«Борьба за души» и другие рассказы

— Да Юльча в вашем новом платье. Полчаса возилась, пока натянула. Вон она на псарню идет!

Я появился как раз в момент, когда Юльча с гордым видом проследовала на нашу псарню представиться в новом наряде дюжине ее любопытных обитателей. Она расхаживала вокруг клеток с какой-то дубинкой в руке. Собаки выказывали свою радость оживленным лаем. Еще бы, такое красивое и занятное зрелище! Из Фанниной юбки Юльча сделала нечто наподобие тоги, величественно переброшенной через одно плечо. С другого плеча, словно часть гусарского ментика, свисал перед блузки с блестящими пуговками. Половина блузки образовывала аккуратный тюрбан, а все облачение в целом производило впечатление вылетевшего в трубу патриарха.

Извергая ужасные проклятия, Фанни ринулась за красавицей-патриархом.

Отставной управляющий богадельни клялся, что никогда в жизни не видел, чтобы с женщины была спущена юбка с такой быстротой, как на сей раз! Несчастная мадемуазель Фанни… Отправившись спасать бренные останки своего нового платья, она, сверх этого, лишилась еще передника и юбки. К счастью, на ней оказались добротные исподние штаны, которые Фанни собственноручно сшила из велосипедных панталон времен своей молодости. С передником и юбкой в руках Юльча спокойно перемахнула через забор, перешла улицу и отправилась в Кламовский парк. Домой обезьяна и на этот раз возвратилась поздней ночью, но на ней уже ничего не было.

Лишь наверху, на Белогорском шоссе в сторону Выпиха, на телеграфных проводах еще долго висела черная юбка нашей Фанни. Как сникшее боевое знамя. А сама мадемуазель еще в тот же день ушла от нас, оставив короткое письмецо, в котором, не умея выражать свои мысли, написала, что «ее добродетель была публично расшатана».

III

Иногда, помимо радости, моя приятельница Юльча доставляла мне горькие минуты, потому что не могла уразуметь, чего я, собственно, от нее требую. Когда я сидел в саду, она часто не понимала, как выглядит тот предмет, который я хочу, чтобы она вынесла из дома в сад. Вспоминая теперь об этих давних событиях, я прихожу к убеждению, что был недостаточно систематичным. Несмотря на свою интеллигентность, некоторые понятия Юльча усваивала все же не сразу. Признаюсь, это был серьезный изъян в ее воспитании. Порой происходили вещи совершенно непоправимые. Надеюсь, однако, что если когда-нибудь в мои руки снова попадет такой же очаровательный экземпляр собакоголового павиана, я постараюсь, чтобы мы оба вели себя более разумно. Дело, видите ли, в том, что однажды в воскресенье пополудни нас посетили цирковые артисты, которые разыскивали какого-нибудь зверину по-необыкновенней.

Сперва они беседовали во дворе с Чижком, давшим полную волю своей фантазии и предложившим им для начала какую-то большую, с очень добрым нравом змею, которую мы якобы передали на воспитание одному крестьянину близ Праги, чтобы она не заболела собачьей чумой. Подчеркиваю, что это происходило в воскресенье после обеда, когда Чижек во дворе под деревьями меланхолически тянул своих неизменных полдюжины пива.

«Ложись!» — орал он время от времени в сторону псарни, где псы всех пород лаяли на дачников, тащившихся в пыли Белогорского шоссе. Собаки, однако, лаяли пуще прежнего и огрызались до тех пор, пока Чижек не оставлял их в покое.

Но в этот день бутылок оказалось больше шести, а потому Чижек в присутствии артистов ударился в романтику. Я слышал, как от несчастной доброй змеи с собачьей чумой он перешел к одногорбому верблюду, которого мы отправили в одну семью под Пльзнем.

Артист постарше в знак согласия кивал головой, тогда как младший неустанно повторял:

— Этого не может быть! Я утверждаю, что этого не может быть!

Но Чижек продолжал расписывать наши богатства, так что под конец я почувствовал себя некоей неизведанной частью суши, изобилующей животными всех пород и видов.

— Почтеннейшие, — слышал я голос Чижка, — у нас есть один короткошерстый кенгуру поменьше, и один лохматый побольше. И до чего же оба здорово плавают! А тот, который помоложе, еще замечательно настораживает уши. Мы их держим в одном заповеднике, и если господа пожелают, мы им пошлем открытку, во сколько обойдется эта парочка.

— Этого не может быть! Я утверждаю, что этого не может быть! — повторял господин помоложе, пожалуй, уже машинально.

— Ну, а что у вас есть здесь, на месте? — спросил, наконец, пожилой. — Собак мы уже видели, но они никуда не годятся, потому что…

И тут он подверг нашу псарню уничтожающей критике. Во-первых, ему не понравился свеже выкрашенный арлекинский дог. А я ведь говорил Чижку, чтобы он, разукрасив его туловище красивыми пятнами, непременно побрызгал дога сиккативом. Но Чижек забыл. Утром дог где-то такое встал под водосточную трубу и начал линять.

В свою очередь младшему не понравился огромный барбос — один из тех, которых мясники запрягают в тележки, чтобы развозить товар. Чижек утверждал, что это единственный экземпляр мастиффа во всей Европе. Пес — чтобы произвести впечатление — был привязан тремя толстенными цепями, ибо мастиффы — самые страшные из всех собак, и в Чехию до сих пор завезены не были (таким образом, совершенно безразлично, что показывать клиентам). Молодой артист негодовал, что представленный ему мастифф уже издали протягивал лапу и радостно вилял хвостом.

Критика была безжалостной, вдобавок старший, все время перебивая младшего, без конца брюзжал:

— Ну-с, что вы нам еще покажете?

Было видно, что, напрягая до крайности их любопытство, Чижек гнет чрезвычайно хитроумную линию.

— Затем у нас еще есть голуби, — спокойно продолжал Чижек.

— Что-о?! — вскричали оба угрожающе.

И тут Чижек торжественным тоном провозгласил:

— Позвольте нам, уважаемые, горячо рекомендовать собакоголового павиана. Оба они в саду… Павиан и пан шеф!

Так, благодаря Юльче я познакомился с братьями Шнейдер, артистами, выступавшими во многих цирках. У младшего была ученая свинья, что кормило его три года кряду. Потом он лишился ангажемента, свинью съел и заделался неуязвимым факиром. Но однажды он таки ухитрился себя поранить, амплуа факира забросил и теперь вместе со старшим братом выступал клоуном. Господин Шнейдер-младший повел разговор о том, что им нужно какое-нибудь животное, которое бы их дополняло.

Между тем Чижек вернулся со двора, где у нас был сарай. В тот день Юльча в наказание сидела под замком, потому что ей каким-то образом удалось дорваться до рояля и разобрать его. Правда, не полностью, но зато со скоростью много большей, нежели бы это удалось искусному мастеру-настройщику.

Юльча, эта добрая душа, приволокла с собой черные и белые клавиши, так что в рояле теперь образовались весьма приятные промежутки. Лично я был ей за это благодарен, потому что к нам дважды в неделю ходила заниматься дочурка нашего бухгалтера. Но сам бухгалтер прятал в рояле бутылку контушовки, которую Юльча, воспользовавшись случаем, не преминула выпить. Так что мадемуазель Юльчу пришлось запереть на замок, чтобы, войдя в раж, она еще чего-нибудь не выкинула.

Измученный вид моего слуги при возвращении из сарая не внушал особой радости. Чижек отвел меня в сторону.

— Пан шеф, — запричитал он, — наверно ничего не выйдет. Насосалась наша обезьянка молочка… от бешеной коровки.

Я сказал, чтобы он оставил свои пошлые каламбуры при себе и поскорей перешел к сути дела.

— Пойдите, попробуйте с ней сговориться, — продолжал Чижек с отчаянием в голосе, — ни за что не хочет одеваться! Сначала я на нее надел платье со шлейфом, но она поверх этого захотела натянуть свой тирольский костюмчик. Тогда я сказал, что если ей так хочется показаться господам в тирольском виде, то, пожалуйста, почему бы и нет, но сначала я сниму с нее бальное платье. Она послушалась, но когда на ней уже был тирольский костюм, опять захотела одеть свой женский туалет. Тогда я взял и раздел ее совсем. Вот я принес. Хоть покажем этим господам, как она хорошо одевается…

— Но это еще не все, — продолжал Чижек печально. — Тогда я решил, пусть господа хотя бы увидят, как она умеет ездить на велосипеде. Несу велосипед, а Юльча на него уселась, выехала за ворота, махнула на другую сторону и укатила.

— Удрала и все, — добавил он подавленно, — и они нам теперь ни за что не поверят, что у нас вообще есть такая тварь.

Конечно они нам не поверили. Тщетно Чижек показывал Юльчино бальное платье, тирольский костюмчик и бутылку, из которой она пьет.

Младший держал себя с жутким нахальством.

— Под это мы вам никакого задатка не дадим! — разорялся он. — Верблюд у вас где-то в Пльзне, кенгуру в заповеднике, а теперь еще в довершение всего вдруг укатывает на велосипеде собакоголовый павиан! И как раз тогда, когда вы должны его нам показать… Весьма странное стечение обстоятельств, сударь!

А старший что-то все время бубнил насчет мошенничества и под конец иронически воскликнул:

— Господа даже показывают бутылку, из которой пьет павиан… Но ведь это самая обыкновенная бутылка из-под пива!

Они ушли, в резких выражениях высказываясь по поводу несолидности нашей фирмы. В воротах тот, что помоложе, обернулся и, остановив совершенно незнакомого человека, сказал, показывая на меня:

— У этого господина укатил на велосипеде собакоголовый павиан.

Юльчу я напрасно прождал до поздней ночи. Утром я услышал из сарая голос Чижка:

— Вернулась все-таки! Куда ты девала велосипед? Нет, ты мне только скажи, куда ты девала велосипед?

Юльча не признавалась.

IV

Сидя на лавочке перед домом, я проводил с Чижком деловое совещание. Мой помощник представлял отчет за неделю, баланс разных несчастных случаев, которые вместо лаврового венка венчали деятельность нашей фирмы.

— Когда в понедельник сбежал тот злой бульдог, — вспоминал Чижек, — я сразу подумал: ничего себе, здорово неделя начинается!

— Из-за него, Чижек, у нас были большие неприятности.

— Ясное дело, пан шеф. Я, когда пошел его ловить, уже тогда знал, что что-нибудь случится. Я же не мог знать, что приведу чужую собаку. Ведь у того бульдога голова была точь-в-точь, как у нашего. И злой был ужасно, когда я его тащил от лавки, где он поджидал свою хозяйку. А в газетах даже опровержение дали, что мы крадем собак. Он мне, правда, говорил, — пан комиссар в участке, — что это не в счет, что за такую ошибку все равно полагается по носу, но только я бы хотел видеть, как он отличит бульдога от бульдога, если не отличил правого от виноватого.

Чижек весьма практично вытер рукавом слезу и нос одновременно.

— Я всегда говорю, пан шеф, если в понедельник удерет хоть одна собака, то потом всю неделю будут пропадать одна за другой. Как тогда, сразу после этого, во вторник, лохматый пинчер того инженера… Помните, он его к нам привел, чтобы за десятку отучить кусаться. Я ему сразу сказал, что он даже за двадцатку не отучится людей цапать, лучше бы его оставил дома. Но ведь вы, пан шеф, такой добряк и чего только не сделаете, чтобы фирма имела рекламу! А пинчер тут же во вторник смылся. Я думал, пес пошел домой, и позвонил пану инженеру по телефону, что его Боек уже топает к себе. Сегодня суббота, а собака еще не вернулась. Мы еще с ним хлопот не оберемся, пан шеф, я с этим не хочу ничего иметь; утром звонил пан инженер, что, мол, думает, что мы его собаку продали, как сыновья Иакова продали Иосифа. В среду пришлось закопать половину ангорской кошки, которую сожрали виверры. Я же вам говорил, давайте посадим этих виверр в железные клетки, не то они прогрызут ящик и доберутся до ангорской кошки. Что они хотят мяса, а не только салатных листьев. Ведь у них кровожадность на глазах написана. Когда я совал им в ящик салат, они сделали себе такое логово и зыркали на меня оттуда, аж страх брал. А ведь такие махонькие зверюшки. Так бы и съел их в один присест пяток…

— Вы их съели?

— Только трех, пан шеф, тех, которых я пристукнул прямо на кошке. Остальные четыре удрали. Мы их с кучером сготовили с лучком. Мясо у них беленькое, только немножко отдавало дичиной — оттого, что они так дико набросились на кошку. В четверг мы удачно продали парочку декоративных фазанов. У самца не хватало немного перышек в хвосте, которые у него выдрала такса. Я бы мог вырвать несколько перьев из хвоста у павлина и пришить их фазану, да вспомнил про вас, пан шеф — что-то вы скажете, когда в субботу вернетесь домой и увидите павлина такого изукрашенного. И потом, я думаю, это была бы просто несолидная сделка. В пятницу мы продали одну русскую борзую, а одна сбежала. Пан бухгалтер сказал, что в таком разе это аннулируется.

Итак, вот каким был баланс за неделю моего отсутствия. Я уезжал в Дрезден, намереваясь купить что-нибудь стоящее из тамошнего зоопарка, который ликвидировали. За восемьсот марок мне там предложили старого, хромого, облезшего льва. Даже дай я его обить новой шкурой, хромым он бы остался все равно. Правда, у него было славное прошлое: десять лет назад он растерзал в одном цирке свою укротительницу. Но на что он годен теперь? Кто его нынче купит? И все же кое-что я в Дрездене купил. Фараонову мышь! Это зверек много меньше льва. Мышь поместилась под пальто, чтобы на границе мне не пришлось платить пошлину. Кроме того, это имело еще и то преимущество, что с ней мне дали в поезде отдельное купе. Фараонова мышь, видите ли, очень несчастное животное. Брэм включил ее в число хорьковых хищников, а те отнюдь не издают благоуханного аромата. Что же ей, бедняжке, прикажете делать?

— Послушайте, Чижек, — обратился я к своему верному слуге, — будьте добры, объясните мне, пожалуйста, почему это Юльча, когда я показывал ей фараонову мышь, сначала что-то пробурчала, а через минуту появилась с золотым пенсне на носу? Правда, вы говорили, что за время моего отсутствия Юльча ничего не натворила, но все же опасаюсь, что это пенсне означает что-то недоброе.

— Только не извольте пугаться, — ответил Чижек. — Пенсне не принадлежит никому из персонала. Это у нас была баронесса Добрженская, приезжала сделать заказ на шесть охотничьих собак. А нас ей рекомендовала княгиня Коллоредо-Мансфельд. Но когда баронесса приехала, сразу прибежала Юльча, прыгнула ей на спину и сняла у нее с носа пенсне. А когда мы привели баронессу в чувство, она уехала и заказ взяла обратно. Странная баба, брезговала после обезьяны надеть пенсне на нос! А по мне, так ничего страшного не произошло.

Чижек снова получил подзатыльник.

V

Бывали дни, когда Чижек впадал в задумчивость. Такое углубление в себя обычно, как правило, предвещало большие события. Если к тому же у него пробуждалась жажда знаний, то это неминуемо предвещало несчастье.

Однажды, когда я возвращался домой, он стоял у ворот и, пребывая в глубокой задумчивости, спросил меня, какая-такая, собственно, есть на водокачке машина, чтобы закачивать воду на такую высоту, как стоит наш дом. Я объяснил ему физический закон сообщающихся сосудов.

— Ладно, — сказал Чижек, — это я уже понял, это большой напор. А вот нельзя ли чего-нибудь придумать, чтобы остановить воду?

— Как так? — спросил я.

— Да так, пан шеф. Я, понимаете, думаю, не вредно изобрести что-нибудь такое, чтобы автоматически закрывать водопровод… если случится такое несчастье, что кто-нибудь открутит кран и воду нельзя остановить. А то очень неприятно, если вода затопит весь дом.

Я потребовал, чтобы он немедленно сказал, почему его интересуют такие странные вещи.

— Не думайте, пан шеф, — продолжал Чижек меланхолически, — что мне это пришло в голову просто так, с бухты-барахты. Что это было бы очень практичное изобретение, — это я подумал, когда увидел, как Юльча крутит водопроводный кран в коридоре на втором этаже. Я, конечно, знал, что силенка у нее есть, но что она его открутит так быстро, этого я никак не ожидал. Я считал, ей придется повозиться дольше, а на самом деле не успел я сходить за кучером, чтобы он тоже пошел посмотреть, как Юльча уже открутила кран и уселась на крыше, на мостике возле трубы. Вы бы, пан шеф, в жизни не сказали, что водопровод нельзя закрыть! А как вода течет по лестнице — прямо водопад. Внизу в кухне уже плавает скамеечка для ног. Лавка стала тяжелая и стол тоже. Но пока ничего, еще держатся. Хотя уже прошло больше часу. Кучер говорил, что наверно провалится потолок. Так что мы перебрались в безопасное место.

Чижек печально показал на свой чемодан у забора.

Я установил, что Чижек все изображал в слишком мрачном свете. Потолки действительно промокли, но непосредственная опасность не угрожала. Потолок в кухне рухнул уже после ухода строительной комиссии, заверившей нас, что все в полном порядке. В моей комнате потолок вообще не обвалился; правда, его пришлось подпереть несколькими деревянными столбами. В вечернем сумраке это выглядело особенно приветливо, как колонны в небольшом греческом храме.

Вот только мебель развалилась в тех местах, где ее отдельные части были скреплены клеем, что дало мне возможность замечательно коротать длинные зимние вечера: из расклеившегося письменного стола, комода и платяного шкафа я составлял совершенно новую обстановку.

Однако, признаюсь, я все же с некоторой опаской следил, не появится ли снова на лице у Чижка меланхолическое выражение.

Примерно через месяц после того, как он перестал заговаривать со мной об автоматической задвижке для водопровода на случай, если кто-нибудь открутит кран, я пошел взглянуть, привел ли Чижек в порядок одного королевского пуделя, которого нужно было наголо остричь, потому что у него оказалось неимоверное множество блох. Чижек это вечно откладывал, считая, что все блохи во время стрижки перескачут на него.

Тщетно я ему толковал, что блохи обязательно перемрут, если он пуделя сначала хорошенько выкупает. Чижек со всеми спорил, что они опять оживут. Он придумывал самые фантастические подробности. Я даже слышал, как он, божась, рассказывал кухарке, что знает одну щуку, на которой, когда ее вытащили из воды, были миллионы блох.

Наконец он все же решился остричь пуделя на улице, когда дул ужасно сильный ветер. Чижек объяснял это тем, что блохи — насекомые очень легкие и ветер их унесет.

Когда я подошел к месту, откуда раздавался голос Чижка: «Не проси, все равно не поможет!», — на его лице я вновь обнаружил уже знакомое мне выражение подозрительной задумчивости. Взгляд его был еще печальней, чем у обезображенного пуделя, который выглядел так, словно только что вылез из собственной кожи.

— Я думал, кончу, пока вы вернетесь, — сказал Чижек. — Ну и дела опять, пан шеф…

Чижек глубоко вздохнул.

— Мне вот как раз пришло в голову: не было бы лучше, если б у обезьяны было только две руки? Четыре руки — это для обезьяны слишком много, — проговорил он с меланхолией в голосе. — Я б, конечно, и разговаривать об этом не стал. Но только, если Юльчины задние руки подерутся из-за револьвера с передними, так ведь тут и до беды недалеко. Револьвер-то ваш, пан шеф, но она уже с ним бог знает где. Очень хороший был револьвер.

Я успокоил его, что револьвер был заряжен одними холостыми.

— Все это очень хорошо, пан шеф, но кроме револьвера, она еще вытащила у вас из тумбочки пригоршню боевых патронов и тоже сунула к себе в карман.

— Что вы говорите, Чижек!

— Теперь уж ничего не попишешь, пан шеф. Она и разоделась по этому случаю. Целых полдня была такой хорошей и надела тирольский костюмчик. А что-нибудь с час назад вдруг начала шнырять и носиться по дому. Заметил я в окне вашей комнаты ее зеленую шляпу с перышком, иду туда и вижу, как Юльча открывает тумбочку возле вашей кровати. Не успел я очухаться, а она уже сует в карман своих штанов патроны и идет на меня с револьвером. Что мне было делать? Подает мне руку, я, значит, руку пожал и похлопал ее по спине, чтобы мне ничего не сделала. Юльча выбралась в сад, перелезла через решетку на улицу и прыгнула на стену Кламовского парка. Там, наверно, и будет гулять и постреливать. Покамест еще ни разу не выстрелила. Но, по-моему, когда все холостые выпалит, обязательно зарядит боевыми. А уж тогда что-нибудь случится, — добавил он пророчески.

Между тем стемнело. Положение было печальное, а мне не приходило в голову ничего другого, кроме как то, что у павиана нет разрешения на право ношения оружия, а если он еще устроит охоту на сторожа в парке, то тем более не оберется неприятностей, потому что охотничьего билета у него нет тоже (оба документа лежали возле револьвера в тумбочке).

— Не извольте беспокоиться, пан шеф, — сказал Чижек, когда я поделился с ним своими опасениями, — разрешение и охотничий билет она сунула за щеку.

Весь вечер Чижек просидел у меня в комнате. Мы оба молчали. Уже поздно ночью мне показалось, что Чижек о чем-то усиленно размышляет. Прежде чем я успел спросить, о чем он думает, раздался его убежденный голос:

— Будь я на вашем месте, пан шеф, я бы лучше уехал из Праги.

Я отправил его спать исам лег тоже. Мне снилось, будто где-то стреляют. Но это был всего лишь Чижек, который будил меня стуком в дверь.

— Что такое, Чижек?

— Юльча уже дома. Залезла в хлев и сидит там вся перепуганная. Револьвер я нашел у нее в кармане штанов, когда ее раздевал. У нее еще сейчас от ужаса все волосы стоят торчком. На голове и по всему телу. Как еж выглядит. А в револьвере не хватает одного патрона.

Я пошел посмотреть на нее. У Юльчи и впрямь был такой вид, как описывал Чижек. Она сжалась в углу на соломе, и когда я подошел к ней, протянула мне руку и произнесла что-то невнятное, вроде как «бу».

— Наверно она хочет сказать «бах», — дал филологический разбор Чижек.

На следующий день в газетах появилось:

«Загадочное разбойное нападение с покушением на убийство в Коширжах».

Длинный отчет, над которым репортеры отдела происшествий потрудились с незаурядным усердием, снабдив его и иными названиями, вроде «Покушение на убийство с ограблением», был особо занимателен в подробностях. Речь шла о дряхлом владельце табачной лавчонки, проживающем на первом этаже дома № 249 в Коширжах, на улице «Под Цибулкой», который нес домой дневную выручку за табачные товары. Затопив в своем скромном жилище, он зажег свет и распахнул окно, чтобы проветрить, как вдруг, как раз в момент, когда старик хотел подложить в печку угля, какой-то человек вскочил на окно и выстрелил в него.

В этом месте сведения расходились, ибо добрых пятьдесят процентов ежедневных газет утверждало, что покушение на ветхого старичка было совершено в момент, когда он хотел вывернуть фитиль керосиновой лампы. Так или иначе, во всяком случае все журналисты были единодушны во мнении, что налет был продуман и что грабитель улучил время, когда остальные обитатели дома ушли в кино. «Однако выстрелив, преступник испугался крика своей жертвы, и, по-видимому, боясь, что шум, вызванный разбойным убийством — поскольку окно было открыто — могут услышать прохожие, отказался от своего намерения и поспешно скрылся. Пострадавший владелец табачной лавки в сопровождении дворника немедленно направился в полицейский участок, где надлежащим образом описал преступника. Налетчик был небритый, крепкого телосложения и небольшого роста. Одет в тирольский костюм, на голове зеленая шляпа с пером. Это описание, — выражали надежду газеты, — очевидно поможет в ближайшее время схватить этого морально-извращенного субъекта, коль скоро, конечно, преступник, сознавая, что в своем национальном костюме он слишком бросается в глаза, не раздобудет себе иную одежду. Пора уже, право, принять на городской периферии более действенные меры по охране безопасности жителей!»

Одна газета, отмечу мимоходом, воспользовавшись этим случаем, задавалась вопросом, почему до сих пор не вымощена дорога, ведущая от Коширжского трамвайного парка к домикам «Под Цибулкой». А также почему спилены деревья в кюветах по сторонам Иноницкого шоссе.

На другой день во вторых выпусках ежедневных газет, выходящих после обеда, появилось следующее сообщение:

Преступник, совершивший разбойное нападение в Коширжах, схвачен.

В Праге на Государственном вокзале полиции удалось задержать преступника, совершившего разбойное нападение в Коширжах. Арестованный, по имени и фамилии Ромуальд Егерле, происходит из Бользано в Тироле. Хоть он и упорно запирается, описание, сообщенное пострадавшим владельцем табачной лавки, полностью к нему подходит. При Егерле обнаружена небольшая сумма денег и цитра. Задержанный показывает, что приехал в Прагу сегодня утром проездом в Литомержице, где был принят на место в одном ночном кафе в качестве цитриста. Знаменательно, что он не может вспомнить, в каком ночном ресторане в Литомержицах должен получить работу. Поскольку револьвера при Егерле обнаружено не было, полиция полагает, что он его забросил во время бегства. Ромуальд Егерле препровожден в камеру предварительного заключения при уголовном суде в Праге. На очной ставке с пострадавшим владельцем табачной лавки последний сразу же опознал преступника.