«Борьба за души» и другие рассказы

В тот же день в вечерних газетах появилось:

Егерле, якобы совершивший разбойное нападение в Коширжах, выпущен на свободу.

Ромуальд Егерле, подозреваемый в совершении разбойного нападения в Коширжах, доказал свое алиби и выпущен на свободу. В то время, когда было совершено нападение на владельца табачной лавки, он в поезде между Линцем и Будейовицами играл кондукторам на цитре. Полиция вновь расследует дело.

С тех пор мы также представляли Юльчу клиентам как Ромуальда Егерле.

Печальный конец вокзальной миссии

Княжна Юлия была чрезвычайно добродетельна, каковое обстоятельство при нынешней испорченности нравов играет немаловажную роль. Восемнадцати лет, неиспорченная сердцем, она говорила о проституции и борьбе с нею так, словно перенесла на себе все мытарства падших женщин в домах терпимости. Ее мать, княгиня Больдери, собрала вокруг себя цвет наинравственнейших дам как дворянского происхождения, так и простого звания, и в присутствии непорочной Юлии очень часто обсуждалось, как предостеречь девушек, чтоб их не заманивали в дома позора. В первую очередь речь шла о девушках неопытных, которые даже не ведают, какие каверзы грозят им в большом городе, а также не ведают, какие каверзы грозят им со стороны общества, собравшегося вокруг княгини Больдери.

Дело в том, что супруга коммерции советника Вальдштейна внесла предложение уже на вокзале предупреждать деревенских девушек об опасности, которая подстерегает их в большом городе. Тем самым она оказала медвежью услугу старой баронессе Рихтер. Старушка однажды отправилась на вокзал к прибытию поезда из Табора и, остановив одну статную деревенскую дивчину, только что вышедшую из вагона, обратилась к ней:

— Куда ты идешь, есть у тебя место, деньги, есть у тебя в Праге какая-нибудь родня?

Дивчина с минутку смотрела на нее, как на сумасшедшую, а потом безапелляционно предложила баронессе оставить ее в покое:

— А ну, отстань, старая ведьма, а то как вдарю!

Продолжения добрейшая баронесса не услышала, ибо лишилась чувств и с тех пор заикается.

Итак, когда баронесса Рихтер, заикаясь, сообщила в салоне княгини Больдери, чем завершилась ее вылазка, мадам Запп, прославившаяся авторством книги для юных дев о вреде и греховности танцев, предложила, чтобы спасательная служба на вокзалах получила должную организацию, а дамы, которые намерены возложить на себя эту миссию, были отмечены особыми знаками отличия. А разве может быть знак прекрасней, нежели образ добродетельнейшей из дев, когда-либо рожденных в мире, — образ девы Марии с младенцем, зачатым столь чудесным образом?

Приглашен был патер Захариус из ордена кармелитов, который одобрил план и нарисовал ленту для повязки, а на ней крест, в центре которого — аки символ девственности — должен был красоваться образок богородицы. Аки символ веры избраны цвета папы римского: белый и желтый. (К слову сказать, в девственности римского папы никто не сомневался).

Было ясно, что девушек нужно спасать в духе католической веры, особо напирая при этом на преимущества набожности. Ибо даже самый закоренелый сводник отступится от девушки целомудренной, неустанно перебирающей четки, которая ни на что не обращает внимания и столь же неустанно молится, шепча про себя прекрасную молитву: «От духа прелюбодеяния соблюди нас, господи!» Если же в довершение всего дева эта еще стара, горбата и крива, то она тем паче не угодит в руки сводников, ибо вера в вечное блаженство поддерживает ее, а религиозные убеждения оберегают от мест позора и моральной испорченности.

Итак, когда вокзальная миссия была учреждена, первой этой высокой чести — спасать неискушенных девушек, приезжающих в Прагу, — была удостоена супруга коммерции советника Вальдштейна. Именно ей вручили первую повязку, которая сразу объясняла, почему эта дама так долго прохаживается по вокзалу и пристально всех разглядывает.

Для спасаемых были приготовлены две комнаты, обставленные, правда, скромно, но зато с тонким пониманием того, в чем нуждаются невинные души неискушенных деревенских девчат.

Куда бы такая девушка ни посмотрела, отовсюду устремлен был на нее изможденный лик распятого Спасителя. А взгляни она на потолок, то и там бы увидела нарисованный крест.

И среди этих крестов, напоминавших, что она обязана сохранить свою непорочность хотя бы во имя того, кто для нее таким вот образом пожертвовал собой, всюду стояли надписи, категорически предлагавшие: «Не прелюбы сотвори!» (Последнее было сделано наперекор княжне Юлии, которая, будучи преисполнена такта и благовоспитанности, предлагала в своей непорочности, чтобы там было написано: «Не извольте прелюбодействовать» или «В случае прелюбодеяния, обращайтесь в дирекцию учреждения»).

Добрейшая, невинная княжна Юлия! Значение этого слова было ей столь же чуждо, как пастуху с Апеннин значение слова «радиоактивность» или «софа».

Словом, мадам Вальдштейн прохаживалась по вокзалу и, дождавшись наконец прибытия поезда, со всем пылом набросилась на первую же девушку, которая с чемоданчиком в руках вылезла из вагона. Ее сердце было исполнено энтузиазма, и госпожа советница даже не заметила, как в толчее перрона у нее с рукава соскользнула повязка. Не теряя времени, она вырвала у девушки чемоданчик, но в этот момент как из-под земли вырос полицейский, арестовал ее и при большом стечении народа повел в участок.

Придя в замешательство, госпожа Вальдштейн сперва было принялась кричать, а затем начала доказывать и объяснять, что она не воровка, а «вокзальная миссия». Чем дальше шли они, тем больше она запутывалась и, наконец, уже в полубессознательном состоянии, принялась увещевать полицейского отречься от такой жизни и остерегаться всех и всяческих сводников.

В участке все разъяснилось, но тем не менее это отнюдь не помешало одной газете, резко выступавшей против буржуазии, поместить заметку под названием «Странная клептомания». И хотя на заметку было дано опровержение, конфуз все равно вышел изрядный. Супруга коммерции советника Вальдштейна вышла из вокзальной миссии, и теперь о ней идет молва, будто она вложила свою долю наследства после матери в один веселый дом в Усти-на-Лабе, что дает ей пятьдесят процентов годовых.

Однако неудача не остановила самоотверженных дам, но, наоборот, породила новый порыв самоотверженности во имя благого дела. Княгиня Больдери собственной персоной отправилась па вокзал и с большой помпой привела в приют девушку, проявившую живой интерес к деятельности сего высокополезного учреждения.

Девушка в сопровождении дам отведена в приют миссии, где до десяти часов вечера ее поучают о нравственной испорченности, которой чреват город. Непорочная княжна Юлия прощается затем с первой жертвой вокзальной миссии словами: «Ради бога, не прелюбодействуйте, прошу вас!» Девушке вручены ключи от комнаты и указано, что она может остаться здесь до тех пор, покуда не найдет работу.

Девица пробыла там неделю. Первые два дня она вела себя прилично, а потом начала водить в эту священную обитель мужчин.

Для патера Захариуса из ордена кармелитов это был убийственный удар! Он проведал об этом, когда ранним утром навестил девицу, чтобы посвятить свободную минуту подготовке ее к близящемуся празднику пасхи. Празднику, столь много значащему для душ, испытывающих пылкие религиозные чувства…

И самое ужасное, что этот мужлан ко всему еще вышвырнул достопочтенного отца вон, и тот принес потом сию печальную весть о развращенности нравов той, которая, не ведая покоя, боролась против безнравственности — благороднейшей княгине Больдери!

Разве кому-нибудь ведомо, на что способны самоотверженные сердца подобных дам! Спасать девушек на вокзал вышла графиня Сольвари, но поскольку эта почтенная дама была чрезвычайно близорука, то привела какую-то горбатую бабку. По дороге в приют графиня в карете без устали твердила ей:

— Благодарите бога, девочка, что я спасла вас от рук сводников!

Но к чему отчаиваться из-за столь невинного недоразумения! Добродетельная княжна Юлия попросила свою матушку княгиню, чтобы та позволила ей самой отправиться на вокзал встречать приезжающих девушек.

О, благородная, невинная княжна! Когда она поджидала поезд, к ней подошел элегантный молодой человек и с интересом стал расспрашивать о назначении нарукавной повязки и целях священной вокзальной миссии. Добрейшая княжна раскрыла ему свое девственное сердце. Тогда он, молодой и элегантный, представился ей князем — черт знает под какой фамилией, — и у них завязалась весьма милая беседа.

Бедная, непорочная, юная и добродетельная княжна Юлия! Он погубил ее, несчастную «вокзальную миссию», эту непорочнейшую лилию, бутон добродетели и целомудрия, продал ее, подлец, за сто крон в один веселый дом в Пльзне.

Рука не поднимается писать дальше, ибо печальный конец вокзальной миссии потрясает до глубины души, и ты пишешь и плачешь, как это делает приятель Гаек, когда пишет некролог о своем начальнике.

Австрийские таможенные власти

Надо мной стряслась беда: меня переехал поезд. Случилось это под Дрезденом, когда я как турист шатался в его окрестностях. Я был разделан так мило, что в больнице, пока основательно заштопали мое тело, я провалялся целых полтора года. Из поездки в Дрезден я собирался вернуться обратно в Прагу через четыре дня, а получилось так, что мое отсутствие затянулось на восемнадцать месяцев с лишним.

Все мы в руце божией, а я, кроме того, угодил еще и в руки к эскулапам.

Выглядел я ужасно. Что у меня осталось моего собственного, не знаю по сей день. Известно мне единственно то, что восемнадцать врачей с пятьюдесятью двумя ассистентами искусственно собирали меня из отдельных кусков. Но как замечательно! Чтобы прожить хотя бы калекой, я получил свидетельство, из чего меня составили, и это свидетельство было на четырнадцати страницах!

Своего у меня остался только кусок мозга, затем какая-то часть желудка, килограммов с пятнадцать собственного мяса, пол-литра собственной крови. Все остальное было чужое, кроме сердца, да и то еще сшитого из моего и говяжьего напополам. Медицинская наука торжествовала подлинный триумф!

Наружность моя вся сплошь искусственная, что было тоже должным образом отмечено в упомянутом выше свидетельстве. Это был прекрасный пример того, как медицинская наука, подобно ребятишкам, складывающим из камешков игрушечные замки, может сотворить чудо — из разных кусков соорудить нового человека.

Когда меня выписали из больницы, я сперва пошел на центральное кладбище, в отделение, где больницы хоронят разные части человеческих тел, — хотелось посмотреть на место погребения своих останков. Потом я отправился на вокзал и поехал в Прагу с сознанием, что поездка в Дрезден дала мне, пожалуй, больше, чем всем остальным туристам, когда-либо побывавшим в этом прекрасном городе.

В Дечине, в австрийской таможне, мы были подвергнуты таможенному досмотру. Уже после того, как таможенники вскрыли наш багаж и изрядно его перерыли, взгляд одного из них упал на меня. Моя необычная внешность человека, которого искусственно собрали по частям, по-видимому произвела на этого чиновника впечатление, что личность с таким взглядом должна по меньшей мере тайно переправлять через границу сахарин. Я выглядел как контрабандист, которого славно оттузили.

— Дайте ваш чемодан, — распорядился чиновник, — и пройдемте в канцелярию.

В канцелярии чемодан открыли, осмотрели и не нашли ничего подозрительного. Но тут среди прочих бумаг в чемодане обнаружили свидетельство, выданное больницей в Дрездене и подписанное восемнадцатью профессорами и пятьюдесятью двумя ассистентами.

— Придется подняться наверх к начальнику, — сказали мне, заглянув в свидетельство. — Так мы вас в Австрию не пустим.

Начальник всей таможни — весьма почтенный, усердно отправляющий свои обязанности господин. Просмотрев свидетельство, он сказал:

— Во-первых, как стоит в этом свидетельстве, затылочная часть вашего черепа была заменена серебряной пластинкой. Серебро это без пробы, а потому уплатите штраф в размере 12 крон — за 120 граммов серебра. Согласно тарифу VI и тарифу VIII b, § 946 таможенной инструкции, вы хотели сознательно провезти серебро, не имеющее пробы, за что уплатите штраф в тройном размере, то есть 3 умножить на 12 крон, итого 36 крон.

Далее, пошлина за 120 гр. серебра — по пунктам b, f и d) тарифа 1902 года, утвержденного после пересмотра международной конвенции, — по 10 геллеров с грамма, то есть со 120 граммов — двенадцать крон. Затем мы имеем лошадиную кость, которой заменено ваше левое бедро. Будем считать это тайным провозом костей. Тем самым, дружище, вы наносите удар из-за угла австрийской торговле костью.

С какой целью вы носите в себе лошадиную кость заграничного происхождения? Чтобы ходить? Что ж, так и занесем в протокол, что лошадиные кости используются вами в целях кустарного промысла. Признавайтесь, признавайтесь, почтеннейший!

Кустарный промысел — дело выгодное, но на сей раз это вам обойдется очень дорого, потому что за утайку провоза кости в Австрию налагается высокая пошлина. Уплатите 24 кроны.

— Ну-с, затем тут еще записано, что три ваших ребра были заменены платиновыми проволочками. Мой ты боже, вы провозите в Австрию платину? Знаете, что вас за это ожидает? Штраф в трехсоткратном размере! Если эти проволочки весят 20 граммов, это составит 1605 крон. С вашей стороны это просто преступное легкомыслие.

Но что я вижу?

Здесь записано, что часть ваших почек, а именно почка левая, заменена свиной.

Дорогой мой! Ввоз свиней в Австрию из-за границы воспрещен. Запрет сей распространяется и на отдельные части свиней, а потому, если вы желаете попасть в Чехию, ваша почка должна остаться в Германии.

Поскольку я не дал на это согласия, то уже десять лет пребываю в Саксонии и жду, когда аграрии, ибо сам я тоже аграрий, разрешат ввозить в Австрию свиней. Тогда я вернусь на родину.

Еврейский рассказ из Запустны в Галиции

I

Зеви Ашер и Якоб Тхар держали в Запустне лавки и спаивали крестьян-гуцулов водкой. Оба были евреи, но ненавидели друг друга насмерть. Отчасти потому, что были конкуренты, а отчасти из религиозных убеждений. Ибо Зеви Ашер был талмудист, а Якоб Тхар — караим, библеец, который признавал единственно Ветхий Завет и, как все сектанты-караимы, считал за главу евреев единственно рабби из Чуфут-Кале, что на полуострове Крымском. Из года в год, — только бы чуточку поправились дела, — Якоб Тхар собирался отправиться к нему из Галиции и поцеловать его левый священный перст, перст асму, который святой рабби устремляет в день субботний к небу. И тогда восходит вечерняя звезда, и все караимы очищаются от грехов и могут снова обдирать своих единоверцев некараимов, что есть единственно греховно. Наоборот же, обобрать гоя — христианина или магометанина — сие будет причислено к богоугодным делам, и ангелом Хафниэлем, у которого шесть ног, доведено до сведения Иеговы.

В свою очередь Зеви Ашер, будучи талмудистом, о святом рабби из Чуфут-Кале, что на полуострове Крымском, отзывался крайне непочтительно. Пусть, дескать, тот его поцелует, ибо единственно талмуд есть источник подлинного вероучения. Единственно талмудистское учение Галаха имеет силу. Текст Мишны пусть каждый еврей носит в сердце своем и поступает, как повелевает Гемара, то есть комментарий к тексту, а именно Гемара палестинская. Быть талмудистом куда удобней. Ибо написал же в 218 году составитель Мишны рабби Иегуда Хакадош: «Первым идет Иегова, а потом уже ты. И если ты кого-либо ограбишь, лишив его всего достояния, то ему, равно как и тебе, все еще остается самое дорогое — всемогущий Иегова».

И Зеви Ашер, где мог, надувал Якоба Тхара, когда тому, бывало, срочно понадобится какой-нибудь товар, который у него весь вышел.

— Чтоб тебя таскало за бороду десять тысяч раз десять тысяч дьяволов, — говаривал Якоб Тхар, обращаясь к Зеви Ашеру. — В той водке, что я купил у тебя, было пятьдесят процентов воды, и гуцулы чуть не разнесли мою лавку!

(Якоб Тхар влил в эту водку еще пятьдесят процентов воды.)

— Будь ты проклят и оплеван десятью сонмами добрых духов, — отвечал Зеви Ашер. — Разве тебе неведомо, негодяй, что, кроме воды, тебе остается еще Иегова?

А Тхар при первом удобном случае надувает Ашера на зерне… Прибегает Ашер к нему:

— Пусть ангел Ехиэль, повелитель четвероногих, пошлет на тебя бешеную собаку, Якоб Тхар! Что за мусор ты мне продал, жалкий червь?

Тхар же, сокрушенно устремив очи к небу, отвечает:

— Был грех, Ашер, надул я верующего, был такой грех. И пошел я тогда в синагогу, и опутал себя молитвенными ремешками, и молился, чтобы был мне отпущен грех, и на семисвечнике узрел я ангела Иегуила, который прошептал мне своим благовонным дыханием: «Возвратись в дом свой, Якоб Тхар, к жене своей и домочадцам своим, ибо прощается тебе грех сей и десять грядущих. В глазах Иеговы Зеви Ашеру цена чуть-чуть поболе, чем самому последнему гою в Галиции».

И Якоб Тхар смиренно и благочестиво взирал на Ашера, как тот брызжет со злости слюной и кричит:

— Не написано ни в Мишне, ни в Гемаре, что ангелы сидят на семисвечнике. Ангелы под водительством Михаила восседают у проточных вод и поют, что на караимах лежит проклятие.

И Зеви Ашер уходил, неистово теребя себя за бороду и изрыгая проклятия.

Во всей еврейской общине Запустны по причине этих религиозных разногласий между двумя самыми богатыми ее членами царили хаос и неразбериха.

Бедные евреи, получавшие вспомоществование, в зависимости от размеров пособия склонялись то на сторону талмуда, то на сторону писания.

А тут еще раввин объявил себя сионистом и днем и ночью бредил еврейским царством в Палестине.

— Послушай, — увещевали его Тхар и Ашер, — кому бы мы стали продавать в Иерусалиме водку?

Но раввин, отмахиваясь, вел разговоры о серьезных задачах еврейского царства в Палестине и восстановлении иерусалимского храма.

Сторож из местечковой синагоги, которого звали Натан Беньямин, обнаружил в библиотеке у раввина книгу о кабале, таинственной науке еврейской. В свободное время, когда он караулил синагогу, Натан Беньямин углубился в изучение этой книги, пока в один прекрасный день его не осенило, что быть синагогальным сторожем — не бог весть какое прибыльное занятие. И тогда он объявил себя Мессией, что совершил публично, произнеся перед синагогой имя Иеговы так, как оно пишется. А ведь такое дозволено лишь священнику, отправляющему службу в синагоге в День всепрощения! Натан Беньямин был начитанный. Знал талмуд и книги законов в шести последовательностях, каковы суть: Сифра, Сифри, Мехильта, Тосефта, Ресикта, Тора, Коганим. Теперь же, вдобавок к этому, он еще познал таинства кабалы со всеми пиротехническими подробностями, как то: налить в спирт нашатырю и зажечь, и читать при этом молитву отверженных задом наперед.

Объявив себя Мессией, Натан Беньямин лишился места, потому что был немедленно уволен со службы в синагоге. Сопровождаемый насмешками, он ушел к бедному еврею, сапожнику Самуилу, где предавался размышлениям о кабале и с утра до вечера пил водку.

Через две недели после этого, в субботу, в местечковой синагоге появился никому дотоле неизвестный бедный еврейчик, который посреди молитвы упал в обморок. Когда его привели в чувство, еврейчик выкрикнул: «Натан Беньямин, уроженец Запустны, — истинный мессия, сын Давидов. Он освободит Израиль!»

Будучи подвергнут допросу, неизвестный показал: «Я пришел издалека, из России, где веду торговлю лошадьми. В пути со мной беседовал ангел Усриэль. „Иди в Запустну, — повелел мне он, — благословено место сие в Израиле“».

И щедро одаренный пророк ушел в родной Тарнов, даже не попрощавшись со своим дядей, сапожником Самуилом, у которого он побывал накануне, по дороге из тюрьмы, где отсидел два года за мошенничество.

А раввин пробдел всю ночь в молитвах и страстно молил Иегову, чтобы он хоть на минутку послал к нему ангела Рафаила, который объяснил бы, в самом ли деле бывший синагогальный сторож подлинный мессия. Уже светало, а Рафаил все не шел. Когда совсем рассвело, раввин пошел спать, потому что дневного света ангелы не переносят.

На другой день раввин повстречал Натана Беньямина. И поклонился ему. Если тот и впрямь мессия, то это зачтется раввину в заслугу, а если нет, то повредить себе он тоже не может.

Взоры всех евреев в Запустне обратились к Натану Беньямину. Утихли религиозные споры, даже Зеви Ашер и Якоб Тхар перестали ссориться. Возьмет мессия сторону талмуда или караимов?

Но мессия изрек загадочную фразу: «Уверуйте в голос совести и закройте глаза, и заткните уши, и приидет спасение…»

II

Мессии объявлялись у евреев периодически. Особенно в начале нового времени в разных местах появилось несколько мессий одновременно, и все сумели завоевать признание. Объяснить это можно той таинственностью, которой окутаны некоторые божественные книги об избавлении Израиля. Большинство мессий кончало жизнь на виселице.

О вере евреев в таинственные пришествия рассказывает трогательная история одной еврейки из некоего города в Швабии. Молодая еврейка, дочь благочестивого еврея и богобоязненной матери, водила знакомство со студентом-христианином, которое не осталось без последствий. Когда скрывать это от родителей уже не было возможности, однажды вечером, когда вся семья сидела за ужином — трах! — окно вдребезги и снаружи слышится голос: «Будь благословен, Иосл, ибо дочь твоя породит мессию!»

Смотрят родители на дочь и видят: дева-то и в самом деле на сносях! Весть об этом быстро разнеслась по краю. Из дальних мест посылали евреи дары матери спасителя. Еврей богател, потирал руки, и при всей своей набожности сожалел, что у него всего одна дочь. Наконец наступил долгожданный день и дочь его… вместо сына разрешилась дщерью. Несчастный студент, разбивая окно и вещая пророческим голосом, не учел этого обстоятельства и возможности. Между тем иная еврейская девица провозгласила себя матерью мессии и потребовала возвращения даров, полученных лжематерыо. Поднялись споры, разрешенные, наконец, городскими ратманами: все евреи по их приказу были изгнаны из города. Случилось сие в Нейбурге в 1669 году.

Из этого явствует, что выдавать себя за мессию не всегда бывало доходной профессией. В средние века в Германии сожгли на костре пятнадцать еврейских мессий, обвиненных в кражах и колдовстве. Самый прославленный из еврейских мессий нового времени Саббатай Цви в конце семнадцатого века даже попытался свергнуть с трона самого султана и провозгласить себя повелителем Востока. Подход к делу сугубо практический! Саббатай Цви привел в волнение евреев от Царьграда до Буды. Его четвертовали. Перед этим экспериментом султан ему сказал: «Не принимай этого близко к сердцу. Если ты на самом деле взаправдашний мессия, то уж как-нибудь присобачишь руки-ноги обратно к телу».

Что касается Натана Беньямина, то неприятности такого рода, как четвертование, сожжение, повешение и изгнание, в его случае отпадали, а посему он мог совершенно спокойно утверждать о себе все, что хотел. К славе его вдобавок присовокуплялись воспоминания единоверцев о юных годах мессии. Какой это был необыкновенный ребенок! В то время, как другие еврейские дети валялись в грязи, он летом ежедневно купался в ручье, стекающем с гор. Когда же мессия купался в последний раз — об этом никто не допытывался, а он сам, как человек хорошо воспитанный, скромно помалкивал.

Пока что, появляясь на людях, Натан Беньямин держался с достоинством, был тих и молчалив, ходил с аккуратно заплетенными прядями пейсов у лба, в новом черном лапсердаке. Никто не видел, чтобы он, подобно другим, грыз на ходу луковицу. Лишь ремешки накручивал Натан на пальцы, бормоча молитву за молитвой, а затем его высокая осанистая фигура скрывалась в домике сапожника Самуила.

Сапожник Самуил перестал тачать сапоги и в качестве секретаря мессии, подчас прикладываясь к пузатой бутылке аляша, сладкой водки, сортировал дары, подносимые Натану Беньямину.

А мессия войдет в горницу, оценивающим взглядом окинет дары, пересчитает деньги, положит их в карман и начинает принимать просителей. Говорит он с ними свысока:

— Что тебе угодно, Зеви Ашер?

Зеви Ашер с поклоном кладет на стол два метра сукна и, откашлявшись, просит:

— Будь так добр, Натан Беньямин, есть у меня недруг, который всюду меня поносит. Помолись, чтоб он ослеп на оба глаза.

Натан Беньямин важно вопрошает:

— Ведомо ли тебе, Зеви Ашер, что стоит в книге Тосефта?