылки. Этого ли ожидалъ несчастный, когда тамъ, за океаномъ, представлялъ себѣ родительскій домъ, изъ-за котораго вытерпѣлъ невыносимыя муки въ продолженіе своего пути? Свиданіе, радушная встрѣча, прощеніе, радостныя слезы, спокойный пріютъ. — Увы! — все это мечты, мечты, дикія мечты! Нѣтъ болѣе материнской хижины, и онъ одинокъ въ своей старой деревнѣ. Что значило его прежнее одиночество среди дремучихъ лѣсовъ, никогда не видавшихъ человѣческаго лица?…
"Онъ почувствовалъ и понялъ, что тамъ, за океаномъ, въ странѣ безславія и позора, родина рисовалась въ его воображеніи съ обстановкой его младенческихъ лѣтъ, но не такою, какою могла она быть послѣ его возвращенія домой. Печальная дѣйствительность сразила его сердце и погубила въ немъ остальной запасъ нравственнаго мужества и силы. Онъ не смѣлъ разспрашивать и былъ далекъ отъ надежды, что можетъ кто-нибудь принять его здѣсь съ чувствами состраданія и радушнаго участія къ его судьбѣ.
"Медленнымъ и нерѣшительнымъ шагомъ пошелъ онъ впередъ, склонивъ голову на грудь и не смѣя питать никакихъ опредѣленныхъ желаній. Одна, только одна мысль тускло мерцала въ его мозгу — бѣжать отъ общества людей куда бы то ни было. Онъ вспомнилъ про зеленый лугъ на концѣ деревни, и туда направилъ свои шаги. Достигнувъ этого мѣста, онъ бросился на траву и закрылъ лицо обѣими руками.
"Онъ не замѣтилъ, что на холмѣ подлѣ него лежалъ какой-то человѣкъ: его платье зашелестило, когда онъ обернулся и взглянулъ на новаго пришельца. Эдмондсъ поднялъ голову.
"Человѣкъ усѣлся на томъ же холмѣ, поджавъ ноги подъ себя. Его волосы были всклокочены, спина согнута, желтое лицо взрыто глубокими морщинами. Судя по платью, можно было догадаться, что онъ жилъ въ богадѣльнѣ. Онъ казался дряхлымъ старикомъ; но эта дряхлость могла быть скорѣе слѣдствіемъ разврата и болѣзней, чѣмъ естественнымъ дѣйствіемъ прожитыхъ годовъ. Онъ принялся смотрѣть на незнакомца: его глаза, сначала впалые и безжизненные, засверкали дикимъ блескомъ и приняли бурно тревожный видъ, когда, повидимому, онъ вглядѣлся въ предметъ своихъ наблюденій. Еще минута и, казалось, эти глаза готовы будутъ выпрыгнуть изъ своихъ орбитъ. Эдмондсъ мало-помалу приподнялся на свои колѣна, и пристально началъ всматриваться въ лицо старика. Они глядѣли другъ на друга, молчали и были неподвижны.
"Блѣдный, какъ смерть, и страшный, какъ выходецъ съ того свѣта, старикъ медленно привсталъ и зашатался. Эдмондсъ быстро вскочилъ съ своего мѣста. Старикъ отступилъ назадъ: Джонъ послѣдовалъ за нимъ.
"— Прочь! — закричалъ старикъ, сопровождая страшными проклятіями свое восклицаніе.
"Джонъ ближе подошелъ къ нему.
"— Прочь! прочь!
"И дряхлый старикъ, волнуемый неистовою злобой, поднялъ палку.
"— Отецъ!..
"Старикъ между тѣмъ испустилъ пронзительный крикъ и громкое эхо, переливаясь и перекатываясь помчалось по уединенному полю. Его лицо побагровѣло и посинѣло; кровь фонтаномъ хлынула изъ горла и носа; трава окрасилась темно-багряною краской; старикъ зашатался и грянулся на землю. У него лопнулъ кровяной сосудъ, и прежде, чѣмъ сынъ успѣлъ приподнять его изъ грязной лужи, — онъ уже былъ мертвъ.
____________________
"Въ одномъ изъ отдаленныхъ угловъ нашего кладбища, — заключилъ священникъ послѣ кратковременной паузы, — погребенъ человѣкъ, служившій три года въ моемъ домѣ послѣ этого событія. Смиренный и кроткій духомъ, онъ чистосердечно каялся во всѣхъ своихъ грѣхахъ и даже могъ служить образцомъ терпѣнія и строгой жизни, очищенной сердечнымъ сокрушеніемъ. Кто былъ онъ, и откуда пришелъ въ нашу деревню — никто не зналъ, кромѣ меня; но это былъ Джонъ Эдмондсъ, воротившійся изъ ссылки".
Глава VII. На грѣхъ мастера нѣтъ: мѣтилъ въ ворону, попалъ въ корову. — Побѣдоносная игра и нѣкоторыя другія чрезвычайно-интересныя подробности назидательнаго свойства
Утомительныя приключенія несчастнаго утра и счастливѣйшаго вечера, равно какъ эффектъ пасторскаго разсказа, произвели самое могучее вліяніе на воспріимчивыя чувства президента Пикквикскаго клуба. Лишь только радушный хозяинъ, со свѣчою въ рукахъ, проводилъ своего гостя въ комфортабельную спальню, м-ръ Пикквикъ минутъ черезъ пять погрузился въ сладкій и глубокій сонъ, отъ котораго, впрочемъ, немедленно воспрянулъ при первыхъ лучахъ палящаго солнца. Иначе, конечно, и быть не можетъ: между свѣтилами двухъ міровъ, физическаго и нравственнаго, должна быть постоянная, прямая и непосредственная симпатія.
М-ръ Пикквикъ вскочилъ съ постели, надѣлъ халатъ, открылъ окно, испустилъ глубокій вздохъ и воскликнулъ такимъ образомъ:
— О природа, чистая, безыскусственная, очаровательная природа, — благословляю тебя! Какой безумецъ согласится навсегда запереть себя въ душномъ пространствѣ, среди извести, кирпичей и глины, если только разъ удалось ему почувствовать на себѣ вліяніе роскошной сцены, открывшейся теперь передъ моими глазами? Какой сумасбродъ рѣшится прозябать всю свою жизнь въ такомъ мѣстѣ, гдѣ нѣтъ ни овечекъ, ни коровъ, ни всѣхъ этихъ щедрыхъ даровъ Сильвана и Помоны, разсыпанныхъ здѣсь на каждомъ шагу для мирныхъ и тихихъ наслажденій истинныхъ сыновъ обожаемой натуры? Какой, говорю я, какой?
И м-ръ Пикквикъ, отъ избытка душевныхъ волненій, высунулъ свою голову изъ окна, чтобъ удобнѣе любоваться на лазурное небо и цвѣтущія поля. Запахъ свѣжаго сѣна и сотни благоуханій отъ цвѣтовъ маленькаго сада наполняли воздухъ передъ окнами прекрасной дачи; зеленые луга сіяли подъ утренней росой, блиставшей на каждомъ листкѣ, и птицы стройнымъ хоромъ заголосили свой концертъ, какъ будто въ трепещущихъ капляхъ росы скрывался для нихъ источникъ вдохновеній. Сладостное и очаровательное мечтаніе осѣнило душу великаго мужа.
— Джой!
Этотъ прозаическій звукъ весьма неосторожно и некстати порвалъ нить размышленій, уже начинавшихъ приходить въ стройный, систематическій порядокъ въ головѣ глубокаго мыслителя. М-ръ Пикквикъ взглянулъ направо: никого не было; взглянулъ налѣво: тоже никого; онъ возвелъ свой взоръ на небеса, но и тамъ не оказалось ни одного подозрительнаго предмета. Затѣмъ великій мужъ отважился на дѣйствіе, которое бы всего скорѣе пришло въ голову обыкновеннаго человѣка: онъ взглянулъ въ садъ, и въ саду увидѣлъ м-ра Уардля.
— Съ добрымъ утромъ, м-ръ Пикквикъ, — проговорилъ почтенный джентльменъ, проникнутый, очевидно, чувствами поэтическихъ наслажденій. — Чудесный день, не правда ли? Хорошо, что вы рано встаете. Выходите скорѣе къ намъ. Я буду васъ ждать.
М-ръ Пикквикъ не заставилъ повторить обязательнаго приглашенія. Въ десять минутъ туалетъ его былъ конченъ, и черезъ десять минутъ онъ былъ въ саду подлѣ веселаго старичка.
— Вотъ вы какъ! — воскликнулъ м-ръ Пикквикъ, замѣтившій, съ нѣкоторымъ изумленіемъ, что товарищъ его держалъ ружье въ рукѣ, и что другое ружье лежало на травѣ подлѣ него. — Что вы хотите съ этимъ дѣлать?
— Вашъ другъ и я собираемся передъ завтракомъ немного пострѣлять, — отвѣчалъ добродушный хозяинъ. — Вѣдь онъ хорошо стрѣляетъ?
— Да, мой пріятель говоритъ, что онъ отличный стрѣлокъ, — подтвердилъ м-ръ Пикквикъ, — мнѣ, впрочемъ, еще не случалось видѣть его искусства.
— И прекрасно: стало быть, вамъ предстоитъ удовольствіе быть свидѣтелемъ нашей забавы. Что это онъ такъ долго нейдетъ? Джой, Джой!
Жирный дѣтина, освѣженный живительнымъ вліяніемъ утренней погоды, былъ, казалось, на этотъ разъ усыпленъ не совсѣмъ, a только на три четверти съ дробью. Немедленно онъ вышелъ на крыльцо.
— Ступай, Джой, позови этого джентльмена и скажи, что мы съ м-ромъ Пикквикомъ станемъ ждать его y деревьевъ передъ грачами. Ты покажешь дорогу.
Сонливый толстякъ поворотилъ налѣво кругомъ, a м-ръ Уардль, какъ новый Робинзонъ Крузо, положилъ на плечо оба ружья и вышелъ изъ садовой калитки.
— Вотъ мы здѣсь и остановимся, — сказалъ пожилой джентльменъ, когда онъ и м-ръ Пикквикъ подошли къ деревьямъ, унизаннымъ на своихъ верхушкахъ гнѣздами грачей.
— Что жъ мы станемъ дѣлать? — спросилъ м-ръ Пикквикъ.
— A вотъ увидите.
Пожилой джентльменъ принялся заряжать ружье.
— Сюда, господа, сюда! — воскликнулъ м-ръ Пикквикъ, завидѣвъ фигуры господъ Снодграса, Винкеля и Топмана.
Пикквикисты только что вышли изъ садовой калитки и направляли свои шаги къ жилищу грачей. Жирный дѣтина, не зная навѣрное, какого именно джентльмена долженъ онъ позвать къ своему хозяину, пригласилъ ихъ всѣхъ до одного, разсчитывая весьма благоразумно, что въ такомъ случаѣ не будетъ никакихъ недоразумѣній.
— Поздненько вы встаете, м-ръ Винкель, — проговорилъ пожилой джентльменъ. — Исправный охотникъ не станетъ дожидаться солнечнаго восхода.
М-ръ Винкель отвѣчалъ принужденной улыбкой и принялъ поданное ружье съ такой прискорбной физіономіей, которая, въ метафизическомъ смыслѣ, могла бы скорѣе принадлежать невинному грачу, томимому предчувствіемъ насильственной смерти.
Пожилой джентльменъ свистнулъ и махнулъ рукой. По этому знаку двое оборванныхъ мальчишекъ, выступившихъ на сцену подъ дирекціей новаго Ламберта {Daniel Lambert — извѣстный чудакъ, жирный, высокій и толстый. Онъ жилъ въ Лондонѣ и показывалъ себя за деньги, какъ рѣдкое произведеніе природы. Его имя сдѣлалось нарицательнымъ.} въ дѣтской формѣ, начали карабкаться по сучьямъ двухъ ближайшихъ деревъ.
— Зачѣмъ здѣсь эти ребята? — спросилъ м-ръ Пикквикъ взволнованнымъ тономъ.
Ему вдругъ пришло въ голову, что несчастные мальчишки, въ надеждѣ пріобрѣсть скудную плату за свой рискъ, промышляютъ тѣмъ, что дѣлаютъ изъ себя живыя мишени для пуль неопытныхъ стрѣлковъ. Его сердце облилось кровью.
— Имъ надобно вспугнуть игру, ничего больше, — отвѣчалъ, улыбаясь, м-ръ Уардль.
Поделиться книгой: