Два гения и одно злодейство

– Ну, вот она, Алиса, – пробормотал. – Как же я мог подумать, что та мымра она? И мымра совсем даже не мымра оказалась. Но тогда что ей надо было в квартире Марка?

Перебирая снимки, нечаянно уронил их. С одной фотографии на него смотрело знакомое лицо, которое он никогда не видел живьем, но почудилось, что оно уже мелькало… Роскошная блондинка с хищным разрезом глаз. Тимур посмотрел на женщину. Похожа. Только брюнетка. Но это же она!!!

7 ДЕКАБРЯ

Знакомая незнакомка до девяти утра спала в зале ожидания, затем перекусила в кафетерии, вышла в город. Тимур держал ее на крючке. В одном из дворов она выбросила содержимое сумки в мусорный бак и налегке гуляла по городу. Разумеется, Тимур проверил, что выбросила женщина. Оказалось: черное пальто, старые джинсы, свитер, голубую вязаную шапочку и… пистолет. Пистолет переложил в свой карман. Сначала ездил за ней, но в конце концов бросил машину в переулке, так как преследовать даму на колесах стало невозможно. Она предпочитала безлюдные улицы и скромные кафе. Потрясающая жадность! В норковой шубке, а ест всякую дрянь в дешевой забегаловке! Или она намеренно избегала дорогих кабаков, чтобы не встретить знакомых?

Около трех часов дня женщина вошла в одно из туристических агентств. Поразмыслив, Тимур принял решение тоже войти. Людей там собралось много, все толпились вокруг мужчины, он что-то объяснял им. Среди толпы разглядел и объект слежки. Мужчина замолчал, а группа, как по команде, вытащила документы и направилась к стеклянной перегородке, видимо, регистрироваться.

– Скажите, – Тимур остановил мужчину, – это какая группа?

– В Париж чартерным рейсом. Через час отходит автобус.

– Что вы говорите, а я как раз хочу в Париж.

– К сожалению, на этот рейс вы уже не попадете. Через неделю будет еще рейс. Кстати, мы готовим документы, открываем визу, подробности можете узнать в пятой комнате, если хотите в Париж.

Тимур поблагодарил, затем постепенно протиснулся к интересующей даме. Люди стояли плотно, внимание их было приковано к окошку, так что ничего не стоило открыть сумочку, висевшую на плече у дамы. Пальчики у него, как лепестки розы, касались внутренностей сумочки, вытаскивая бумаги. Кто-нибудь способен двумя пальцами вытащить сложенный лист, развернуть тремя, сфотографировать глазом, свернуть и сунуть назад? А кто способен вытащить документ прямо из паспорта в руках? Только не сунешь его назад. Тимур, пробежав глазами документ, выронил его и тронул Лину за локоть, одновременно наклоняясь:

– Кажется, вы обронили.

– Ах! – спохватилась она. – Благодарю вас. Я растяпа.

– Со всяким случается, – улыбнулся он, насколько мог обаятельно. – Вы первый раз едете в Париж?

– Нет, я живу там, – в ответ улыбнулась она. Тимур отметил, что она очень привлекательная женщина, с эдаким зовущим огоньком в глазах.

– Правда? – обрадовался он. – А я собираюсь работать там, имею приглашение, но немного страшно одному в чужой стране. Не скажете ли свой адресок? Я докучать вам не буду, обещаю. Просто хоть иногда мы встретимся и поговорим.

– Понимаете, – замялась она, – я меняю квартиру, поэтому сама не знаю, где буду жить. Но вы меня можете найти в русских ресторанах. Я бываю иногда в «Балалайке» у Марка де Лучека и в «Петрушке». Оба в Париже довольно известны, вы легко их найдете.

– Простите, а как вас зовут?

– Лина.

– А меня Тимур.

– Очень приятно, – улыбнулась Лина. – Ой, извините, мне пора. Еще раз спасибо и до встречи в Париже.

Тимур к автомобилю бежал, как юный любовник к богатой вдовушке:

– Ай, Тимур-джан, ты просто маг, ты… ты божественный Тимур! Как? «Петрушка» и «Балалайка»? Ну, Ставров, ты обязан выплачивать мне пожизненную пенсию.

Особенное удовольствие Тимур получил во время своего упоительного рассказа, видя рожу Лехи, которая замерла на стоп-кадре. Ставров тоже был немало потрясен, впрочем, это понятно. После доклада о проделанной работе и тех «непереносимых трудностях, с которыми пришлось столкнуться» Тимуру во время слежки, все долго молчали, первым ожил Леха, наехал:

– Надо было ее сюда привезти!

– Таран, думай, что говоришь, – обиделся Тимур. – Я не той комплекции, чтоб завернуть мадам в бурку и кинуть во чрево железного коня. Она, как я понял, не из тех, кто позволит себя украсть.

– А почему не позвонил? – зверел Леха.

– Забыл, – честно признался Тимур, чем обезоружил Леху. – Вылетело, что мобильник в машине, как назло, забыл в карман положить. И потом, я слишком был поглощен преследованием, я ел ее глазами без перерыва. Когда вспомнил про телефон, находился вне машины.

– Как же она проникла в квартиру? – вышел из задумчивости Марк.

– А вот ее ключ! – Тимур бросил на стол ключ на цепочке. – Прежде чем ехать к вам, я на квартиру заскочил переодеться. Извините, но я могу ходить только в свежем белье. Вдруг смотрю – ключ на столике в прихожей. Я и захватил его с собой, этим ключом она дверь и открыла.

– Это ключ Алисы, – потускнел Ставров. – Она носила его на этой цепочке. Значит, мы не ошиблись, она у них. Что за документы были у мерзавки?

– Так, мура всякая на иностранном языке. В паспорт я не заглянул, он у нее в руках был, но из паспорта вытащил какую-то бумажку, там была фамилия «Глазкова». На русском и на иностранном. Я прочел только фамилию. Представляете? Кажется, она действительно живет во Франции. Интересно, сколько бабок отвалила за постоянное местожительство?

– Стало быть, босс, прячутся они в Париже. Не хило, – хмыкнул Леха. – А сюда ездят наскоками, потому ни мы, ни милиция не могли их засечь. И милиция на след поэтому не нападает. Сделали свое грязное дело, сели в автобус – и «прощай, Россия».

– В таком случае, – сказал Ставров, – оформляйте оба документы, вы поедете в Париж искать их там.

– Босс, – испугался Леха, – как искать будем? Этот даже армянского не знает, я тоже ни в зуб ногой по-французски.

– Почему не знаю? – ухмыльнулся Тимур. – Бонжур – знаю, еще мерси, оревуар. А ментов у них называют ажанами. Чувствуете, мент – ажан? Звучит.

– Потрясные знания, – съязвил Леха. – Считаешь, этого хватит?

– Но ты забыл! – И Тимур торжественно встал. – Там есть русские рестораны. Она сама мне их назвала, я думаю, найти их не проблема.

– Найдете, – согласился с Тимуром Ставров. – Они же не живут там затворниками. И не подозревают, что мы напали на их след. У вас есть ее фотографии. Знакомьтесь с людьми русского происхождения, общайтесь, угощайте по-русски щедро, застолье делает людей словоохотливыми. Как только найдете, сразу мне сообщите, сами ничего не предпринимайте. А я приеду и… там посмотрим. Ты, Тимур, молодец. Да, ребята, узнайте расписание чартерных автобусов всех агентств, которые возят туристов во Францию. Сделать это нетрудно, далеко не каждому по карману такое удовольствие, следовательно, автобусов туда и назад ходит мало. Здесь мои люди будут встречать каждый рейс, вдруг они прибудут сюда. Ну, а вы с завтрашнего дня займетесь оформлением документов. Сегодня седьмое? Значит, в первых числах января поедете, на праздники там столпотворение. Теперь они от нас не уйдут. На сегодня все.

Часть пятая

УИК-ЭНД В ПАРИЖЕ

ПАРИЖ, СЕРЕДИНА ДЕКАБРЯ

Володька, отправляясь на день рождения Софи, приоделся, купил букет. И попал в сплошной чад от сигарет, за пеленой которого трудно разглядеть кого бы то ни было, а за шумом услышать. Гости примостились кто где: на полу, на креслах и диванах, на тумбочке, одна девчонка умостила зад на телевизор, стоявший на маленьком возвышении. Володька переступил через чьи-то ноги, оглядывался в поисках Софи. Его окликнули три девчонки из балета, помахали ручками и принялись стрекотать дальше. Володьке они нравились, симпатичные и шебутные. Вдруг ему любезно сунули бокал с шампанским, он поблагодарил и попытался отпить. Облился, потому что с другой стороны кто-то панибратски стукнул по спине, обращая на себя внимание. Открыл было рот для знакомства, а его потянули за руку.

Наконец-то Софи! Вручил ей «веник», до того покоившийся под мышкой. Она увлекла его на балкон, где он с удовольствием вдохнул свежего воздуха. Но Софи не дала насладиться прохладой, прижала его телом к стене, говорила проникновенно и быстро, а о чем – неизвестно, не успевал в уме переводить. До чего же трудный язык, никак не давался! Володька знал уже много слов, складывал их в предложения, но медленно это проделывал. Не успел опомниться, как целовал Софи. Или целовала она его. Короче, они целовались. Как это получилось – сам недоумевал. А почему, собственно, нет? Клин клином вышибают. Софи очаровательная девушка, давно одаривает его вниманием. Володька смелее обнял Софи.

На балкон ворвалась Одетт с гитарой, не подумала извиниться, а потащила Володьку назад в комнату, призывая общество к тишине. Когда гости мало-помалу утихли, поведала, что перед ними стоит самый настоящий «рюс Володья» и сейчас он будет петь «шансон рюс». Делать нечего, раз тебя так представили, пришлось петь. Надо отдать должное, слушать они умеют. Не то что наши ребята, которые в таких случаях ведут себя на вечеринках наплевательски по отношению к певцу. Свет погасили, горели свечи, курились индийские благовония, что-то сверкало, обдавая комнату огоньками. Пили вино и шампанское. Закуски почти никакой, так, бутерброды толщиной с пергаментную бумагу и пирожные. Володька спел пару песенок из русской попсы, романс, песню Высоцкого, в общем, репертуар разнообразный. И поражался: ни хрена не понимали по-русски, а просили еще.

Позвонили. Одетт на цыпочках ушла открывать, он пел как раз романс «Очи черные», ему даже нестройно вторили, и вдруг… Полин и Влад! У Володьки разом все оборвалось. Кажется, и они не ожидали его здесь увидеть, Влад помрачнел, Полин разнервничалась, а Володька все же допел. Его просили еще спеть. И он пел, что давалось теперь с трудом. И не смотрел в сторону Полин, хотя тянуло. Она же тихонько переговаривалась с Одетт. Володьку хвалили, а похвала на любом языке вещь доступная и приятная, он принимал восторги и восхищение с нарочитой скромностью, подставлял щеку девушке, желавшей облобызать его. Наконец поднял руки, мол, не могу больше, гитару тут же подхватил танцор из кабаре, а Володька с бокалом ушел на балкон. Ждал, что и Полин придет, чувствовал, что придет, хотя бы дежурно полюбопытствовать, как дела. В комнате толкались друг о друга пары, то есть танцевали, но Полин не приходила. «Ну и не надо!» – сказал себе и решил потихоньку слинять. Все – значит, все. И нечего встречаться даже случайно.

Он протиснулся между танцующими парами, отыскал куртку и очутился на площадке. Постоял, все-таки не теряя надежды, что Полин соизволит выйти. Не вышла. Разозлившись на нее, галопом сбежал вниз.

После шумной вечеринки голова гудела. Володька огляделся, не зная, куда податься. Не хотелось быть одному. Ночью далеко не все улицы Парижа многолюдны, этот район как вымер. В таком случае надо идти туда, где много людей и огней, чтобы забыться. Все, хватит, Полин нет и не было. Она приснилась, а сон не может приносить переживания. Только так подумал, сделав несколько шагов по направлению «неизвестно куда», как его окликнул женский голос. Ему бы бежать без оглядки, а он обреченно повернулся к Полин.

– Куда ты так рано? – спросила она, приблизившись. Про себя отметил, что Полин выскочила в пальто, значит, решила не задерживаться на вечеринке.

– Домой, – буркнул он и неторопливо побрел по тротуару.

Минут пять шли бок о бок. Она первая нарушила молчание:

– Написал что-нибудь?

– Создал два шедевра. Хочешь посмотреть?

Опять прозвучал вызов. Кому и зачем?

– Конечно, – ответила она, приняв вызов. – Поехали?

– Мадам, – остолбенел он, – ты хочешь на чердак?

Но Полин уже остановила такси. Пока ехали, не переставал ей удивляться. Вела себя так, будто сегодня утром расстались по-дружески. Она болтала о всякой всячине, о Софи и Одетт, с которыми, оказывается, все это время перезванивалась, о том, что не предполагала увидеть Володьку на вечеринке, что не знала о его работе в кабаре. Ну, и он отвечал тем же, беззаботным прикидывался до откровенной фальши, даже самому было неловко. Однако раздирало любопытство: почему она согласилась ехать на ночь глядя к черту на кулички? Ведь просмотр работ можно было отложить и до завтра.

Когда вошли в дом, пропитанный самыми неожиданными запахами, Володька предупредил, поднимаясь:

– Сама понимаешь, здесь живут униженные и оскорбленные, все точно по Достоевскому. Кстати, есть лифт, но я ни разу не видел, чтоб он работал. Нам на десятый этаж. Осторожно, Полин, не касайся стен, а то бывает, шутники мажут их… Еще тут гуляют полчища тараканов, клопы живут, можно подхватить чесотку, малярию и… и… ты не передумала? Нет? Тогда вперед на десятый. Кажется. Я точно не подсчитывал, на каком этаже живу.

Он включил свет в каморке, Полин не ужаснулась убогости жилища, во всяком случае внешне, но и не рисковала присесть. Впрочем, оба стула заняты тюбиками и банками с красками, а на кровать сесть как-то неудобно. Он сбросил покрывала с холстов и покосился на Полин. Несмотря на паршивое освещение, эти два полотна слишком очевидно не состыковывались с каморкой. Два человека, две страсти, две жизни настолько разнились и одновременно обнаруживали схожесть своей естественностью, что Полин долго молчала, внимательно глядя на работы, не выражая, впрочем, никаких эмоций.

– Это Саломея, – догадалась Полин, – а негр кто?

– Адам. Еву я оставил на вилле.

– Ты мне польстил. Но почему Адам черный?

– Понимаешь, – придумывал на ходу, – бог лепил его из глины. А глина есть не что иное, как земля. Вот потому Адам черный – похож на землю. Ева создана из ребра Адама, кость имеет белый цвет, значит, Ева должна быть белая. Вот и все.

Очевидно, ответ удовлетворил Полин, потому что она больше не спрашивала, а сосредоточенно рассматривала картины.

Снова Володьке удалось поймать движение, секундный миг. У Саломеи даже юбка еще колышется, а от блесток тянется след. Уже не девочка, но еще и не женщина только что закончила танец. Она жаждет похвалы, она слышит ее, это главное для нее. Замерла, откидывая волосы со лба, счастлива от тех восторгов, которые звучат. Открытый чувственный рот на приподнятом вверх лице, словно произносит: еще хвалите меня! И нет ей дела до секундного каприза – головы на подносе в чьих-то сильных руках. Она само совершенство, грех и девственность одновременно, порок и добродетель, жадность и щедрость. Присмотревшись, Полин заметила, что вокруг Саломеи просматриваются лица. Да, они все еще кружились перед глазами девушки-девочки, вовлечены в танец экстаза и не успели остановиться, как и ее юбка.

– Я впервые вижу, – сказала задумчиво Полин, – чтобы художник смог написать взгляд изнутри картины и со стороны. Это действительно шедевры… Почему ты уехал с виллы? Тебе надо серьезно писать, а не болтаться на побегушках в кабаре.

– Ты прекрасно знаешь, почему я уехал, – нахмурился он.

– Володя, прости меня, – вдруг произнесла Полин тихо, – прости. Я все это время разыскивала тебя, поверь. Мне не хватает тебя.

Он подошел к Полин сзади, взял за плечи:

– Ты шарахаешься с одного полюса на противоположный, а я человек стабильный. Мне было трудно…

– Я знаю, – она повернулась лицом, уткнулась лбом в грудь Володьки. – Мне понадобилось время… Володя, ты мне нужен, очень нужен…

Вот так, всего несколько слов – и за спиной вырастают крылья, да какие! Володька мог бы подпрыгнуть и проломить головой ветхую крышу, взлететь над Парижем и обогнуть весь шарик вместо спутника. Жаль, это невозможно, но именно так он чувствовал, и все чувства вкладывал в руки, обнимавшие Полин, и в губы, целовавшие ее.

ПАРИЖ, МЕСЯЦ СПУСТЯ, ИЛИ СЕРЕДИНА ЯНВАРЯ

Леха и Тимур брели от «Балалайки» к отелю. Приехав в Париж, в течение десяти дней ходили то в один ресторан, то в другой, заводили знакомства с русскими эмигрантами, которые оказались не слишком общительными, просто неразговорчивыми бирюками, что поразило Леху. Он не преминул высказать накопившееся негодование:

– Сидят, рюмку вина тянут весь вечер и ни слова тебе. Как глухонемые! Тоже мне, графья недобитые!

– А мне говорила сегодняшняя мадам старуха, что русские здесь живут обособленно, – оптимистично заявил Тимур. С ним шли на контакт охотнее, это немного обижало Леху. – Ей, наверное, лет сто пятьдесят, и все годы прожила она в Париже, вот повезло.

– Так дело не пойдет, – ворчал Леха, – мы только деньги просаживаем. Глазкова надула тебя. Как же нам ее найти? А если в посольстве узнать? Фамилия нам известна, должны же там быть сведения о них? Ну, хотя бы о ней.

– Да оглянись ты, маньяк несчастный! – воскликнул Тимур. – Ты в Париже! О, мама миа! Париж! Кафешантаны, «Мулен Руж», Монмартр. Мечта всей моей жизни!

– И здесь есть тюрьмы, – заметил Леха. – А у меня мечта выловить этих тварей. Два моих друга пострадали. Один погиб, второй инвалидом стал. Мне твой Париж по жабрам, бабки только тратим.

– Ну, Таран, эта проблема не проблема, не забывай, с кем имеешь честь знаться. Я голодать тебе не дам, так что наслаждайся.

– Не вздумай запустить щупальца в карманы. Здесь твои менты французские засадят тебя надолго. Как иностранцу срок накинут, чтоб другим неповадно было.

– Не каркай, – рассердился Тимур. – У тебя потрясающая способность портить настроение. Эх, Таран, вкуса к жизни у тебя нет.

– Я просто напоминаю, чтоб ты сильно не увлекался.

Немного прошлись, причем Тимур время от времени издавал восторженный вздох, похожий на стон сладострастия. По приезде купил шляпу, по мнению Лехи, сидела она на нем, как на корове седло. Тимур всякий раз надевал ее перед выходом, долго вертясь у зеркала. Вдруг он расплылся в улыбке, словно встретил старого знакомого. Навстречу неторопливо шла симпатичная женщина с собачкой на поводке. Тимур снял шляпу:

– О, мадам! Бонжур, тужур, мерси. Подайте на такси!

Она обошла их, как чумных, бросив неласковую фразу, в которой ясно прозвучало слово «идьет». Леха осклабился и с удовольствием перевел:

– Она сказала, что ты идиот.

– Слышал, – буркнул тот. – Грубиянка. Как странно. Многие французские слова очень похожи на русские. Думаю, это несложный язык. Эх, глупая мадам, она не знает, что такое русский мужчина…

– …армянского происхождения, – поспешил вставить Леха. – И кончай шляпу напяливать. Я здесь никого, кроме тебя, в шляпе не видел. Ходишь, как дурак: сначала нос и шляпа, потом все остальное.

– Невежественные колкости Тимур-джан пропустит мимо ушей. О, мой бог, я на Елисейских Полях! Я стою на Елисейских…

– Ты лучше иди, а не стой, – толкнул его в спину Леха. – Я устал и хочу спать.

– Таран, а давай в разные рестораны ходить? Мы удвоим шансы. Ты завтра иди в «Петрушку», а я в «Балалайку». Кстати, как тебе русские рестораны?

– Никак. Всех официанток зовут Наташами. Это у них клички? Одна на всех? И почему-то в русских ресторанах цыгане поют. При чем здесь цыгане?

– О Париж! – простонал Тимур. – Тебя не может оценить бревно.

ПРЕДМЕСТЬЕ ПАРИЖА,

УТРО КОНЦА ЯНВАРЯ

Володька вновь просыпался, чуть забрезжит свет, и набрасывался на холсты. Он вернулся на виллу, с ним неотлучно была Полин, его муза, вдохновительница. Еще две картины написал Володька – «Экстаз» и «Магдалину». На первой обнаженные мужчина и женщина взмыли ввысь, руки и ноги их переплелись, губы сомкнулись в поцелуе; произведение было выполнено пастелью с преобладанием розовых и голубых оттенков. Разумеется, это Полин и Володька. И нет ни на йоту пошлости в откровении на полотне, напротив, две фигуры завораживают страстью.

На втором полотне тоже Полин. Володька заставлял ее ложится на софу. Выбрал ракурс сверху, будто око бога взирает на лежащую грешницу с неба. И Магдалина смотрит на него, стыдливо прикрыв нагое измученное тело простыней. Он писал ту Полин, какую видел давно, подсматривая за ней на балконе. Писал женщину, которую не знал, но подозревал, что она может быть и такой – грешной и кающейся, с опустошенными глазами, в которых остались лишь боль и отчаяние. Сегодня оставил Полин в спальне досматривать сны, а сам он сейчас в обеих картинах пропишет детали – и готово!

Володька с кофе ходил по гостиной, высматривая недочеты на своих полотнах. Наверху на лестнице появилась Полин. Он поставил кофе на пол, раскинул руки и через секунду обнимал свою Полин.

– Почему не спишь? – спросил, слегка отстранив ее.

– Ты приучил меня рано вставать. Погоди, ты закончил? Раз меня не будил, не мучил многочасовым лежанием на жесткой софе, после чего я чувствовала себя старой развалиной, значит, работа готова? Я могу пригласить мсье Труайе?