Хроника пикирующей России. 1992-1994

1. Провокация как духовная потребность

Рассмотрим наш тезис подробнее на одном примере — интересной передаче авторского телевидения «Пресс-клуб» незадолго до путчя 1991 г., собравшей весь цвет демократической прессы. Обсуждался телефильм «Помирать не надо» (издевательская аллюзия к словам Чапаева). Фильм получил вторую премию и полное одобрение либералов. Главная идея всех трех сюжетов фильма — крайний антиэтатизм, представление государства как абсолютное зло, как «коллективного врага народа». Не будем обсуждать, насколько верна эта почти религиозная идея нашей демократической интеллигенции. Примем, что государство — зло. Здесь для нас важно, что три сюжета, сделанные одними и теми же авторами, несовместимы и между собой, и с фундаментальными постулатами либеральной демократии, а потому они в совокупности интеллектуально бессовестны.

Первый сюжет — о самовольном вселении в новый жилой дом в Севастопольском районе Москвы. Это — драматический конфликт между теми, кто устал ждать и осуществил захват квартир, и теми, кто дождался очереди, получил ордер и пытается теперь въехать в свою квартиру. Райисполком, который при захвате предыдущего дома проявил нерешительность и примирился с «народной инициативой», сейчас пытается добиться выселения.

Главная мысль сюжета: государство — держиморда, готово с помощью милиции выселить нуждающихся в жилье людей. При этом не ставится под сомнение право тех очередников, которые получили ордера на квартиры (правда, на всякий случай эти очередники представлены семьей, в которой мать сорок лет работала в КГБ, что сразу предопределяет симпатии и авторов, и зрителей). Не обсуждаются и изъяны установленного порядка распределения жилплощади, не высказывается никаких подозрений в коррупции и т.д. Фильм просто настраивает общественное мнение против государства, которое в данном случае стремится соблюдать законный порядок и правовые нормы. Фильм приветствует людей, которые нарушили правовые нормы и право других таких же людей, приветствует только потому, что возник конфликт с государством, и этот конфликт можно использовать в сиюминутных политических интересах. И это — на фоне прославления интеллигенцией концепции правового государства. Те демократические интеллигенты, которые высоко оценили сюжет, прекрасно видят его антиправовой пафос. Видят, что его идея противоречит столь любимой концепции правового государства, но прощают это противоречие ради небольшого удара по ненавистному государству. Это и есть отсутствие интеллектуальной совести.

В этом сюжете есть и побочная, хотя и важная, мысль: государство плохо заботится о людях, оно строит мало жилья. После просмотра даже было прямо сказано, что во всем виноват лично председатель райисполкома Брячихин (благо что партократ). Это обвинение вообще безнравственно, ибо исходит от людей, обвиняющих советский народ в социальном иждивенчестве, отрицающих патерналистское государство и требующих скорейшей приватизации жилищного дела. Ведь им известно, что завтра, когда это государство будет ликвидировано и мы войдем в вожделенный рынок, где каждый должен будет бороться сам за себя, никакого бесплатного жилья никому давать не будут. А будет пока незнакомая нам огромная бездомность как социальное явление, побольше чем в Англии или США. Потому-то люди и идут на самозахват последних квартир, потому и снижается объем строительства и открываются аукционы, на которых обычная квартира стоит миллионы рублей.

Можно понять либерала, который требует «минимального» государства, которое бы не вмешивалось в жизнь граждан и не мешало им бороться и побеждать (или спать под забором). Но когда либерал начинает критиковать государство «из социализма», за то, что оно было недостаточно антирыночным, становится противно. Действительно, наша интеллигенция за все революции «ничего не забыла и ничему не научилась».

Второй сюжет попроще, но напоминает первый. «Советский фермер» неофициально пас своих коров на заброшенном совхозном лугу, а в прошлом году, опять же по решению «государства-монстра», этот выпас отдали гражданам под огороды. Опять конфликт, и опять виновник — государство. И опять наши демократы-рыночники атакуют государство с антирыночных и антиправовых позиций, буквально требуя, чтобы государство не было формалистом, а было отцом родным и удовлетворило явно противоречивые интересы тех новых социальных субъектов, которые и возникли как результат «разгосударствления». И интеллектуальная нечистоплотность сквозит в каждой сцене, в каждом диалоге.

Фермер пользовался средством производства (землей) как «теневик», он не получил ее на законных основаниях. В этом, как известно, есть большая выгода, но есть и риск. Сейчас малина кончилась — так добывай землю согласно закону или сокращай свой бизнес! Весь антигосударственный пафос здесь подтянут за уши. И уж совсем нечестно было противопоставлять фермера огородникам, вышибать из зрителя слезу показом фермерских банок с молоком, которых мы «завтра недополучим». Фермер говорит, что люди своей картошкой будут травиться, так как на луг спускали сточные воды. Но ведь он, выпасая здесь коров, и сам травил людей своим молоком. Или, по его мнению, это освящается законами рынка? Вот тема, которую можно было бы развить, обладай автор интеллектуальной совестью.

Сюжет третий — самый острый и потому самый нечестный. Показана мать, переживающая горе: сына убили в Будапеште, где он был в частной поездке. Самая вольная этика требует максимальной осторожности при использовании таких случаев в политической игре. Но нет, и здесь удается представить государство в образе врага — оно отказывается заплатить 4 тыс. долларов за транспортировку тела в Москву. Какое возмущение это вызывает в «пресс-клубе»! Тут же (видимо, совершенно случайно) в компании оказывается представитель «кругов с новым мышлением» и новыми финансовыми возможностями, который дарит семье погибшего необходимую сумму — «если уж наше государство не желает выполнить этот свой элементарный долг».

Что же мы видим в этом эпизоде и в позиции авторов и аудитории? От ненавистного государства требовали свободы, нам надоел его патернализм и надзор, мы хотели действовать на свой страх и риск в соответствии с нашими правами свободного индивида. Такую свободу дали, что, естественно, наложило на каждого и новые обязанности. Одна из таких обязанностей — нести финансовую ответственность за свои действия. Ты хочешь поехать в Будапешт — ради бога! Предусмотрительные люди при этом страхуются: и на случай болезни (медицина в цивилизованном мире не бесплатная), и на случай перевозки твоего тела, если доведется умереть на чужбине, а ты хочешь покоиться в родной земле. Но многие люди предпочитают рисковать и не тратят валюту на страхование. Возможность выбора — важный элемент свободы.

Но риск есть риск. Авторы фильма нашли случай, когда человек трагически ошибся. Из этого случая можно было (хотя и это было бы на грани допустимого) вынести урок для зрителя, входящего в рыночную экономику и учащемуся свободе. Но надо уж совершенно не обладать никакой интеллектуальной совестью, чтобы вывести совершенно неожиданную антигосударственную мораль. И какой вред, какой разлад в душе наивного зрителя, который будет искренне уверен, что свобода дается бесплатно и что можно из каждого типа общества «взять самое хорошее». Мы уж не говорим о том, что эпизод основан на прямом обмане — дезинформации относительно прав и обязанностей гражданина и государства при выезде за границу. Тут уж речь идет не только об интеллектуальной совести.

Морализаторство всегда заменяло у многих интеллигентов опору на «твердые» ценности. И морализаторство это становилось все более гибким, все менее «догматичным», так что уже и любовь к ближнему постепенно заменилась ницшеанской «любовью к дальнему». Мораль стала не просто исторически обусловленной, она превратилась во флюгер. И с грустью приходится констатировать, что если благодаря нынешней моральной и интеллектуальной дряблости наша духовная элита, слава богу, вряд ли сможет довести дело до гражданской войны, то уж и здорового общества не даст построить. Ведь рыночная экономика гораздо более, чем какая-либо другая, базируется на строгих нормах общества. При том, что мы видим сейчас, восстановление авторитарного режима (неважно, с какой официальной идеологией) будет неизбежным.

2. Эрозия разума — или эрозия совести?

Чем дальше от 1988 года, когда оформилась программа перестройки как революции, тем необъяснимее (с точки здравого смысла) политика наших демократических властей. До какого-то времени разрушение хозяйства, всех жизненных структур можно было оправдать тем, что без этого никак не удалось бы разрушить «советскую империю» и свергнуть коммунистический режим. Ради этого многие готовы были потерпеть лишения. Но вот эти цели достигнуты — есть ли какой-то намек на то, что наш поезд переведен на путь созидания хоть чего-то? Нет, действия остаются разрушительными и раскалывающими общество, и никакого толкового объяснения им не дается. Приходится строить догадки, читать между строк. Обращаться не к правителям, а к идеологам правителей и пропагандистам этих идеологов.

Что, например, можно понять из небольшой статьи обозревателя «Известий» Ирины Овчинниковой «Hас пугают. И многим страшно» («Известия», 31 января 1992)? К этому автору имеет смысл обратиться, так как И.Овчинникова до перестройки зарекомендовала себя как интеллигентный критик «казарменного социализма», да и сейчас она в своих статьях старается не дать вырваться той слепой, безудержной ненависти к «люмпенизированному большинству» русского народа, которая отличает публикации многих радикальных либералов. И.Овчинникова создала себе устойчивую репутацию умеренного демократического интеллигента и выражает воззрения этой важнейшей опоры революционеров.

Упомянутая статья содержит много принципиальных, важнейших тезисов. Рассмотрим их, не цепляясь к мелочам. Прежде всего, И.Овчинникова делает выговор тем гражданам России, которых ужаснуло неслыханное повышение цен и которые ощущают приближение голода. Она называет эти опасения кощунственными и взывает к памяти соотечественников, которые стойко сносили лишения во время Великой Отечественной войны.

Что же дает ей основание обвинять сограждан в привередливости и забвении традиций отцов и дедов? Единственным основанием является личный опыт семьи И.Овчинниковой. Судя по ее словам, доход этой семьи из трех человек составляет около двух с половиной тысяч рублей (дело было в январе 1992 г.). На эти деньги автор и ее домочадцы «многого себе не позволяют, но на хлеб, молоко, овощи, иногда мясо, немножко масла хватает». Живут скромно, «но и о голоде говорить было бы кощунственно». Здесь все верно — но вывод-то чудовищный! Он буквально таков: раз я, Ирина Овчинникова, и мои домочадцы не голодаем, значит, голода в России нет, и все разговоры о нем — козни «оголтелых «наших»!

И.Овчинникова знает, что 30 миллионов пенсионеров имеют доход в 342 рубля в месяц. Она знает, что во Владимире, чтобы избежать массовых увольнений в КБ, конструкторам снизили зарплату до 190 руб. в месяц — а ведь у них семьи. Могут они позволить себе «немножко масла», если оно там стоит 194 руб. за килограмм? Мой друг, старший научный сотрудник с тридцатилетним стажем, на семью также из трех человек получает 440 руб.

Это — десятки миллионов людей, имеющих душевой доход в 4-5 раза ниже, чем у И.Овчинниковой. Она их вычеркнула из рода человеческого или у нее недостает воображения, чтобы представить себе их «потребительскую корзину»? Впервые в России демократический интеллигент оценивает лишения обездоленных по своему собственному потреблению, а не сопереживая с теми, кому намного хуже, чем ему. Это — катастрофическая мутация в самом генотипе нашей интеллигенции. И эта мутация многое объясняет в перестройке.

Я лично не претендую на титул демократа. Я — профессор, и доход на члена моей семьи примерно такой же, как у И.Овчинниковой. О голоде и речи нет. Но мне бы никогда в голову не пришло делать из этого вывод о том, что не голодает мой народ. Умозаключение И.Овчинниковой, на мой взгляд, или абсурдно по своей логике или предельно цинично.

Подойдем с другой стороны к ее попрекам в адрес кощунствующих сограждан, которым, дескать, никак не угодишь. Радуясь разрушению нашей «социалистической казармы», И.Овчинникова одновременно возмущается тем, что люди не ведут себя в соответствии с «коммунистической моралью», не проявляют такой же, как во время войны, солидарности с властью. Она поучает: «В обозримом будущем, как ни прискорбно, [мы] не сможем удовлетворять свои потребности… Hадо перетерпеть, утешая себя тем, что отцы и деды терпели во имя светлого будущего, которое оказалось недостижимым, а мы — во имя того настоящего, какое может наблюдать всякий, кому доводилось переезжать… из Ленинградской области в Финляндию». Есть тут и подтасовка: о каком же «настоящем» речь, если в «обозримом будущем» мы не сможем удовлетворять свои потребности хотя бы так, как раньше в Ленинградской области? И кто это «мы»?

Но главный тезис ни в какие ворота не лезет! Власть и ее прихлебатели, значит, могут стать буржуазными и лихорадочно прибирать к рукам наше добро, а мы должны продолжать чувствовать себя, как в окопах Сталинграда, терпеть, как отцы и деды. Вот это требование И.Овчинниковой и кощунственно, и наивно одновременно. Кончено, господа! Социальный договор разорван! Раньше мы терпели лишения или ради защиты страны, или ради ее развития (хотя, возможно, из-за ошибок властей лишения превышали необходимый уровень). Сейчас у наших детей отнимают кусок, чтобы отдать его миллионеру Стерлигову, который пока что ни рубля не вложил в производство. Сравните, сколько за последние три года построено, а сколько разрушено и распродано! Не попрекать наш народ надо, а поражаться тому, как велика в нем инерция доверия к власти — лишь на этом до сих пор паразитируют наши либеральные утописты. Да на том, что народу совестно — он сам привел революционеров к власти и остался в дураках.

Что поразительно: постоянно обличая такие «реакционные» качества русского народа, как солидарность, уравнительность и терпеливость, якобы мешающие построить рынок со свободной конкуренцией, И.Овчинникова, как и другие демократические идеологи, продолжает именно эти качества эксплуатировать! Да, люди у нас еще не умирают с голоду именно потому, что мы нерыночные и как-то помогаем друг другу выкручиваться. Вот и льется в наши души сладкая песнь: «Миленькие! Потерпите, как отцы ваши терпели, помогите пока друг другу, вспомните русские традиции!» — а шепотом своему партнеру: «Терпите, терпите, пока мы с приватизацией не управились да наемную армию на базе охранной фирмы «Алекс» не создали. А потом суньтесь, быдло, не обрадуетесь!» Да это уже и не шепотом говорится.

Обличив слишком жадных до еды обывателей, И.Овчинникова переходит к оптимистической теме. Она утверждает, что если мы сейчас умерим аппетит и перетерпим (не три-четыре месяца, а уже до необозримого будущего), то у нас станет так же, как «там». Как образец «тамошней» жизни приводятся Германия и Финляндия (видимо, опять же, Ирина Овчинникова лично там бывала). С самого начала здесь видна необычная для русской интеллигентки стойкость духа: нас заранее обязывают согласиться с тем, что с самолета, летящего в блаженный потребительский рай, выкидываются миллионы стариков, которые уже отработали на общество и которых ограбило нынешнее правительство, не заплатив заработанное. А также миллионы уже не родившихся из-за лишений детей.

Согласиться в этом с И.Овчинниковой я лично не могу, но могу принять как факт, перед которым нас поставила тоталитарная сила, поддержанная культурными ресурсами демократической интеллигенции. Но даже если принять этот несовместимый с моралью факт, дело не меняется. Никаких разумных оснований утверждать, что из наших нынешних лишений и разрушений в скором времени составится благополучие, у И.Овчинниковой нет. А есть лишь слепая, противоречащая фактам и здравому смыслу вера. Если нет сознательного омана.

Ну хоть как-нибудь попыталась бы объяснить И.Овчинникова, почему ради того, чтобы достичь капиталистического благоденствия, надо разрушать производство и транспорт, парализовать строительство, развалить всю науку и спровоцировать тяжелые социальные конфликты! Почему оттого, что инженер стоит у метро на морозе и пытается продать один (!) пакет кефира, мы станем богаче, чем когда он в КБ проектировал станок нового поколения? Ну где здесь хоть какая-то логика? Да разве так делали переходящие от тоталитаризма к демократии Германия, Финляндия, Япония или Испания? Ни в коем случае! Потому-то они и богатые. А то, что делается у нас, в Польше или Югославии, имеет единственную разумную цель — разрушение структур социализма. Цель сугубо политическую, революционную. И никакого благополучия на этом пути мы не достигнем никогда. В лучшем случае, после того, как Бжезинский, или кто там, посчитает разрушение завершенным, какой-то демократический Пиночет начнет наводить порядок. А более вероятно, что дело доведут до новой большевистской революции, но более жестокой. Даже не верится, что И.Овчинниковой это не ясно. Пусть бы она сказала, что сознательно этот курс одобряет и морально готова к любому исходу. А то ведь потом опять окажется, что никто не виноват, да кто же мог подумать, что такое случится!

Вернемся к предложенным нам образцам — Германии и Финляндии. Какие для этого выбора основания? Давайте поговорим о Бангла Деш — там тоже рыночная экономика, а наши производительные силы мы за годы перестройки привели в состояние, характерное именно для этой страны, а не Германии. Совершенно непонятна логика, на которой И.Овчинникова основывает свой выбор. Видимо, только потому, что Германия ей нравится больше, чем Бангла Деш. Но ведь тот либеральный режим, который сама она поддерживает, сознательно выбрал стереотип поведения, свойственный «третьему миру». Ведь мы готовы не только нефть, лес и месторождения продать, но и станки пускаем по цене металлолома.

А для чего пресса, где вы, г-жа Овчинникова, играете не последнюю роль, уделяет гуманитарной помощи Запада в расчете на килограмм продуктов примерно в 100 тысяч раз больше строчек, чем делам наших колхозников и фермеров? Ведь это — целенаправленное формирование психологии «третьего мира». Так что вы говорите, будто ведете в Германию, а на самом деле ведете в Бангла Деш (а то и в Шри Ланку, охваченную братоубийством). И пока неизвестно, испортил ли вам кто-то компас или вы сами входите в число пиратов, захвативших корабль с доверчивой командой.

И.Овчинникова заканчивает свою статью призывом к бдительности — не дать себя запугать и запутать оголтелым «нашим»! Насчет запугать — беспокоиться нечего. Действительность постоянно опережает самые мрачные ожидания, куда «нашим» до Егора Гайдара! Что же касается запутать, то не люмпенизированным рабочим, какие бы оголтелые они ни были, тягаться с вами и с «вашими», г-жа Овчинникова. Ведь это же ваша профессия, и к вашим услугам печатные машины и телевидение.

Был я на митинге «красно-коричневых» 9 февраля, который вас так возмутил. Не любитель я митингов, но, хотя сам я и не голодаю, хотел поддержать тех, кто опасается голода в стране. И среди этих «наших» совершенно не было тех, кто профессионально путал людей и в доперестроечное, и в перестроечное время. Не было там ни шефа идеологов КПСС А.Н.Яковлева, ни многолетнего декана экономического факультета МГУ Г.Х.Попова, ни редактора журнала «Коммунист» Юрия Афанасьева. Разве не они нас путали? А они теперь «ваши». Не было там и их смены, которая промывает нам мозги сегодня. А собрались там люди, пока что не имеющие ни языка, ни голоса. Зато они следуют здравому смыслу, а не идеологическим химерам.

Вот это-то и вызывает у вас такую неприязнь, если не сказать больше. И эту неприязнь вы, пользуясь опасным орудием прессы, хотите внедрить в сознание как можно большего числа людей. Представьте себе, что это вам удалось и ваша паства будет видеть в этих людях «коричневых», с которыми не может быть ни компромисса, ни диалога. Готовы ли вы к тому, чтобы молниеносной карательной акцией устрашить или уничтожить оголтелых «наших»? Судя по всему, готовы. Стучаться с этой стороны в вашу душу бесполезно.

Поставим вопрос по-иному: уверены ли вы, что «ваши» имеют для такой акции достаточно боеприпасов? Не получится ли так, что вы лишь раните зверя и он начнет крушить ваш хрупкий мирок с «потребительской корзиной по заграничному образцу»? Подойдите хоть к этому вопросу рационально и не стройте иллюзий. Всех «ваших» ни Финляндия, ни даже Германия принять не смогут.

3. Снова о «мальчике без штанов»

Вновь, после столетнего перерыва, наши идеологические пастыри вытащили на свет образ русского человека как «мальчика без штанов» — в противовес образу человека Запада как «мальчика в штанах». И.Овчинникова в «Известиях» сделала выговор Достоевскому за то, что он больше любил «мальчика без штанов». А экономист Е.Майминас на круглом столе в «Вопросах философии» вообще обвинил всю творческую интеллигенцию, которая «с XIX века отрицательно относилась к Колупаевым и Разуваевым, к немецким заземленным «мальчикам в штанах», предпочитая им наших «мальчиков без штанов».

Итак, сформулировано и обвинение, и новая моральная норма: нехорошо любить нашего мальчика больше, чем немецкого, а тем более предпочитать нашего. Это, дескать, идеология, по выражению Овчинниковой, «оголтелых наших». Но может быть, если уж объявлены общечеловеческие ценности, нам будет позволено любить наших мальчиков и стариков хотя бы в такой же степени, как немецких? Ни в коем случае, ибо наши — намного хуже. Особенно негодная у русских трудовая этика, да и за чистотой следят меньше немцев.

Е.Майминас даже не уверен, можно ли такой народ впускать в рыночную экономику, где требуется трудолюбие и конкуренция. У русских же — «люмпенские черты социальной психологии», и это идет из всей их истории: «зависимость от барина, властей, начальства вылилась в безынициативность; она же вкупе с общинной уравнительностью выродилась в иждивенчество, стремление жить на казенный счет, не сопоставляя «отхваченную» долю со своим трудовым вкладом, безразличие к чужому имуществу и зависть к более умелому и обеспеченному человеку». А кроме того, просто отталкивающие особенности трудового поведения: «скорее размашистость и авральность, чем методичная трудолюбивая добросовестность в работе; терпеливая готовность к плохим условиям и большим нагрузкам; подвижническая жертвенность («если надо»), возмещающая непредусмотрительность в труде; склонность к мечтательному и масштабному прожектерству, отодвигающая на задний план повседневную расчетливость, деловитость и обоснованный прогноз; коллективизм и взаимопомощь в труде при нехватке личной ответственности и настороженно отрицательном отношении к индивидуальным усилиям».

Можно признать, что генотип трудовой этики русских изложен хоть и утрированно, но в основных чертах верно. Но с какой нелюбовью! Какое разительное отличие от интеллигентов-западников прошлого века. Ведь сегодня Майминас и его единомышленники не ищут способ построить благополучное общество с реальными, «плохими» русскими людьми, а со странным злорадством доказывают, что благополучно русские жить не будут никогда. Так и слышится голос «мальчика в штанах»: «Никогда у вас ни улицы, ни праздника не будет!».

Вот другой ученый, историк и знаток православия Д.Е.Фурман пишет в эпохальной книге «Иного не дано», что Россию характеризовал «колоссальный разрыв между передовой «европейской» культурой верхушечного интеллигентного слоя и совершенно средневековым сознанием темной и забитой народной массы», а сегодня, на том же «круглом столе», продолжает эту мысль, опять беря за образец немецкого «мальчика в штанах»: «С народом, в культуре которого выработано отношение к труду, как долгу перед Богом, обществом и самим собой, у которого есть представление о некоем обязательном уровне чистоты, порядка, образования, жить без которых просто нельзя, — вы можете сделать все, что угодно, он все равно быстро восстановит свой жизненный уровень. Вы можете разбить его в войне, ограбить, выселить с земель, на которых сотни лет жили его предки, искусственно разделить его между двумя разными государствами…, как мы это сделали с немцами — все равно пройдет какой-то период времени и немцы будут жить лучше, чем русские и поляки… При этом роль культурного фактора очень устойчива. Как в XVIII веке немецкий крестьянин жил лучше русского, так это было и в XIX веке, и в ХХ в., и, скорее всего, будет… и в XXI веке». Мол, вы, русские, грязнули необразованные, хоть немцев в войне ограбили, а все равно как без штанов ходили, так всегда и будете ходить!

Сейчас в нашей демократической культуре сложился целый веер доказательств того, что русский народ — это нечто из ряда вон выходящее в человеческом сообществе. При этом цель одна, а способы разные (так в застенке на психику истязуемого воздействуют контрастом — «крутой» следователь сменяется мягким, доброжелательным). Конечно, людей, которые, как Д.Фурман, видят в русском крестьянине лишь средневековую дикость и забитость, можно пожалеть, как пожалел такого человека Достоевский («Мужик Марей»). Наверное, невыносимо трудно жить в России, не любя ее деревни и не имея в памяти своего мужика Марея. Но жалость жалостью, а сейчас такие обиженные люди получили духовную (да и политическую) власть, а это всегда кончается плохо, в том числе для властителей. Обиду можно компенсировать любым способом, но только не властью. Чтобы уменьшить напряжение назревающего конфликта, надо по возможности демистифицировать эту власть.

Прежде всего, обратимся к разуму и логике. Утверждения Майминаса и Фурмана — чистая идеология в маске научности. Говоря о трудовой этике «мальчика в штанах», они имеют в виду совершенно особый, даже противоестественный тип, который сформировался в протестантской этике в период, следующий за Реформацией. И в ходе этой Реформации было уничтожено две трети немцев — немецких «мальчиков без штанов». Вы нам предлагаете пойти этим путем? И тогда кучку выживших и непьющих примут в постиндустриальную цивилизацию? Россия с колоссальным упорством старается строить развитое общество без такой ломки и без растворения малых народов в либеральном этническом тигле. Не вы ли в третий раз за столетие срываете эти усилия революциями — неважно под какими лозунгами (всегда прекрасными), обещающими за три-четыре месяца «вернуть нас в цивилизацию»? У нас нет «представления об обязательном уровне чистоты». Но ведь мы в 30-е годы, в бедной стране, создали уникальную систему санитарно-эпидемиологической службы, изучать которую приезжали со всего мира. Почему ее разрушили нынешние либеральные культуртрегеры — так что мы покупаем теперь в подворотне мясо и не знаем, от какого оно живого существа (и живого ли)? Кто же снижает «уровень чистоты»?

Я бы этим «мальчикам в штанах», которые командуют в России конца XX века, ответил словами «мальчика без штанов» конца прошлого:

«Мальчик без штанов: … Вы подъезжаете с наукой, а всякому думается, что вы затем пришли, чтоб науку прекратить; вы указываете на ваши свободные учреждения, а всякий убежден, что при одном вашем появлении должна умереть всякая мысль о свободе. Все вас боятся, никто от вас ничего не ждет, кроме подвоха. Вон вы, сказывают, Берлин на славу отстроили, а никому на него глядеть не хочется. Даже свои «объединенные» немцы — и тех тошнит от вас, «объединителей». Есть же какая-нибудь этому причина!

Мальчик в штанах: Разумеется, от необразованности. Необразованный человек — все равно что низший организм, так чего же ждать от низших организмов.

Мальчик без штанов: Вот видишь, колбаса! Тебя еще от земли не видать, а как уж ты поговариваешь!»

Когда Майминас рисует карикатуру трудовой этики русских, он прекрасно знает, что в ней отражены родовые черты трудовой этики аграрной цивилизации, с ее особым ощущением времени, пространства, ритма и кооперации усилий (кстати, именно такая этика позволила «дикому Средневековью» построить великие соборы). И знает, что живущие в городах лишь во втором-третьем поколении русские даже физиологически являются людьми аграрной цивилизации. Кроме того, цитируя на каждом шагу Вебера, Майминас умалчивает о его важном научном результате: немецкий крестьянин-католик, не реформированный протестантской этикой, по структуре трудовой мотивации схож с русским.

Значит, нам предписано не только умерить свою любовь к нашему мальчику, но и немецкого-то мальчика любить не всякого. И выходит, что вся эта культурно-идеологическая лавина является пока что холодной религиозной войной. И объектом неприязни, а то и ненависти, является культурно-религиозный генотип русского народа (да и всех других народов России). Именно его предлагается разрушить, а рынок, процветание — это все манящие блуждающие огни. И загадка лишь в том, по неведению стараются вызвать этот катаклизм или, наоборот, потому что знают, что спровоцированный им взрыв уничтожит большую часть русского и множество малых народов, очистит ценную «недвижимость» шестой части суши?

Что в глубине души никакой заботы о хозяйственном благополучии России у новых культуртрегеров нет, видно хотя бы из того, где они видят ростки «полноценной нормальной трудовой этики». Майминас их видит лишь в «мутантах рынка с их изуродованной квазирыночной культурой» — теневиках, криминальных буржуа. Потому-то он и упрекает русскую интеллигенцию за то, что она не любила Колупаевых да Разуваевых. Кто же они такие? Да знакомые нам по нынешнему времени типы.

И ведь знает Майминас, что Салтыков-Щедрин подчеркивал: «Повторяю: это совсем не тот буржуа, которому удалось неслыханным трудолюбием и пристальным изучением профессии (хотя и не без участия кровопивства) завоевать себе положение в обществе; это просто праздный, невежественный и притом ленивейший забулдыга, которому, благодаря слепой случайности, удалось уйти от каторги и затем слопать кишашие вокруг него массы «рохлей», «ротозеев» и «дураков». Какой же капитализм прочит России Майминас, призывая любить Разуваевых? Тот, который сейчас и установился — авантюрный, спекулятивный.

Таков же уровень «научности» в утверждении Фурмана о том, что «немец жил, живет и будет жить лучше русского». Кто же это говорит — дебил, все «общечеловеческие ценности» которого свелись к колбасе («гороховице с свиным салом»)? Нет, тонкий интеллигент, историк религии. Что же это стряслось с интеллигенцией — утеряла систему координат и уже не различает больше и лучше, жить и потреблять? И если бы это было редкостью. Нет, это уже просто кредо демократической интеллигенции. Более того, критерием качества жизни у нее стало уже даже и не потребление, а вид товаров на полках магазинов. Пусть старики мрут с голоду, пусть даже я сам не смогу ничего купить — лишь бы витрины были полны и реклама сияла! Не найдешь и религии, которая оправдала бы такую этику.

Многое бы поняли русские люди и гораздо легче было бы им устоять, если бы слышали они о «мальчике без штанов» не от Майминаса, а от самого Салтыкова-Щедрина. И вот разница между западниками старой русской и нынешней, истматовской школы. Уж на что Салтыков-Щедрин был обличителем российских порядков, а и то пишет со спокойной душой:

«Мальчик в штанах» во многом был прав. Гороховица с свиным салом воистину слаще, чем мякинный хлеб, сдобренный одною водой; поля, приносящие сам-пятнадцать, воистину выгоднее, нежели поля, предоставляющие в перспективе награду на небесах; обычай не рвать яблоков с деревьев, растущих при дороге, похвальнее обычая опохмеляться чужим плохо лежащим керосином. Но он был неправ, утверждая, что все эти блага цивилизации настолько ценны, чтоб за них можно было «по контракту» закрепить душу.

В этом отношении, по мнению моему, «Мальчик без штанов» правее. Он соглашается, что у пруссака чище и вольготнее, но утешается тем, что у него, «Мальчика без штанов», по крайней мере, никакого контракта на руках нет. Положим, что его душа, точно так же, как и немцева, не принадлежит ему в собственность, но он не продал ее за грош, а отдал даром. Как хотите, а это очень и очень интересная разница!.. Пусть примет он [русский] на веру слова «Мальчика без штанов»: у нас дома занятнее, и с доверием возвратится в дом свой, чтобы занять соответствующее место в представлении той загадочной драмы, о которой нельзя даже сказать, началась она или нет».

В 1880 году Салтыков-Щедрин чувствовал, что на Россию надвигается загадочная драма. Сейчас мы, быть может, участвуем в последнем ее акте. И финал во многом зависит от того, поймем ли мы, в чем загадка этой драмы.

1992

Вперед, к обществу классовых антагонизмов!

Пора подвести первые итоги. Истекли два года реформы Гайдара-Чубайса, восемь лет перестройки Горбачева-Ельцина и тридцать лет «сахаровского» тихого проекта, рожденного на кухне московского интеллигента. В какое состояние приведена Россия и душа русского человека?

Вскормленный винегретом из марксизма и либерализма, наш демократ уперся глазом в экономику — она, мол, основа жизни, здесь суть реформы. А завтра, когда подействует принятое против марксизма слабительное, вообще дойдет до того, что основа жизни — прибыль. И это убожество несется отовсюду, даже со сцены Большого театра, и ворочаются в могилах, от Курил до Парижа, русские кости.

Давайте на минуту примем дозу здравого смысла. Человек ест, чтобы жить, а не наоборот. Производство — основа жизнеобеспечения, не более. Оно может быть организовано по-разному, важно чтобы экономика была экономной. Иное дело — жизнеустройство. Оно хорошо, если не слишком отходит от укорененных в человеке представлений о том, что Добро, а что Зло; как устроен мир; как надо относиться к другому человеку; жив ли корень его народа или пресекается. Это — вопросы бытия, а не быта, они уходят в религиозное чувство, а не в маркетинг.

Сегодня нельзя избежать тяжелого вывода: объектом революционной ломки было именно жизнеустройство народов России. А разруха — средство ломки и способ расплатиться с чернорабочими. Впрочем, при нашей низкой оплате интеллектуального труда и иные архитекторы были не прочь подработать грязной работой.

Почему же такое несоответствие? Ведь это все равно, что поджечь дом, чтобы изжарить себе яичницу. Тому есть две причины. Во-первых, реформаторам было невыносимо именно наше старое жизнеустройство, причем по идеальным соображениям. А в ином образе жизни (они его сами себе придумали и назвали «Западом») они сделали объектом религиозного поклонения Рынок. Поэтому на нашу систему ценностей они идут именно Великим Походом, а ворюги — это лишь их наемная кавалерия. Во-вторых, наши реформаторы переживают приступ родовой болезни интеллигенции — уверенность, что они вправе «железной» рукой вести заблудшее людское стадо к «правильной», по их мнению, жизни. Ведь Бурбулис сказал: мы начали хирургическую операцию над страной против воли больного.

Что же достигнуто? Уже почти совершен невероятный для конца ХХ века переход огромной важности: от общества сотрудничества — к обществу антагонистической классовой вражды. Переход искусственный, «продавленный» мощной партийно-государственной машиной. Переход, противоречащий основной тенденции цивилизации. Рождение в России классового общества — факт почти очевидный, но есть и оценки самих реформаторов.

Сам тезис, что теперь общество состоит из собственников и неимущих, взаимная вражда которых нарастает, повторяется регулярно (даже министрами). Очевидно, что неимущие — это не то же, что бедные. Это люди, лишенные собственности. И они лишились ее именно в ходе реформы — и своего пая в общенародной собственности (хотя бы гектара пашни и двух га иных угодий на душу — огромное богатство), и личной собственности в виде сбережений и покупательной способности зарплаты и пенсии. Это — изменение не экономики, а именно жизнеустройства. И теперь постоянная угроза социального взрыва — часть нашей жизни (а значит, и явное превращение России в полицейское государство, с регулярными избиениями, а потом и расстрелами на улицах и в застенках).

Советское общество представлялось как классовое, а на деле именно классовые противоречия были там почти сняты. Они возникают лишь сейчас. Ведь либеральная модель экономики конфронтационна, и этот выбор сделан в ней сознательно. Развивая идею войны всех против всех, великий философ Гоббс пишет: «хотя блага этой жизни могут быть увеличены благодаря взаимной помощи, они достигаются гораздо успешнее, подавляя других, чем объединяясь с ними». Борьба людей, групп, классов является здесь не аномалией, а порядком вещей. И именно этот порядок жизнеустройства выбрал тот, кто голосовал за Ельцина, а завтра будет голосовать за «Выбор России».

Сам язык выдает. Раньше у нас часто звучало слово битва. Уж как над этим потешались демократы. Но это всегда была битва за что-то хорошее (за хлеб, за здоровье, за грамотность). И в этой битве общество было единым целым. Что же доминирует в языке сегодня? Слова социальная защита и социальная незащищенность. Устроена жизнь, где надо срочно защищать стариков, детей, учителей, офицеров — почти всех! От кого же? От стариков, от детей, от учителей — от общества. Внезапно каждый человек оказался в джунглях. Если он быстро не обзаведется средствами защиты (а лучшее средство защиты — нападение), то его сожрут, растерзают, затопчут. Это — результат реформы.

Вспомним важное выступление Б.Н.Ельцина по телевидению 14 марта 1991 г. Он сказал тогда: «не надо опасаться гражданской войны, потому что у нас нет противоречий между социальными слоями». А в ноябре 1993 г. он говорит: 6-7 октября в стране должна была начаться гражданская война, и, дескать, лишь при помощи расстрела Дома Советов ее удалось предотвратить. Это — прямое признание того, что созрели и обостряются противоречия между массой трудящихся и разбогатевшим меньшинством. А ведь еще не начала спускаться лавина безработицы.

Люди поверили, что если у нас будут богатые, то и страна богатая. Это было правдоподобно в обществе, устроенном по образу семьи, а не рынка. В семье люди делятся добром — богатеет один брат, что-то достается и другому, богатеет вся семья. В рыночном (классовом) обществе люди продают или обменивают добро. Здесь при немыслимом богатстве одних другие могут умирать с голоду. Более того, в России создан такой уникальный класс богатых, что чем они богаче, тем страна в целом беднее (уж не говоря о бедняках). Ибо когда обогащается хищник, он при этом многое портит зря — как волк режет овечье стадо. Возьмите мелкого предпринимателя, по образу действий он таков же, как и «кабинетный» хищник. Вот он выломал медные детали из сигнального шкафа железной дороги, продал скупщикам-эстонцам. Ему хватило на бутылку, а дорога отброшена в тридцатые годы, возможны и аварии. Знал он это? Прекрасно знал — но на это его толкала вся идеология «реформы» и пример ее лидеров.

В сентябре правительство сказало: «В стране сформировалась устойчивая социальная группа, чьи доходы не обеспечивают допустимого минимума потребления. В 3-м квартале текущего года численность населения с доходами ниже физиологического минимума — 9 млн. человек». И никакими софизмами причину не скрыть. Ведь если при таком спаде производства существенная прослойка гребет миллионы, это может быть лишь за счет перераспределения доходов. И у 9 млн. уже отобрано столько, что они не имеют допустимого минимума. Значит, должны умереть от физиологических изменений в организме (истина маскируется тем, что недоедание снижает сопротивляемость, и человек умирает от любой ерундовой болезни — но якобы не от реформы). Благополучная публика пытается спасти свой покой лживой статистикой. Она читает: «Потребление животного белка за два года снизилось на 22% и составило менее 41 г. на человека в сутки» (для справки: в 1990 г. было 52 г. при рекомендованной медицинской норме 54). Ну что ж, думает наш человеколюб, спад в 22% — это терпимо. У него как будто в этот момент отключается разум. Ибо этот спад ударил в основном по половине населения, а значит, в этой половине он уже составил 44%. А на деле его тяжесть легла на треть населения, которая, кстати, рождает половину российских детей. И при таком недостатке белка (свыше 60%) речь идет о социально организованной деградации здоровья половины нации. То есть, о государственном геноциде. Геноциде класса неимущих.

Смущает это реформаторов? Нисколько. На лицах ни малейшей тени сомнений. Ибо «модель человека», взятая за идеологию, ведет к диктатуре ничтожного меньшинства, уверенного, что призвано командовать недочеловеками. Духовный лидер демократов Н.Амосов утверждает: «Человек есть стадное животное с развитым разумом… За коллектив и равенство стоит слабое большинство человеческой популяции. За личность и свободу — ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых». Это — жесткая формула нашего либерализма: человечество делится на подвиды; меньшинство («сильные») подавляет и эксплуатирует большинство, «человеческое стадо» («слабых»). Макс Вебер в своем труде о «духе капитализма» замечает, что на языке пословиц мудрость американских протестантов звучала так: «Из скота добывают сало, из людей — деньги».

Наши либералы буквально повторяют лозунги мальтузианства, оправдывавшего жестокость «дикого» капитализма. Эта идеология была тоталитарной: приписывая бедности характер закона природы, она «запрещала» борьбу рабочих. Бурбулис использует те же аргументы для «запрещения пропаганды социальной вражды». Полезно освежить в памяти классиков, учителей наших правителей. Мальтус писал, что его задача — убедить «каждого человека из менее привилегированных классов общества переносить с максимальным терпением тяготы, которые ему досталось нести в жизни, меньше раздражаться и меньше быть недовольным правительством и привилегированными классами общества из-за своей бедности,… больше любить мир и порядок, не склоняться к насильственным действиям в голодные времена и никогда не попадать под влияние подстрекающих публикаций». Вот вам и борьба с привилегиями.

Люди еще удивляются: как это может «новый класс» так жестоко относиться к своим согражданам? А дело в том, что мы — уже не их сограждане. Новая элита всерьез намерена стать классом эксплуататоров, а еще Маркс показал, что буржуазия в период первоначального накопления ведет себя как колонизатор. Антрополог Леви-Стросс пишет: «Из этого вытекает, во-первых, что колонизация предшествует капитализму исторически и логически и, далее, что капиталистический порядок заключается в обращении с народами Запада так же, как прежде Запад обращался с местным населением колоний. Для Маркса отношение между капиталистом и пролетарием есть не что иное как частный случай отношений между колонизатором и колонизуемым». Другими словами, социальное разделение включает в себя компонент расизма. И неимущие русские сегодня — колонизованный народ, который не в полной мере относится к человеческому роду.

И смысл реформы в том, что нас толкают отказаться от той этики религиозного братства, которая и обеспечила в России возможность тысячелетнего поразительно мирного сосуществования людей. Взамен нам предлагают объединяться в классы, ведущие между собой борьбу за свои интересы. Первый раз народ поддался на этот призыв в начале века, Россия «умылась кровью» и восстановила ту же этику братства, «переодетую» социализмом. Второй раз народ поверил этому призыву сегодня.

Почему же я считаю, что слом нашего «неклассового» общества произошел почти, а не полностью? Потому что основная масса не разделилась по классовому признаку, остается как бы особым классом «совков». Это те, кто, независимо от их поверхностных идеологических ориентаций, продолжает считать себя народом, а не населением. Те, кто борется за сохранение такого жизнеустройства, когда ребенок на улице называет взрослого «дядя», а не «господин». И эта часть выступает за что-то или против чего-то не из классового сознания, а как «сколок» всего народа. Так, например, собирались люди на защиту Дома Советов. И этого не могла понять оппозиция: «Ах, почему не поднимается рабочий класс!». Да то и прекрасно, что мой сосед, работающий на заводе, шел к Дому Советов не как рабочий, а как личность и частица народа. А вот против этих людей встала уже сила с жестким классовым сознанием. Это видно уже по тому, что новая элита, как будто чувствуя себя загнанной в угол, проявляет большую агрессивность по отношению к массе — и одновременно болезненную солидарность, что очень красноречиво выражают «их» праздники, вечеринки, все эти «возьмемся за руки, друзья». Этот класс готов на все, и импульс к войне пока что таится здесь.

Эта «расстановка классовых сил» сложна, ее не осмыслить в терминах марксизма. И оппозиция пока не имеет ни своего языка, ни годной философии. Ругает режим, бормочет, что «она тоже за реформы», «она тоже за рынок». Какой рынок? Что это такое? Ведь у либералов — это абсолютно мифическая идея, фантом. И люди отчаиваются, оппозиция кажется им многоголовой подсадной уткой. Но, перефразируя Сталина, приходится сказать: других лидеров оппозиции у нас нет. Надо с ними работать и сообща размышлять.

1993

Наша глумливая демократия

Одна из самых трагических сторон любой революции в том, что она поднимает с морального дна ущербных людей и дает им власть. И они рвутся к этой власти, чтобы в период безвременья, прикрываясь «революционной целесообразностью», поглумиться над людьми, отыграться на них за все свои комплексы и обиды. Такие люди с энтузиазмом кидаются в революцию и легко переходят с одной стороны на другую, следуя своей главной цели. Глумливый хам у власти — вот что ранит чуть ли не каждого мирного жителя и остается в памяти как преступление революции.

Перестройка и ельцинская реформа — революция особого рода. Она происходит, когда четвертой властью стали пресса и телевидение. И это такая власть, от которой не может укрыться ни один человек. Сегодня никто не может жить и действовать без информации, и люди вынуждены впускать в свой дом дикторов, обозревателей, а за ними и целый сонм «духовных лидеров». И именно к этой власти пришли сегодня глумливые и мстительные люди.

Как они упиваются своей властью и своей безнаказанностью! Сидят за толстыми стенами телецентра, под защитой ОМОНа, имеют отмычку в каждую квартиру и могут говорить любые гадости, отравлять в доме воздух — зная, что их лицо на экране неуязвимо. Ну, раз в год прорвется через кордоны кучка отчаявшихся жертв, плюнет в лицо. Так им это только радости и злости добавляет — утрутся и испытают новый прилив сил.

Казалось, мы уже начали привыкать к издевательствам — к радостным воплям по поводу распада «ненавистной империи», лишения России портов и т.д., к постоянным попрекам нашей «нации рабов и лентяев», неспособной войти в XXI век. Но когда «демократическое телевидение» вдруг начинает слезливо разыгрывать патриотическую ноту, голова снова идет кругом. Яд, добавленный в такую музыку, опять проникает в сердце. Эта «патриотическая» кампания началась в связи с Днем Победы и будет, видно, сопровождать всю ударную программу по принятию новой конституции. Капиталистическую фразеологию пока что придется приглушить.

Трудно было новым идеологам резко сменить пластинку после того, как Великая Отечественная война была представлена «столкновением двух мусорных ветров» (Е.Евтушенко), как нам сообщили мнение В.Гроссмана, что «наше дело было неправое» и что советский строй вообще был хуже гитлеровского. После того, как долго пытались уговорить признать предателя Власова национальным героем. Настолько трудно было сменить эту пластинку, что даже перед Минутой молчания 9 мая диктор ТВ прочел всем нам нудную и пошлую антисоветскую лекцию. Есть же такие паскудники!

И нашли соломоново решение — сделать идеологический акцент не на Победе, а на «уважении к ветеранам». Да и не на уважении, а на жалости. Какие они, мол, бедные, воевали неизвестно за что, а теперь мы (!) не умеем их ценить, оставили их без пенсии, без лекарств и т.п. И опять через эту слезливость прорывалось глумление — ослиные уши не спрячешь. «Московский комсомолец» посвятил ветеранам первую страницу с огромным заголовком: «Их осталось совсем мало». Дескать, ура! скоро заживем свободно. А писатель-«демократ» Василь Быков даже развивает в журнале «Столица» такую теорию: «В ближайшие 10-20 лет, я думаю, ничего хорошего нам не светит. Перемены к лучшему могут произойти лишь за пределами физического существования нынешних поколений. Когда окончательно уйдут из жизни те, кто безнадежно отравлен ядом большевистской идеологии… Когда не только не останется ничего, напоминавшего о последних резолюциях очередного съезда, но и ни одного деда или бабки, хранящих память о дефицитах, репрессиях, коллективизации… По-видимому, Моисей был человек умный, недаром же он водил свой народ по пустыне сорок лет, а не четыре года». Насчет Моисея помолчим, а вот насчет русских дедов и бабок — разве нет у демократического Запада какого-нибудь дуста с приятным запахом, который бы сократил столь нежелательное Быкову «физическое существование нынешних поколений»? Впрочем, и нынешние дети на всю жизнь запомнят дефицит 1992 года, когда у власти был Василь Быков и его друзья. Сорока годами наши моисеи явно не обойдутся, и, похоже из пустыни они нас выводить не собираются.

А вот в каких терминах обозреватель «Комсомольской правды» Л.Hикитинский советовал больше не избивать ветеранов, как 23 февраля 1992 года: «Вот хромает дед, бренчит медалями, ему зачем-то надо на Манежную. Допустим, он несколько смешон, даже ископаем, допустим, его стариковская настырность никак не соответствует дряхлеющим мускулам — но тем более почему его надо теснить щитами и баррикадами?». После 1 Мая и он стал требовать крови — но дело даже не в тяготении к тоталитаризму, а в гнусной радости «интеллигента», которому власть дозволила издеваться над людьми. Это качество нашей элиты таит большую угрозу для социального мира, чем самая жестокая эксплуатация и материальные лишения.

Да и эти лишения вызывают у «реформаторов» необъяснимую, какую-то анормальную реакцию. Так, всем известно положение пенсионеров. Они в свое время вступили с обществом в «трудовой договор». Работали всю жизнь за весьма скромную зарплату, а общество в лице государства обязалось обеспечить им до самой смерти старость с вполне определенным уровнем потребления (мы этот набор благ прекрасно помним). Этот уровень постоянно повышался в течение четырех послевоенных десятилетий и уже воспринимался как естественное право человека. Около 30 млн. человек свою часть договора выполнили. Теперь наступило время выполнять свою часть договора обществу. Никакой отсрочки старики дать не могут, никакого рыночного рая вкушать не будут. Как же ведет себя «демократический режим»? Он грабит этих стариков, отказываясь отдавать им заработанное. Он хладнокровно крадет их накопления. Он снижает их потребление ниже физиологического уровня выживания. Если при советской власти на месячную пенсию можно было купить 1000 кг. картошки, то осенью 1992 года — 60.

На деле, при реальных ценах, пенсионеров обрекли на голод и угасание, на попрошайничество и зависимость от не всегда благодарных детей. Само представление нового режима о том, что входит в перечень витальных потребностей пенсионера, говорит или о патологической ненависти к старшим поколениям, или о непроходимой глупости чиновников. Лишая стариков возможности совершить многие исполненные глубокого смысла, поистине ритуальные траты, «либералы» разрубают связь поколений, что равноценно «частичному убийству» миллионов старых людей и есть важный вклад в одичание молодых.

И никакой благотворительностью да разговорами о защите «социально слабых» интеллигенция уже свою совесть не очистит. Старики — никакие не «социально слабые» и подачки им — никакая не благотворительность. Это поколения, цинично ограбленные «демократическим» режимом, который пришел к власти и удерживается у нее благодаря усилиям либеральной интеллигенции. 30 млн. стариков — «чистая», неприкрытая жертва на алтарь новой утопической идеологии, и возможность отмолить этот грех быстро сокращается с каждой очередной смертью одного из ограбленных.

Видны ли хоть следы угрызений совести, раскаяний, хотя бы неловкости у лидеров либеральной интеллигенции? Никаких! Напротив, они наращивают издевательства. Вот автор закона о приватизации, видный ученый-гуманитарий Е.Г.Ясин шутит: «Я как-то говорил с одним исключительно умным человеком, очень известным западным ученым — Биллом Нордхаузом, так он предложил: «Вы на время, когда у вас весь этот кошмар будет, «повесьте» над страной спутники и пускайте в эфир «Плейбой ченел». Может, это отвлечет?». Нация переживает беду — даже «предприниматели» вынуждены заливать водкой угрызения совести. За год Россия потеряла 1,5 млн. неродившихся детей, поколение 1992 года рождения понесло страшный урон. Не издевательство ли — советовать нам развлечься порнографией по специальному каналу спутниковой связи? С западным ученым все ясно — с какой стати он должен любить или хотя бы жалеть наших стариков. Но ведь Ясин — светоч интеллигенции, которая пока еще декларирует свою принадлежность к России. Принимает она на себя ответственность за эту его шутку? Ведь в ней отразилась вся нравственность экономической реформы.

В своем глумлении над всем советским наши идеологи утратили способность взглянуть со стороны на самих себя. Вот 10 мая — передача о соцреализме («Большой скандал»). Гнусавыми голосами поют ведущие «Умом Россию не понять» и другие «песни» на стихи Тютчева. Как смешно! Художник А.Ф.Герасимов показан в своей мастерской в карикатурном виде, в ускоренной съемке — разве отменена уже в России правовая защита достоинства человека (пусть и умершего)? Разве не подлость со стороны государства предоставлять врученный ему на сохранение киноархив для издевательства над человеком, который простодушно разрешил себя снять в мастерской?

Гротескно даны портреты советских военных и ученых времен войны. Вот Буденный. Какие усы — ха-ха-ха! Как приятно этим юнцам смеяться над человеком, который уже в японскую войну был награжден солдатским Георгиевским крестом всех степеней — за редкостное личное мужество и воинскую честность. Поэтому над ним и издеваются с таким сладострастием.

А вот картина Налбандяна «Встреча творческой интеллигенции» (с Хрущевым). Очень кстати, ибо позволяет сравнить с похожей встречей сегодня. Сколько мы слышали о том, что тоталитарное советское государство заставляло прислуживать интеллигенцию, и все наши Эйзенштейны, Станиславские и Улановы имеют перед нацией тяжелый грех верноподданичества. То ли дело демократия! То ли дело наш гордый Марк Захаров! Но что же мы видим? Не службу режиму и даже не службу любимому президенту (хотя, согласитесь, непросто поверить, что Смоктуновский или Ахмадулина искренне полюбили Ельцина). Мы видим просто неприличное поведение. Такого поведения не приняли бы ни Сталин, ни даже Брежнев, и невозможно представить, чтобы так вели себя Яншин или Фадеев. Не может же не понимать Эльдар Рязанов, что его фильм о Наине Иосифовне — это нравственное падение (как бы высоко партия президента ни ценила его пропагандистский эффект). И встает важный для понимания всего происходящего вопрос: зачем? Зачем крупный художник, вошедший в историю нашей культуры и мирового кино, достаточно обеспеченный, марает свое имя? Как ни крути, одно из двух: или нынешний режим несравненно тоталитарнее прошлого и уже смог запугать художников каким-то новым, небывалым страхом — или эти художники по своим моральным качествам и в подметки не годятся ни Яншину, ни Улановой. А может, и то, и другое?

Да, СССР был идеократическим государством. Но люди-то были выше этой схемы. И Уланова, и Налбандян укрепляли общество, чтобы оно могло функционировать, чтобы люди могли работать, воевать, воспитывать детей. Обвинять за это художника, глядя сегодня «с другой кочки» — глупо, а издеваться — гнусно. Кстати, сегодня художественная интеллигенция пытается укрепить общество несравненно более идеократическое, чем было уже даже при Хрущеве. «Рынок» — так, как он представляется, потерял всякие рациональные черты и превратился в заклинание, в идею-идола. Но в качестве идола это идея предельно пошлая.

Заметим к тому же, что наши «рыночники» клеймят художников советского прошлого именно за то, что те удовлетворяли существовавший тогда платежеспособный спрос — то есть именно работали на рынок. Но насколько человечнее и чище был этот спрос по сравнению с сегодняшним! Вспомним фильмы того же Эльдара Рязанова. А сегодня прекрасные актеры собираются, чтобы снять «по прозе Брюсова» фильм ужасов, где Вертинская разыгрывает сексуальную сцену с ведьмой-лесбиянкой. С вершины этого «социального заказа» вы оплевываете искусство советского периода?

И встает вопрос: зачем, и так имея практически полную власть, издеваться над людьми? Зачем дразнить гусей? Неужели у наших дорвавшихся до власти интеллигентов накопилось столько комплексов, столько невыплеснутой желчи? Сопоставляя все, что довелось видеть, слышать и читать за восемь лет, не могу принять эту «уважительную» причину. И желчь, и комплексы есть — но есть и хладнокровный расчет профессионала, умело разрушающего национальное самосознание народа как целого. Разъединить людей, лишить их чувства локтя а то и натравить друг на друга можно лишь испоганив дорогие для всех образы и символы. Разрушив признаваемые всеми авторитеты. Ибо именно разрушение символов и авторитетов порождает их извращенное подобие — насилие. Это досконально изучено философами и историками (особенно теми, кто наблюдал фашизм в Германии). Глумление над нашими святынями — главный инструмент «социокультурной подготовки» реформ.

Насколько точен выбор объектов для глумления (что говорит о профессионализме), мне объяснили специалисты. Читал я лекцию в Бразилии перед обществом психологов и психоаналитиков. Тему они задали такую: «Технология разрушения культурных устоев в ходе перестройки». Я рассказывал факты, приводил выдержки из газет. А смысл слушатели понимали лучше меня. Особенно их заинтересовала кампания по дискредитации Зои Космодемьянской. Мне задали удивительно точные вопросы о том, кто была Зоя, какая у ней была семья, как она выглядела, в чем была суть ее подвига. А потом объяснили, почему именно ее образ надо было испоганить — ведь имелось множество других героинь. А дело в том, что она была мученицей, не имевшей в момент смерти утешения от воинского успеха (Как, скажем, Лиза Чайкина). И народное сознание, независимо от официальной пропаганды, именно ее выбрало и включило в пантеон святых мучеников. И ее образ, отделившись от реальной биографии, стал служить одной из опор самосознания нашего народа. И те, кто над этим образом глумился, стремились подрубить именно эту опору.

Конечно, вся эта братия многого добилась. Омрачила закат стариков, изгадила души юношей и девушек, расколола множество семей. Но стоит оглянуться и на историю. Революционный слом общества, осуществленный при их участии, вступает в новую фазу. Демократический миф исчерпал себя, и грядущий тоталитаризм может укрепиться лишь опираясь на темные, архаические чувства и стремления людей. И — таков уж непреложный закон — революция на этом этапе начинает пожирать тех своих детей, которые выполняли грязную идеологическую работу. Самые глумливые и будут отданы на съедение — не взыщите, господа московские комсомольцы. И когда я гляжу на их смазливые лица, мне кажется, что из них уже исходит слабое сияние — они уже идут к невидимой гильотине.

1993