Помоги проекту - поделись книгой:
От чего же мы отказались?
Чуть ли не главным принципом, который надо было сломать в советском человеке, чтобы совершить «перестройку», была идея равенства людей. Эта идея, лежащая в самой основе христианства, стала объектом фальсификации задолго до 1985 года — как только престарелого генсека окружила интеллектуальная бригада «новой волны». Она была представлена в виде уравниловки, из которой создали такое пугало, что человек, услышав это слово, терял дар мышления. Избивая это изобретенное идеологами чучело, на деле разрушали важный духовный стержень.
Конечно, вели атаку и на все смежные идеи. Так, бубня о социальной справедливости, вспоминали «оплату по труду», заставив забыть первую, более важную часть уравнительного идеала — «от каждого — по способности». Кто об этом помнит? А ведь это — развитие одного из важнейших охранительных табу, которые дают человечеству великие религии: «каждый да ест хлеб свой в поте лица своего». Это — запрет на безработицу, и его нельзя обойти выдачей субсидий и превращением безработного в паразита. Кладя эти принципы в основу нашей совместной жизни, наши отцы и деды заключили важнейший общественный договор: каждому человеку в России будет гарантирована работа, в идеале — по его способностям. Вот в чем были равны наши люди. Мы обязались друг перед другом не выбрасывать за ворота в чем-то слабых людей, не дискриминировать эту кем-то выделенную часть, распределяя между собой их заработок. Мы обязались делиться друг с другом работой и никого не отправлять на паперть или в банду, или в сумасшедший дом — три пути для безработного.
Да, хозяйство СССР велось неважно, неповоротливо. Занять всех людей с высокой интенсивностью не умели (вероятно, и не могли, недостаточна еще была индустриализация). Высок был поэтому уровень «скрытой» безработицы. Его можно было целенаправленно снижать. Но политически активная часть граждан, и прежде всего интеллигенция, решили по-другому. Они вполне сознательно согласились на превращение скрытой безработицы в явную. Они сделали шаг, который может решить судьбу всех (и самых благополучных) — отказались от постулата равенства и разрешили режиму выкидывать из общества целые отряды трудящихся. Выкидывать со спасательной шлюпки «лишних» людей. Интеллигенты, естественно, полетели за борт первыми. А с каким восторгом слушали они недавно сладкозвучных сирен «экономической свободы».
Вот депутат Н.М.Амосов, занимающий, согласно опросам, третье место в списке духовных лидеров нашей интеллигенции, в эссе под скромным названием «Мое мировоззрение» утверждает: «Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству… За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу — ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых». И далее этот демократ предлагает применить сугубо фашистскую процедуру по отношению ко всему населению — провести селекцию на «сильных» и «слабых» путем широкого психофизиологического обследования. Понимают ли наши интеллигенты, которые следуют духовным импульсам этого «вождя», что это означает? Кто же после этого у нас «коричневый»?
В наиболее полной и поэтической форме отказ от равенства и культ сильных, находящихся «по ту сторону добра и зла», выразил Ницше в своей книге «Антихристианин». Читали наши новые идеологи эту книгу? Вряд ли — уж больно бледно и скучно они выражают ее мысли. Они — ницшеанцы вульгарные, стихийные.
У Ницше за его отрицанием человеческой солидарности хотя бы стояло жгучее желание прогресса, совершенства, возникновения «сверхчеловека». Ради этого и развил он антихристианскую и трагическую философию «любви к дальнему». «Чужды и презренны мне люди настоящего, к которым еще так недавно влекло меня мое сердце; изгнан я из страны отцов и матерей моих». Но из какой любви к дальнему, ради какого прогресса радуется Чубайс банкротству предприятий — часто технически наиболее совершенных?
Любовь к дальнему, как с радостью предвещал Ницше, неизбежно ведет к войне. Русский философ С.Л.Франк пишет: «Деятельность любви к ближнему выражается прежде всего в миролюбивом, дружественном, благожелательном отношении ко всем людям; творческая деятельность любви к дальнему необходимо принимает форму борьбы с людьми… Любовь к дальнему требует настойчивости в проведении своих стремлений наперекор всем препятствиям; ее идеал — энергичная, непримиримая борьба с окружающими «ближними» во имя расчищения пути для торжества «дальнего».
Именно эта целостная, гармоничная этика революционной интеллигенции привела Россию к первой национальной катастрофе и заставила ее «умыться кровью». Сегодня наша интеллигенция опять с религиозной страстью исповедует «любовь к дальнему». Но делает она это на гораздо более низком нравственном уровне, чем в начале века — хотя последствия на нынешнем этапе промышленного развития будут гораздо тяжелее. Очень скоро «слабые» покажут, какие способы социального мщения открывают современные технологии. Об этом 50 лет назад предупреждал философ Тейяр де Шарден. И ни ОМОН, ни войска НАТО ничего поделать с этим не смогут. Над этим сейчас ломает голову множество экспертов во всем мире, но не могут придумать ничего лучшего, как рекомендовать более уравнительное распределение доходов — «больше социализма».
Еще более глубокая философская подкладка под отрицанием равенства — социал-дарвинизм. Учение, переносящее биологический принцип борьбы за существование и естественного отбора в общество. Это придает угнетению (и в социальной, и в национальной сфере) видимость «естественного» закона. Г.Спенсер писал: «Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих «на мели и в нищете» — все это воля мудрого и всеблагого провидения». Слышите, доценты с кандидатами, в чем причина вашей нынешней бедности? А думали, небось, что «рынок востребует ваш талант» и накажет нерадивого сантехника?
В свою очередь, социал-дарвинизм возник под влиянием мальтузианства, очень популярного в апогее рыночной экономики учения, согласно которому «слабым» не только не надо помогать выживать — надо способствовать их исчезновению через болезни и войны. А то больно много на Земле народу, прокормить невозможно. Читаешь сегодня Мальтуса, и не веришь, что он был одним из самых уважаемых людей в Англии. Сегодня наши журналы и газеты полны совершенно мальтузианских заявлений видных интеллектуалов. А ведь в русскую культуру XIX в. вход мальтузианству был настрого запрещен. Неужели действительно произошла культурная мутация России? Или только ее интеллигенции?
Когда из уст ее духовных лидеров мы слышим бледные перепевы Ницше, полезно вспомнить его собственные слова: «Сострадание, позволяющее слабым и угнетенным выживать и иметь потомство, затрудняет действие природных законов эволюции. Оно ускоряет вырождение, разрушает вид, отрицает жизнь. Почему другие биологические виды животных остаются здоровыми? Потому что они не знают сострадания». Вот ведь под чем подписался Смоктуновский!
Кстати, сегодня мальтузианство и социал-дарвинизм обернулись новой гранью. Представление о том, что излишек людей на Земле делает невыносимой нагрузку на атмосферу («озоновая дыра», «парниковый эффект»), приняло в развитых странах уже форму психоза. Вывод предельно нелеп: все беды — из-за демографического взрыва в «третьем мире» (это — мания мальтузианцев: «слабые размножаются, как кролики»). И возникает новая разновидность глобального фашизма: «передовые» страны должны объединиться и установить тотальный контроль над «третьим миром» — новый мировой порядок (кстати, поучительны здесь и мысли Н.Амосова). На деле же нагрузка на атмосферу создается практически полностью самим «первым миром». Вклад Индии в «парниковый эффект» составляет 1/50 от США. 2 процента! Кого же следовало бы «поубавить», чтобы спасти планету? Видя, к чему клонит мировая элита, так и хочется вновь спросить наших интеллектуалов: с кем вы, мастера культуры?
Наши нынешние либералы-утописты считают, что, отказываясь от идеала равенства, они утверждают идеал свободы. При этом они и малого усилия не хотят сделать, чтобы выяснить, а что же означает свобода в наших конкретных условиях. Перед их глазами разыгрывается драма: наделение меньшинства свободой разворовать общенародное достояние оборачивается лишением самых фундаментальных свобод подавляющего большинства граждан. Вспомним, что говорил один из самых авторитетных идеологов «социально ориентированного капитализма» премьер-министр Швеции Улоф Пальме: «Бедность — это цепи для человека. Сегодня подавляющее большинство людей считает, что свобода от нищеты и голода гораздо важнее многих других прав. Свобода предполагает чувство уверенности. Страх перед будущим, перед насущными экономическими проблемами, перед болезнями и безработицей превращает свободу в бессмысленную абстракцию».
Почему же этого наши интеллигенты не хотели услышать? Ведь они помогли отнять у большой части народа «свободу от нищеты и голода», всучив вместо этого «бессмысленную абстракцию». Почему с таким энтузиазмом прославляли они грядущую безработицу и ликвидацию «уравниловки», бесплатного образования и всего того, что всей массе наших людей давало очень важные элементы свободы? Неужели интеллигент может представить себе страдания других, лишь испытав их на своей шкуре? Ждать осталось недолго.
Намечающийся отход большой части граждан от уравнительного идеала (и явный отказ от него молодежи) может стать трагической и непоправимой ошибкой русского народа. Исправить ее будет трудно — как склеить распавшуюся семью. Ощущение, что тебя не эксплуатируют и в тебе не видят эксплуататора — огромная ценность. Мы в полной мере осознаем, как она важна для жизни, когда ее совсем лишимся. Как тоскует по ней человек Запада — никакой комфорт ее не заменяет. Мы эту ценность имели и, сами того не понимая, наслаждались общением с людьми — на улице, в метро, в очереди. Мы были братьями, и за этим социальным братством стояла глубинная идея религиозного братства — идея «коллективного спасения». От этой идеи отказался Запад во время Реформации, которая породила совершенно нового человека — индивидуалиста, одинокого и в глубине души тоскливого. Но Запад за эту тоску хотя бы получил компенсацию: новая этика позволила ему выжать все соки из колоний и сегодня выжимать соки из «третьего мира». Ради чего отказываемся от братства людей мы? Ведь выжимать соки теперь будут из нас.
Отказ от уравнительного идеала и стоящей за ним идеи братства означает для России пресечение всякой надежды на развитие и сохранение себя как независимой страны. Самым прямым и очевидным следствием будет разрыв исторического союза народов и народностей — распад России. Эксплуатация «слабого» неизбежно и раньше всего облекается в этническую форму. Освоение идей социал-дарвинизма сразу дает оправдание угнетению «менее развитых» народов — и борьбе этих народов всеми доступными им способами. Тут никаких сомнений нет — все это прекрасно изучено и описано. Менее очевидно, что это гасит порыв к развитию и в отдельно взятом народе — прежде всего, русском.
Наши идеологи-недоучки типа Бурбулиса не сказали (да вряд ли и знают), что за последние четыреста лет сложилось два разных типа ускоренного развития. И оба они основаны на том, что люди работают в режиме трудового подвига, соглашаясь на отсрочку материального вознаграждения. Один пример такого порыва дал западный капитализм, основанный на индивидуализме. Там общество — и рабочие, и буржуи — было проникнуто пуританской этикой. Рабочие трудились не за страх, а за совесть, при очень низкой зарплате. Хозяева же вкладывали прибыль в производство, ведя буквально аскетический образ жизни (оргии их сынков — это отклонение от «генеральной линии» и стало массовым уже после выхода на спокойный режим). Второй проект — договор трудящихся и элиты на основе солидарности, ради «общего дела». Самые яркие примеры — индустриализация Японии и СССР. Оба эти подхода были в большой мере уравнительными (в СССР — больше, чем в Японии), но главное, в обоих случаях все социальные партнеры были проникнуты державным мышлением.
Что же мы имеем сегодня в России? Отказ от уравнительного идеала (и значит, от идеи «общего дела») — и отсутствие всяких следов пуританской этики у предпринимателей. О капиталовложениях в производство и речи нет — украденное проматывается в угаре потребительства, растрачивается на жратву и предметы роскоши, вывозится за рубеж. А значит, никакого негласного общественного договора нет. И лишения людей абсолютно ничем не оправданы — Россия в результате «реформ» лишь нищает и деградирует. Ведь при помощи искусственно организованного кризиса разрушаются в первую очередь самые передовые производства. А помните, как стенал Аганбегян: ах, социализм угнетает технический прогресс! И можно понять воров, греющих руки на кризисе, но как понять того честного интеллигента который видит разграбление своего НИИ, завода или КБ, но тянет свою дрожащую от недоедания руку, голосуя в поддержку грабителей?
Конечно, сама суть равенства покрыта многослойной ложью. А в перестройке этот идеал, одна из духовных скреп всей евразийской цивилизации, был специально опорочен как, якобы, порождение большевизма. Так давайте сделаем усилие и снимем эти слои лжи. Рассмотрим суть уравнительства, его духовные корни и оценим нынешнюю реальность. Удалось «реформаторам» изъять идеал равенства из души народов России — или это лишь смена фразеологии? Ведь от этого зависит сам исход всего проекта «реформы Ельцина». Материала для анализа накоплено уже достаточно.
Суть нашего идеала равенства — в отрицании главной идеи «рыночной экономики», что ценность человека измеряется рынком. Американец скажет: я стою 40 тыс. дол. в год. «Старому» русскому такое и в голову не придет. Для него ценность человека не сводится к цене. Есть в каждой личности некая величина — то ядро, в котором он и есть «образ и подобие Божие», и которое есть константа для каждого человеческого существа. А сверх этого — те «морщины», цена которых и определяется рынком, тарифной сеткой и т.д. Отсюда и различие в социальном плане.
Если рынок отвергает человека как товар (какую-то имеющую рыночную стоимость «морщину» — мышечную силу, ум и т.д.), то из общества выбрасывается весь человек — вплоть до его голодной смерти. Никакой иной ценности, кроме той цены, которую готов платить рынок, за человеком не признается (К.Лоренц сказал о Западе: «это цивилизация, знающая цену всего, но не знающая ценности ничего»). Если «отвергнутые рынком» люди и поддерживаются социальной помощью или благотворительностью, то лишь потому, что это дешевле, чем усмирение голодных бунтов, которые к тому же делают жизнь «удачливых» слишком уж неприятной. И этот порядок оправдан культурой (всей философией свободы). Никто никому ничем не обязан!
Наше уходящее корнями в общину уравнительство — совсем иного рода, чем «равенство» гражданского западного общества (чего часто не хотят видеть патриоты). Там — равенство людей-«атомов», равенство конкурирующих индивидуумов перед законом. Великий философ Запада Гоббс дал формулу: «Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе». Наше же равенство идет от артели, где все едят из одной миски, стараясь не зачерпнуть лишнего, но роль и положение каждого различны.
В обществе конкуренции «зачерпнуть лишнего» и даже оттолкнуть соседа от миски позволяет не только философия, но и лежащая в ее основе религиозная этика (отказ от идеи коллективного спасения). Люди, выросшие на почве православия и ислама, просто не понимают такой этики. Ее отвергала и вся русская культура. Человек, просто потому, что он родился на нашей земле и есть один из нас, имеет право на жизнь, а значит, на некоторый базовый минимум обеспечения. И это — не подачка, каждый из нас ценен. Мы не знаем, чем, и не собираемся это измерять. Кто-то споет песню, кто-то погладит по голове ребенка. Кто-то зимой поднимет и отнесет в подъезд прикорнувшего в сугробе пьяного. За всем этим и стоит уравниловка.
Помню вечерние дебаты на эти темы лет тридцать назад, когда задумывалась вся эта перестройка. Сейчас удивляешься, как все совпадало: тот, кто проклинал уравниловку и мечтал о безработице (разумеется, для рабочих — очень уж они обленились), в то же время ненавидел «спившуюся часть народа». Он, мол, принципиально не оттащил бы пьяного согреться — пусть подыхает, нация будет здоровее. И доходили до фанатизма. Кто же, говорю, у нас не напивался — ведь эдак треть перемерзнет. Пусть перемерзнет! Так ведь и твой сын может попасть в такое положение — вспомни себя студентом. Пусть и мой сын замерзнет! Это и есть новое мышление. Здесь и происходит главное столкновение «реформы» с сознанием людей.
Вспомним, в концепции закона о приватизации РСФСР главным препятствием было названо «мировоззрение поденщика и социального иждивенца у большинства наших соотечественников». Очевидна ложь этого тезиса (трудящиеся — иждивенцы государства!). Но важнее само признание либералами того факта, что люди в массе своей считают государство обязанным обеспечить всем членам общества на уравнительной основе некоторый разумный минимум жизненных благ. И этот минимум распределяется не на рынке, а «по едокам». Но так хочется труженикам, им не нравится видеть около себя голодных и замерзающих, даже если это лентяи. Можно сколько угодно проклинать этот «пережиток», нас не волнует его оценка Чубайсом. Важно, что он существует.
Это — архетип, подспудное мироощущение, как бы ни приветствовали рынок те же самые люди в момент голосования или в поверхностных слоях сознания, на уровне идеологии. И смешно даже думать, что этот архетип — порождение последних 75 лет или даже Российской империи. Напротив, эта империя потому и собралась в Евразии, что здесь сформировались народы со сходным мироощущением.
Вспомним Марко Поло, который почти всю жизнь прожил и пропутешествовал в созданной при Чингис-хане империи (в том числе и в России). Что же поразило его, «европейца-рыночника»? Почитаем сегодня эти свидетельства середины XIII века: «Делал государь и вот еще что: случалось ему ехать по дороге и заметить домишко между двух высоких и красивых домов; тотчас же спрашивал он, почему домишко такой невзрачный; отвечали ему, что маленький домик бедного человека и не может он построить иного дома; приказывал тут же государь, чтобы перестроили домишко таким же красивым и высоким, как и те два, что рядом с ним». Или еще: «Поистине, когда великий государь знает, что хлеба много и он дешев, то приказывает накупить его многое множество и ссыпать в большую житницу; чтобы хлеб не испортился года три-четыре, приказывает его хорошенько беречь. Собирает он всякий хлеб: и пшеницу, и ячмень, и просо, и рис, и черное просо, и всякий другой хлеб; все это собирает во множестве. Случится недостача хлеба, и поднимется он в цене, тогда великий государь выпускает свой хлеб вот так: если мера пшеницы продается за бизант, за ту же цену он дает четыре. Хлеба выпускает столько, что всем хватает, всякому он дается и у всякого его вдоволь. Так-то великий государь заботится, чтобы народ его дорого за хлеб не платил; и делается это всюду, где он царствует».
Когда мы читали Марко Поло в детстве, на такие главы не обращали внимание — этот образ действий государства казался нам естественным. Ну подумайте сами, что, если бы Сталин в годы войны вместо карточной системы устроил бы, как сегодня, либерализацию цен? Смешно даже представить себе. И разве смогла бы Куба пережить тотальную блокаду, которую ей организовали две державы-подружки, США и ельцинская РФ, если бы вместо солидарного распределения тягот там «отпустили цены»?
Но то, что казалось естественным нам, поражает и злит «рыночника». И английский биограф Марко Поло в 80-е годы ХХ века делает ему выговор: «Книга для коммерсантов должна была бы описывать урожаи и сезонные колебания цен так, чтобы дать негоциантам сведения, позволяющие получить максимальный доход от спекуляций и поместить деньги с минимумом риска. Марко же глядит по-иному, с точки зрения общественного интереса и, значит, государства; поэтому неурожай для него не средство получить большую прибыль, а огромное бедствие, опасное для мира между народами, которые его терпят. Бедствие, с которым надо бороться».
Каков же механизм уравнительного распределения благ? Великий хан Хубилай обязывал «глав администрации» в регионах делать запасы зерна за счет госбюджета и в голодные годы выдавать его, фактически, «по карточкам» — не отменяя при этом «коммерческую» торговлю. Она, кстати, была у нас и во время войны; приехал кто с фронта — всегда можно было собрать денег и купить, что надо. А уж о рынке и говорить нечего. Не знаю, как Гайдар, а я торговал в четыре года. Из одной буханки мать делала бутерброды с лярдом, я продавал и покупал отрубей и бутылку патоки. И этот рынок не разъединял людей.
В советское время способ выдачи минимума благ из общественных фондов был очищен от всякого налета «помощи». Человек получил на эти блага право — и это было прекрасно! Право это возникло при наделении всех граждан СССР общенародной собственностью, с которой каждый получал равный доход независимо от своей зарплаты. Вчитайтесь в недавние слова Г.Х. Попова (когда он еще не входил в пятерку самых богатых людей России): «Социализм, сделав всех совладельцами общественной собственности, дал каждому право на труд и его оплату… Надо точнее разграничить то, что работник получает в результате права на труд как трудящийся собственник, и то, что он получает по результатам своего труда. Сегодня первая часть составляет большую долю заработка». Попов признает, что большая часть заработка каждого советского человека — это его дивиденды как частичного собственника национального достояния. То, что сегодня трудящиеся добровольно и безвозмездно отдали свою собственность мафиозно-номенклатурной прослойке, войдет в историю как величайшая загадка всех времен и народов. Уравниловки испугались! Дай-ка я все дивиденды с моей доли буду брать себе сам! Ну, берите теперь.
Сколько же благ распределялось у нас через «уравниловку»? Неужели и вправду наши «социальные иждивенцы» объедали справных работников и получали большую часть дохода не по труду, как писал Попов? Это — ложь, специально внедренная в общественное сознание. На уравнительной основе давались минимальные условия для достойного существования и развития человека — а дальше все зависело от него самого. Он получал жилье, скромную пищу (через низкие цены), медицину, образование, транспорт и книги. Если был готов напрячься, мог заработать на жизнь «повышенной комфортности». Но уровень потребления людей с низкими доходами был действительно минимальным — на грани допустимого. Никакой уравниловки в потреблении не было, все держалось на пределе.
Наш тонкий интеллектуал А.Бовин пишет: «Мы так натерпелись от уравниловки, от фактического поощрения лентяев и бракоделов, что хуже того, что было, уже ничего не будет, не может быть». Сколько же поедали «лентяи», если при виде их стола текли слюнки у Бовина? Ведь он мог бы привести и цифры. Вот потребление продуктов в 1989 году людей с разным месячным доходом:
Продукты Месячный доход на члена семьи
До 75 руб. 100-150 руб. свыше 200 руб.
мясо и мясопродукты 27 63 95
молоко и молокопродукты 216 363 466
рыба и рыбопродукты 5 13 19
фрукты и ягоды 22 39 56
Что же означает сегодня — и не абстрактно, а вполне реально, отказ от уравниловки? На что пошла наша либеральная интеллигенция и поддержанный ею режим? Они пошли на убийство значительной части своего народа. 1992 год — это уже год социально организованной смерти. Ранней массовой смерти стариков и косвенной смерти полутора миллионов неродившихся (а ранее рождавшихся) детей. И никакими софизмами этого не скрыть. Даже захлебнувшийся «демократической» пропагандой кандидат наук не может не понять: если при катастрофическом спаде производства существенная прослойка гребет миллионы, покупает «мерседесы» и пьет ликер по 10 тыс. руб. бутылка, это может происходить только за счет перераспределения доходов. Или Ельцин уже и закон сохранения материи отменил? Опираясь на силу телевидения и ОМОН, «новый класс» вырвал кусок хлеба изо рта большей части населения. Под бурные аплодисменты Инны Чуриковой.
Зато нет дефицита — полные прилавки, о чем мечтали наши либералы. И что примечательно — появился целый легион паскудников. Они нарочно, с наслаждением демонстрируют свое богатство. Жрут бананы на глазах у детей! Они называют себя «новые русские» (хотя эта прослойка интернациональна). Да бывали такие и раньше, но мало. Помню, везли нас в теплушках в эвакуацию. Еды не было, и продать было нечего. И ехал почему-то с нами солидный мужчина с «бронью». Он покупал молоко, на глазах у целого вагона голодных детей наливал себе в кружку и с удовольствием пил. Дети плакали, по деликатности тихонько. А кое-кто не выдерживал, подходил к нему и плакал в голос. Были такие люди, были, но как-то их незаметно придушили. А сегодня, видно, их сынки дорвались до власти.
Подрубается и вторая главная опора уравнительного уклада — жилье. Пока человек имеет жилье — он человек. Государство строило жилье и оплачивало 85% его содержания. Здесь отказ от уравниловки означает качественный скачок — бедняки потеряют жилье. Будут рассказывать, как в былинах, о тех временах, когда считалось безобразием, что 5,8% населения живет в коммунальных квартирах — какой ужас, как мы это терпели! Б.Ельцин обещал, что Россия финансирует устройство ночлежек (он их мягко назвал «ночными пансионатами»). Из этого следует, что быстрое обнищание с потерей жилища предусмотрено.
О покупке чьих квартир взывает телевидение и тысячи расклеенных по Москве объявлений? Квартир обедневших людей, которые «уплотняются», чтобы совместно проесть жилплощадь родственника или друга. А потом? Заболел ребенок, надо денег на врача да на лекарства — и продаст мать квартиру, переедет в барак, а там и в картонный ящик. Это все известно по Чикаго да по Риму. На какую же жизнь решились обречь свой народ «реформаторы»? В 1-м квартале 1993 г. построено 4,5 квартиры на 10 тыс. населения (это при строительном буме среди богачей!) — а в 1975 году за квартал сдавалось 22 квартиры. В пять раз! А ведь это пока достраиваются дома, заложенные при советской власти.
Это самый первый слой последствий отказа России от уравнительного проекта. И не должно быть иллюзий — убийственный спад потребления массы людей организуется искусственно, из чисто политических и идеологических целей. Уровень имеющихся у страны ресурсов это никак не оправдывает. Пусть также знают сторонники «реформ», что это искусственное обеднение — эксперимент, проводимый впервые в мире. Всегда и везде в моменты острого кризиса уязвимая часть населения защищалась — субсидиями на продукты питания или карточной системой. Россия опять отдана как полигон. И удивляют не политики, они — ландскнехты. Удивляет «совесть нации», интеллигенты вроде академика Лихачева, которые приветствовали все это и использовали свой авторитет, чтобы уговорить сограждан — ввели их в соблазн.
Размышления новообращенного демократа (перевод с испанского)
Ключевые слова, которые вбиваются сегодня, как молотком, в голову беззащитного «среднего человека», это
Очаровательные уста Горбачева объяснили мне, что я сам, мои родители и деды жили и думали неправильно и поэтому должны немедленно «вернуться в цивилизацию», чтобы жить, как полагается, в «нашем общем европейском доме». На случай, если я не подчинюсь, Ельцин, трезвый и в дурном настроении, погрозил мне кулаком. И влачусь я, смирный, к свету Демократии, оставив позади стариков моего народа умирать от тоски (и, простите вульгарность, от недоедания). Затыкаю уши, защищая мою веру от рыданий армянских, азербайджанских и прочих матерей над детьми, размозженными бомбами и ракетами. Успокаиваю себя словами лауреата Нобелевской премии мира, что «ценности цивилизации и демократии даром не даются». С трудом ухожу от соблазна, от голоса, который меня испытывает: «Как сумела эта цивилизация устроиться таким образом, что ее ценности оплачиваются жизнями как раз тех, кто их не способен оценить? Почему должны были во всех концах земли исчезнуть целые культуры и племена, которые единственно, что просили, это чтобы цивилизованный человек не утруждал себя, неся им этот Свет, в то время как благородный распространитель ценностей не только не жертвовал собой, но всегда оказывался с прибылью?» Наверное, думаю, это не присущее цивилизации свойство, а какие-то постоянные сбои в реализации программы. А если я ошибаюсь, какие битвы ждут нас в будущем? Всегда ли будут согласны исчезать эти племена и всегда ли окажутся лишенными средств отмщения?
Продолжаю путь и, какая удача, имею возможность пожить на Западе и погрузиться в свежие воды свободной, демократической прессы. Какое разнообразие мнений, интеллектуальных оттенков! Так, значит, принц Уэльский действительно наговорил неприличностей своей любовнице по телефону. А мы и не знали! Вот это гласность. Наконец-то могу освоить язык Демократии и освободиться от примитивных крестьянских понятий, которыми мыслил всю жизнь, вроде понятий хлеб и любовь, жизнь и смерть, справедливость и стыд. Насколько проникновеннее звучит:
Обучение трудно. Каждое табу, сегодня смешное, которое ограничивало мою свободу мысли, я вырываю с болью. Ведь все эти табу были заложены в меня любимыми людьми моего детства, трудными временами моей страны, Достоевским и Сервантесом. Всю жизнь я считал, что эти нормы — важная часть культуры, что на их уровне «нет эллина ни иудея». И уже первый урок усвоить было трудно.
Во время кризиса в Персидском Заливе я не отрывался от телевизора. Каков бандит этот Саддам Хусейн! Как прост этот искренний мистер Буш, который его вооружал, точь-в-точь как раньше другого своего друга Норьегу, который тоже его обманул и оказался плохим. О Хусейне и говорить не хочется (да это было бы так же смешно, как дать высказаться в западной прессе какому-нибудь сельскому учителю из Ирака). Но что я слышу? Один за другим политики и интеллектуалы с безукоризненными галстуками и вдумчивыми глазами, озабоченными судьбой человечества, повторяют: «Кувейт должен быть освобожден
Спросил опытных друзей. Они посмеялись: это, насчет любой цены, метафора. Цену заранее подсчитали, скоро сам увидишь. Правда, вскоре увидел. Объявили блокаду Ирака, начали умирать люди от нехватки лекарств и продуктов. Я снова оказался в недоумении. Ирак — не Дания и даже не Греция. Говорилось, что Хусейн — диктатор, и иракский народ не имеет ни прав, ни механизмов, ни навыков чтобы повлиять на политику Багдада. Раз так, жители Ирака не несут ответственности за действия Хусейна. Значит, согласно самым строгим определениям, наказывать иракского крестьянина, убивая его младенца голодом, означает брать семью этого крестьянина в заложники и казнить для того, чтобы оказать давление на противника (Хусейна).
Во времена моего детства это делали немцы на Украине и в Белоруссии, чтобы подавить партизан. Тогда это называлось
Прошло несколько месяцев, и дело прояснилось еще больше. Состоялась «Буря в пустыне», открытая война, в которой каждая сторона подставляет свое тело под пули противника. Это чище, чем убивать мирное население голодом. Цивилизация обнажила свою лучшую технологию и раздавила противника, нанеся ему урон, как говорят, в 300 тыс. убитых (и, мимоходом, разрушив все мосты, электростанции, системы ирригации и водоснабжения и т.д. и т.п.). Согласно медикам из Гарварда, в результате разрушения инфраструктуры уже после войны (то есть за 8 месяцев) умерло около 170 тыс. детей. Комиссия ООН с чувством удовлетворения от хорошо выполненной миссии доложила своему Генеральному Секретарю: «Ирак на долгое время отброшен в доиндустриальную эру, но со всеми проблемами постиндустриального общества, связанными с использованием энергии и технологий».
Потери союзников свелись к нескольким жертвам от несчастных случаев. Хороший урок для нахалов из недемократической породы! Но снова встал вопрос о «цене освобождения Кувейта». С удивлением наблюдали мы Парад победы в Нью-Йорке и радость по поводу того, что «благодаря технологии цена оказалась очень невысокой». Так, значит, в понятие цены включается только кровь
И приходят на память другие случаи, которые видятся по-иному через призму этой Войны в Заливе. Вспомним Чили. Каждая смерть — катастрофа, и убийство Виктора Хары в Сантьяго-де-Чили было для меня горем. Я говорю не о нем и двух тысячах его погибших товарищей, а об оценочном подходе мировой Демократии. Ведомые прессой, мы двадцать лет жили, потрясенные жестокостью Пиночета. И не желали и слышать о том, что за 80-е годы недалеко от Чили, в Гватемале, было убито около 100 тыс. человек, в основном крестьян-индейцев (что для СССР было бы эквивалентно 10 миллионам жертв). Более того, лидеры мировой Демократии включали эту страну в список
Но, говоря по правде, и свободные выборы не спасают народ, который перестал нравиться Демократии. Кровавый Савимби всегда был желанным гостем в Белом Доме как благородный борец за демократию в Анголе. Наконец, состоялись выборы — и поди ж ты! — Савимби проиграл. Подчинился? Ни в коем случае. Вооруженный Демократией, он вновь устроил кровавую баню народу, который «неправильно проголосовал». Послали США свои войска, чтобы наказать Савимби и защитить волю народа, выраженную через избирательные урны? Сама эта идея кажется абсурдной. Примерно в то же время другой борец за Демократию, Борис Ельцин, отменяет в России всякие выборы, поскольку «очень вероятно, что население изберет депутатов, которые будут тормозить реформы». И никакому западному демократу не показался странным такой аргумент. Поэтому записываю вывод (не столь уж важный): современная Демократия предполагает не свободное волеизъявление гражданина, а подтверждение решения, принятого неизвестно каким мозговым центром. Как сложно! Насколько понятнее и честнее действует авторитарный режим, который не требует, чтобы человек врал самому себе.
Как никогда раньше в истории, подразделяют сегодня человеческий род на подвиды и группы. И жизнь представителя каждой группы имеет свою цену, определенную безупречными галстуками в закрытых кабинетах. Действительно, как сказал философ, сформировалась цивилизация, которая «знает цену всего и не знает ценности ничего». И никогда так не различалась цена человеческих жизней.
С законной гордостью мог докладывать Ельцин Конгрессу США, что «Россия уверенно идет по пути демократии». Посмотрим на установки «советских демократов» в трагических событиях последних лет. В январе 1991 г. одновременно пролилась кровь в двух точках СССР. В Литве части КГБ в совершенно необъяснимой (и на первый взгляд абсурдной) акции, с большим шумом, взяли штурмом телебашню в Вильнюсе. Результат — 14 погибших (от чьих пуль — неважно). Гнев всемирной Демократии был неописуем. Каждый честный интеллигент Москвы вышел на улицу с протестом, и акция «кровавого сапога Красной Армии» сыграла важную роль в процессе разрушения СССР.
Напротив, события в другом месте прошли почти незамеченными. На Кавказе демократический режим Грузии официально объявил о
Важнее другое: демократическая интеллигенция искренне приняла новый прейскурант для человеческих жизней. При опросе, проведенном в МГУ, спрашивали: «Какое событие января кажется вам особенно важным?» Пропорция тех, кто назвал Вильнюс и тех, кто назвал Осетию, была 200:1.
Что есть человек
Беда наша в том, что мы не обращаем внимания на самые важные слова сильных мира сего. А они — как тайные знаки, которые посвященным указывают на будущее. Потом историки даже удивляются: зачем эти слова были сказаны? Кому они были предназначены?
Сталин на склоне лет сказал туманную вещь: как раз когда социализм укрепится, у нас произойдет обострение классовой борьбы. Уже в 50-е годы, помню, это высмеяли как какой-то бред — и что же мы видим сегодня?
Важную вещь сказал Андропов: «Мы не знаем общества, в котором живем». Это заболтали, а ведь признание потрясающее, знак беды. Как это так — многолетний начальник КГБ, знает про всех всю подноготную, и вдруг такое говорит. И что же вся эта рать академиков — философов, экономистов? Как это не знаем своего общества? Как же им можно управлять, куда-то вести?
Дальше — больше. Горбачев объявил перестройку и повторил буквально те же слова. И никто не ахнул. Как же ты, не зная общества, в котором мы живем, берешься его перестраивать? Это все равно что начать перестраивать дом, не зная его устройства. Как раз и подпилишь балки, перерубишь кабель. Тогда мы не усомнились, стали аплодировать. А ведь когда в главных лозунгах концы с концами не вяжутся — это первый признак, что дело нечисто. Пойдет ли разумный человек к врачу, который тут же потащит его на операционный стол, приговаривая: «Эх, не знаю я анатомии, не изучал я медицины»? А мы и слова не сказали, только попросили нас покрепче усыпить.
Сегодня, когда столько шишек свалилось на нашу голову, пора бы нам понять, что на мудрость вождей слишком надеяться не следует, надо думать своей головой. Даже те, кто камня за пазухой не держал и о государственном воровстве не помышлял, оказались несостоятельны. Вот, Н.И.Рыжков — хороший, честный человек. Но что такое было советское хозяйство, он по-настоящему не понял. Его правительство напринимало законов, которые это хозяйство угробили. Конечно, рядом были «умные», которые ему эти законы нашептали, но если знать свое общество, в голову не придет разрешать кооперативам внешнюю торговлю. Ведь если тонна солярки стоит внутри страны два доллара, а за границей пятьсот, то кто же удержится от соблазна переправить ее за рубеж.
Обязаны мы без вождей и без академиков, сами порассуждать, что это за общество такое — Россия (а недавно СССР). Мы же чувствуем, что оно — не такое, как Запад, который нам навязывают, как образец. В чем же различия? Насколько они глубоки? От чего мы должны отказаться, чтобы «вернуться в цивилизацию» по команде целой армии гайдаров? Мы можем об этом рассуждать, даже не указывая: это — хорошо, а это — плохо. Чтобы гайдаров не обижать. Просто определим, что мы имеем в действительности, не споря о вкусах. Мы же можем определить, чем блондинки отличаются от брюнеток, и в этом ни для кого из них нет ничего обидного.
Мы понаслышаны о том, что бывают разные общественно-экономические формации — рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, социализм. Но разные общества различаются не только этим, а нередко это и не главное. Ведь каждому понятно: Россия оставалась Россией и при Иване Грозном, и при Керенском, и при Сталине. А феодализм в Китае был совсем другим, чем во Франции (например, в Китае не было крепостного права). Составить набор признаков, по которым можно было бы достоверно описать тип каждого общества (каждой культуры) — огромная проблема всех общественных наук. За последние полвека она во многом решена.
В одном из недавних номеров мы уже коротко перечислили главные признаки, по которым различаются два типа обществ — современное и традиционное. Рассмотрим один такой признак, чуть ли не главный (впрочем, все они сильно связаны, как черты лица в портрете). Это ответ на вопрос: «Что есть человек?». Культура любого народа всеми своими образами отвечает на этот вопрос. Из него вытекает и все остальное: как человеку следует жить с другими людьми (желаемое общественное устройство), что такое собственность и как надо вести хозяйство, каковы обязанности государства перед гражданином и гражданина перед властью.
То общество, которое обозначают словом Запад, возникло четыре века назад на обломках Средневековой Европы. Это была глубокая и болезненная «перестройка», в огне войн, смут, религиозных битв погибла добрая половина населения. Одних «ведьм» сожгли около миллиона. Из всего этого вышли новая религия (протестантство), новое хозяйство (капитализм) и новый человек — свободный индивидуум.
Что означает само это слово и откуда оно взялось? Ин-дивид это перевод на латынь греческого слова а-том, что по-русски означает неделимый. Человек стал атомом человечества — свободным, неделимым, в непрерывном движении и соударениях. Особый большой вопрос — от чего был «освобожден» человек, когда его превратили в атом. То есть, в чем суть свободы в западном обществе — ведь в каждой культуре свободы и несвободы свои, собрать понемножку самого приятного отовсюду невозможно. Но для нашей темы возьмем только одну сторону дела: когда средневековая Европа превращалась в современный Запад, произошло освобождение человека от связывающих его солидарных, общинных человеческих связей. Капитализму был нужен человек, свободно передвигающийся и вступающий в отношения купли-продажи на рынке рабочей силы. Поэтому община всегда была главным врагом буржуазного общества и его культуры.
В России разрыва этих связей не произошло, несмотря на множество попыток от Столыпина до Гайдара. В России сам смысл понятия индивид широкой публике даже неизвестен. Здесь человек в принципе не может быть атомом — он «делим». В православии он — соборная личность, средоточие множества человеческих связей. Он «разделен» в других и вбирает их в себя. Здесь человек всегда включен в солидарные группы (семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива, пусть даже шайки воров).
Между соборной личностью и индивидом духовная пропасть, через которую нет моста. Индивид не может быть «немножко делимым». А общинное мироощущение в том и состоит, что Я включаю в себя частицы моих близких — и всех моих собратьев по народу, в том числе живших прежде и придущих после меня. А частицы Меня — во всех них, «без меня народ неполный».
На Западе же само понятие «народ» изжито, там есть граждане, сообщество индивидов. Будучи неделимыми, они слепиться в народ и не могут, они образуют гражданское общество. А для нас народ — очень важное понятие. В народе мы связаны и с нашими мертвыми, они как бы смотрят на нас, и с нашими потомками — за них болит сердце.
Распыление народа на людей-атомов породило новое государство. Образом его уже была не семья с царем-батюшкой, а свободный рынок, на котором государство — полицейский. В основе этого государства лежал расизм. Вроде бы он возник, чтобы с чистой совестью захватывать и грабить колонии, но дело глубже. Объектом этого расизма были не только посторонние «дикари», но и свои неимущие (что, конечно, вызывало ответный расизм с их стороны). В XIX веке основатели политэкономии говорят о «расе рабочих», а премьер-министр Англии Дизраэли о «расе богатых» и «расе бедных». Пролетарии и буржуи стали двумя разными расами.
Россия до этого дойти не успела. Когда Столыпин начал уничтожать общину, а потекших на заводы крестьян стали превращать в пролетариев, возникло такое возмущение, что революция стала неизбежной — а вовсе не потому, что рабочие плохо питались. Русская культура категорически отвергла мысль, будто люди от природы не равны, а делятся на сорта, на высшие и низшие «расы». Только сегодня, впервые в истории пресса и телевидение на русском языке излагает бредни самого дремучего расизма (причем в основном направленного против русских — ленивы, в душе рабы и пр.).
В Европе превращение «общинного» человека в индивида и исходное неравенство людей религиозно оправдала Реформация, из которой возникли новые церкви и огромное множество сект. Протестанты во многом отошли от Евангелия и сблизились с иудаизмом (сейчас даже принято говорить, что Запад — иудео-христианская цивилизация). Главное для нас в том, что Реформация означала отказ от идеи коллективного спасения души. Именно эта идея и соединяла людей в христианстве: все люди — братья во Христе, он за всех нас пошел на крест.
Все вывернулось. В сословном обществе люди обладали разными правами (не равны перед законом), но все входили в одно религиозное братство. В новом, классовом обществе Запада, напротив, люди стали равны как атомы, как индивидуумы с одинаковыми правами перед законом. Но вне этих прав, в отношении к Богу они не равны и братства не составляют. Это общество возникло на идее предопределенности. Это значит, что люди изначально не равны, а делятся на меньшинство, избранное к спасению души, и тех, кому предназначено погибнуть в геенне — отверженных.
Вдумайтесь в утверждение кальвинистов 1609 г.: «Хотя и говорят, что Бог послал сына своего для того, чтобы искупить грехи рода человеческого, но не такова была его цель: он хотел спасти от гибели лишь немногих. И я говорю вам, что Бог умер лишь для спасения избранных». Шотландские пуритане даже не допускали к крещению детей тех, кто отвергнут Богом (например, пьяниц). Это — отход от сути христианства назад, к идее «избранного народа». Видимым признаком избранности стало богатство. Бедность ненавиделась как симптом отверженности. Кальвин настрого запретил подавать милостыню, а в Англии безработных собирали в страшные «работные дома». Принятые в Англии Законы о бедных поражают своей жестокостью.
Чтобы полностью уничтожить, растереть в прах общину с ее чувством братства и дружбы, на человека Запада было оказано не только мощное экономическое и политическое давление, часто с огромным насилием. Была создана и мощная идеология. Стали настойчиво повторяться слова пророка Иеремии: «Проклят человек, который надеется на человека». Читались проповеди, разоблачающие дружбу как чувство иррациональное. Насколько отрицались все сугубо человеческие связи сердца, видно из такого общего правила: «Добрые дела, совершаемые не во славу Божью, а ради каких-то иных целей, греховны». Вдумайтесь: вся теплота человеческих чувств, которая была освящена христианством, теперь отвергнута. Остались или дела по расчету, исключающие понятие Добра, или дела во славу Бога, исключающие влияние интересов человека.
Если мы вспомним русские песни и сказки, Пушкина, Льва Толстого и Твардовского, советские фильмы и весь наш человеческий обиход, то поймем, насколько все наши мысли и чувства далеки от представления о человеке как индивидууме. И главная причина наших нынешних бед в том, что нас насильно пытаются «реформировать» — вытравить всяческую общинность, перенять иные мысли и чувства. А.Н.Яковлев прямо сравнивал перестройку с Реформацией (и не он один). А мы не понимали, о чем идет речь, чего от нас хотят. Думали, все обойдется рынком и демократией.
Мне этот смысл всей нашей реформы открыл в блестящей лекции виднейший богослов Израиля раби Адин Штейнзальц в 1988 г. Его тогда привез в СССР академик Велихов (было бы много пользы, если бы опубликовали ту лекцию). Раби Штейнзальц, выйдя на трибуну, сказал: «Я вам изложу самую суть Талмуда: что есть человек». Человек, сказал раби, это целостный и самоценный мир. Он весь в себе, весь в движении и не привязан к другим мирам — это свобода. Спасти человека — значит спасти целый мир. Но, спасая, надо следить, чтобы он в тебя не проник. Проникая друг в друга, миры сцепляются в рой — это тоталитаризм. Раби привел пример: вот, вы идете по улице, и видите — упал человек, ему плохо. Вы должны подбежать к нему, помочь, бросив все дела. Но, наклоняясь к нему, ждущему помощи и благодарному, вы не должны допустить, чтобы ваша душа соединилась, слилась с его душой. Если это произойдет, ваши миры проникают друг в друга, и возникает микроскопический очаг тоталитаризма.
Меня тогда эти откровения потрясли — мы ведь такого и не слыхивали. Может, думаю, чего-то я недопонял в лекции. А теперь раби Штейнзальца назначили духовным раввином России, издали на русском языке его книгу «Творящее слово». Читаю — там то же предупреждение Талмуда против человеческой любви: «Сказано, что «как в воде отражается лицо человека, так в сердце человека отражается сердце». Чем больше я понимаю любовь другого человека к себе, тем труднее мне противостоять, оставаться равнодушным. В другом месте объясняется, что в этом и состоит настоящая трудность, когда тебе дают взятку; любой вид взятки, даже просто лесть, оказывает влияние, превосходящее пределы самого действия. Невозможно противостоять этому отчетливому жесту. Интеллект может отвергнуть взятку, но невозможно полностью истребить естественную реакцию на подарок». Любовь надо отвергать, как взятку!
Чего же добились наши реформаторы, нанеся тяжелый удар по всему нашему жизнеустройству? Почему буксует их реформа и сможет ли из нее выйти что-нибудь дельное? Исток кризиса в том, что в главном вопросе бытия власть потеряла общий язык с подавляющим большинством народа. Его не удалось «реформировать» и соблазнить индивидуализмом. Все, что удалось за десять лет — это духовно измордовать человека.
Вот признание директора Института антропологии и этнографии В.Тишкова, главного официального «специалиста по человеку»: «Фактически мы живем по старым законам старого советского времени. Проблема номер один — низкое гражданское самосознание людей. Нет ответственного гражданина… У нас даже человек, севший в такси, становится союзником водителя, и если тот кого-то собьет или что-то нарушит, он выскочит из машины вместе с водителем и начнет его защищать, всего лишь на некоторое время оказавшись с ним в одной компании в салоне такси. При таком уровне гражданского сознания, конечно, трудно управлять этим обществом».
Демократ и западник В.Тишков видит в этом низкое гражданское сознание, чуть ли не природный порок русского человека. Пусть ругается. На деле это именно общинное, братское чувство, которым мы держимся и живы, несмотря ни на какие реформы. В нем — наша надежда.
Но и иллюзий не должно у нас быть. Приписывать тому или иному типу общества какие-то чудодейственные достоинства, гарантии благополучия нельзя. Это наивное увлечение. Исторические обстоятельства в условиях глубокого кризиса могут каждое общество толкнуть в самый страшный коридор. Чтобы этого не произошло, надо знать самих себя и защищать свою сущность. Не позволять неразумным властителям и их хитроумным советникам пытаться эту сущность сломать.
Еще не поздно затормозить
Очередное избиение демонстрации 1 Мая вызвало запланированный политический шок. Но давайте на минуту отвлечемся от политики и рассмотрим события хладнокровно, как шахматную партию. Мы увидим много важного для понимания общего хода событий.
Референдум 1993 г. показал: общество находится в состоянии самого опасного равновесия. Почти равные части сформировались как сторонники и противники нынешнего режима. Треть людей не определилась. Перед режимом альтернатива: искать компромисс ради выполнения долгосрочного проекта реформ (а значит, идти на определенные уступки) — или сломать равновесие, до крайности обострив обстановку. При обострении есть шанс, что большинство колеблющихся вначале шатнется в сторону режима. Но страх сплачивает ненадолго, и в аналогичных ситуациях в истории это и бывало прелюдией к гражданской войне. А после ее начала действовали иные законы, и проекты реформ уже никого не интересовали. Второй выбор — на обострение, соблазняет режим, чья социальная база со временем не увеличивается, а тает. Организация братоубийства — шанс стереть из памяти историю ошибок и преступлений режима, сплотить его сторонников уже кровью. Не Бурбулис и не Шейнис это изобрели — они это знают из учебников.
Анализ итогов референдума и серия исследований глубинной психологии людей четко показали: в динамике перспективы для режима неблагоприятны, выбранный вариант реставрации капитализма по схеме МВФ ошибочен даже с точки зрения интересов Запада. И приходится сделать тяжелый вывод: судя по всему, режим чем-то так связан по рукам и ногам, что склоняется к выбору пути на обострение. Или мы должны предположить, что Ельцин и его советники не понимают, что делают — но это заведомо неверное предположение. Люди это умные, и в их распоряжении — толковые обществоведы. Они не делают ошибок, они выбирают решения исходя из своих, нам неведомых интересов.
Выбор Ельцина (или, дай Бог, пробный шар, разведка) проявился 1 Мая. Что это за день, почему «разведка боем» давала гарантированный результат? Это — никакой не День весны и труда. Это — совершенно особый праздник трудящихся, их ежегодный крик о солидарности, ежегодное предупреждение. Праздник стал всемирным и почти древним потому, что в основе его была пролитая кровь — сила мистическая, не сводимая ни к идеологии, ни к экономическим интересам. Все это прекрасно изучено, и ни один режим на Западе не посягает на этот праздник. В этот день улицы и площади отдаются красному флагу. А демонстрации в этот день имеют характер процессий. Вся философия современного капитализма направлена на обеспечение социального мира, и любое правительство (не говоря уж о мэре), которому взбрело в голову запретить, а тем более разогнать первомайскую демонстрацию, было бы устранено назавтра же — причем по инициативе правых партий и самих капиталистов.
И, зная все это, Ельцин перед праздником издает указ о запрещении всяких митингов и манифестаций. Вот — ключевой, поворотный момент. Сознательное издание указа, который заведомо не будет выполнен и в любом случае поведет к явному разрыву значительной части общества с режимом и его «законностью». Это — обдуманный шаг от распутья (референдума) по пути не к компромиссу, а к войне. Сейчас кажется, что оба пути рядом, стоит перепрыгнуть кювет. Это — вечная иллюзия первых шагов после распутья. С каждым шагом все труднее и перепрыгнуть, и вернуться на перекресток.
Тот факт, что Ельцин якобы отдал конкретное решение на откуп Лужкову и коменданту Кремля, дает еще возможность для маневра. Но он и накалил обстановку. Такое снижение уровня принятия решений — сознательное оскорбление оппозиции. А резолюция коменданта Кремля — «демонстрация нецелесообразна» — вообще ни в какие ворота не лезет. А ведь ее наше «демократическое» ТВ сообщило, не сморгнув глазом. Регресс правового сознания нашей интеллигенции обгоняет даже регресс экономики.
Что важно отметить в дальнейшем развитии событий? Само расположение и вид кордонов вокруг отведенного Лужковым для демонстрации места — между Октябрьской пл. и Крымским валом. С трех сторон маленького пространства — сверкающие на солнце щиты и каски, баррикады из грузовиков, множество машин для перевозки арестованных, свирепые немецкие овчарки. И в непосредственной близости от этой надменно-враждебной силы людям было «разрешено» провести исполненное большого для них смысла шествие. Да это рассчитанный, садистский удар по подсознанию советского человека! Любой антрополог и культуролог скажет (или хотя бы признает про себя), что уже это была преступная акция режима. Мой знакомый (кстати, видный предприниматель), рассказал мне, как, нарядно одетый, он вышел из метро Октябрьская и испытал потрясение, увидев эти легионы с овчарками. Он обошел этот строй и не выдержал — заплакал. «Ничего не мог поделать, — рассказывал он. — Текут слезы, и все. И уехал». Человек, кстати, очень крепкий. А ведь в другой раз у него слезы не потекут, как не потекли они у десятков тысяч уже закаленных его сограждан.
Эти сограждане пошли по единственному оставленному им корридору — на Ленинские горы, отдав без драки и центр, и Красную площадь. Они шли почти за город, и это был отход к маевке, важный шаг, на который толкает оппозицию режим. И не надо думать, что он не понимает разницы между легальной демонстрацией в городе и маевкой! Когда уходили с площади, никто, включая бывших там руководителей милиции, не знал о подготовленной политиками засаде. Блокировать уходящую от центра демонстрацию может только политик, сознательно провоцирующий насилие. Нет никакой возможности объяснить это ошибкой, некомпетентностью, даже самодурством. Кремль кишит западными советниками, а они социальную психологию массовых демонстраций знают прекрасно. Что же они знают?
Поделиться книгой: