Помоги проекту - поделись книгой:
Они знают, что митинг или демонстрация — большая масса людей, объединенных на время общей идеей (в отличие от толпы — тоже очень важного социального образования), представляют собой организм, действующий по своим законам. Знание этих законов и позволяет правящим режимам или обеспечивать мирное течение собраний — или устраивать провокации с запланированным эффектом. Известно, в частности, что митинг (неподвижность и тесный контакт) радикализует участников и повышает напряженность. Шествие же, в силу ряда причин (размеренное движение, мышечная активность, перемещение в пространстве и т.д.), после достижения пика напряженности успокаивает и умиротворяет. Известна даже динамика этого цикла в зависимости от длины маршрута. Так вот, маршрут Октябрьская пл. — Крымский вал (около 200 м.) был рассчитан экспертами Ельцина так, чтобы пресечь шествие на максимуме психологической напряженности людей, затем радикализовать их на митинге и заставить пойти на прорыв кордонов у Крымского моста. Случись так, кровопролитие было бы катастрофическим, и уже сегодня мы бы имели в России чрезвычайное положение и первые обороты маховика необратимого конфликта.
Но люди на эту провокацию не поддались и пошли от центра. Им преградили путь в километре. Маршрут был слишком коротким, чтобы люди могли успокоиться. Сзади двигались силы ОМОН, и возник запланированный «синдром ловушки», когда организм компактной людской массы стремится прорвать барьер любой ценой. Не знал этого Лужков или руководство ОМОНа? Прекрасно знали, потому-то и просила милиция у Лужкова разрешения пропустить демонстрантов, потому-то и отказал так резко Лужков. Как откровенно сказал управляющий делами мэрии Шахновский, «1 мая был тот Рубикон, который мы должны были перейти». Соображает.
И произошло то, что уже не могло не произойти. Провокация того сорта, когда люди, даже все понимая, вынуждены действовать по плану провокаторов — чтобы остаться людьми. Причем это относится как к демонстрантам, так и к милиции. Тяжело было смотреть на русские лица милиционеров — их-то положение было еще хуже, они были лишены свободы воли и прекрасно понимали, что служат пешками в нечистой политической игре.
О самом побоище говорить не буду — это надо видеть. Посмотрим, как началась реализация политических дивидендов. Политиканы типа Попова, Якунина и Шабада запели свою песенку про русский фашизм и стали требовать установления кровавой демократической диктатуры. Черниченко со своим десятком «крестьян»-партийцев, а также Союз кинематографистов даже предложили немедленно распустить все советы. Чего было от них ждать — не зря же Эльдар Рязанов так рьяно нюхал котлеты на кухне у Наины Иосифовны. Но что же Ельцин? Ведь у него еще есть шанс сделать шаг через кювет, поправить дело.
Такого шага он не делает. Более того, 2 мая он поехал в самый «демократический» округ в России — в Зеленоград. Из того, что он там говорил, мы знаем следующее. «Народный» президент не поднялся над битвой, не стал примиряющим арбитром, а четко занял одну сторону. Подогревая настроение «своего» народа, он сказал: «Пятнадцать наших до сих пор в больнице!». Вот мол, какое преступление совершили враги. И когда из толпы «истинных демократов» раздался естественный, ожидаемый в этой обстановке вопрос: «Борис Николаевич, а нельзя ли их расстрелять?», президент даже зажмурился от удовольствия — ах, как понимает его народ! Помедлил, покрутил рукой — мол, отчего же нельзя. Да соблюл приличия: «Насчет расстрелять… это решит суд!». Конституцию, дескать, еще новую не приняли. И идеалы самого Ельцина, и уровень мышления его самых искренних сторонников в этой сцене проявились полностью. Все ростки правового сознания, все понемногу окрепшие за последние 30 лет структуры демократического мироощущения снимаются сегодня слой за слоем.
Свой Рубикон успела перейти и значительная часть интеллигенции. Смотришь на них, слушаешь — и не веришь ушам. О таких верноподданических и кровожадных заявлениях приходилось лишь читать в литературе, и то это всегда воспринималось как гротеск. «Расстрелять! В Соловки! Ввести президентское правление!». Докатилась наша «совесть» народа. А ведь еще вчера брызгали слюной: нация рабов, нация рабов! Не будем об этом говорить, это уже осталось для истории.
И даже не политический раж «апеллирующих к городовому» интеллигентов удручает, а слепота. Они не заметили того, что поразило западных журналистов, наблюдавших события у пл. Гагарина. Встретил я там, уже после побоища, знакомого испанца. Он был вместе с аргентинским репортером, влезли даже на крышу машины, которая через пару минут вспыхнула. Их, отнюдь не сочувствующих коммунистам, потрясло неизвестное Западу явление (а уж крутых разгонов демонстраций они на своем веку повидали немало) — как люди с голыми руками и с непокрытыми головами пошли под удары дубинок. Как они стояли под струями водометов. Журналистов потряс внезапный, очень короткий выброс беззаветной эмоциональной энергии, которой они и не подозревали в терпеливых и вялых советских людях. Иностранцев эта беззаветность — независимо от отношения к идеалам демонстрантов — потрясла, а наши интеллигенты даже не задумались: а что за ней стоит? Не предложили выяснить, что за страсть сжигает этих людей — а ведь это не сумасшедшие, и всех их на Соловки не отправишь. И еще. Иностранцев этот порыв откровенно напугал. Наши власти хорохорятся, а ведь комментарии западных агентств совершенно необычны по тону. Зачем дразнить медведя — ведь уговор был, что его уморят сонного!
Действительно, зачем? Кто уговорил пойти на это Ельцина и Лужкова? Узнать это будет очень трудно, это — те тайны, которые не удается разгадать даже историкам. Ведь не знаем же мы, кто надоумил устроить Кровавое воскресенье, которое необратимо запустило маховик революции 1905 г. Зубрили про «стрелочников» вроде попа Гапона, а от главного-то вопроса нас уводили: в каких кабинетах реально было решено расстрелять шествие с хоругвями? Сегодня история повторяется, и опять будут искать и наказывать стрелочников с обеих сторон. А значит, колесо будет крутиться и набирать обороты. Затормозить его еще можно, но с каждым днем все труднее.
Россию — во мглу?
В войне против нашей «неправильной» страны Ельцин совершил очередную боевую операцию. Он отбросил фиговый листок Конституции под извечным предлогом всех диктаторов — «целесообразности». Бесславно кончился демократический миф, которым разрушители России привлекли интеллигенцию и молодежь. Отныне социальная база режима, если он переживет эту авантюру, будет склеена исключительно соучастием в разворовывании национального достояния. А против него, медленно, в крови и ранах, будет подниматься и крепнуть отряд уже не оппозиции, а борцов, и единственным выходом для них останется большевизм. И остановить его сокрушающий все удар уже не сможет ни Хасбулатов, ни Зюганов.
На этот путь уже почти необратимо толкнул Россию воспитанный на схемах «Краткого курса ВКП(б)» буржуазный большевик Ельцин. Стараясь изобразить из себя какую-то извращенную помесь Сталина и Пиночета, он обречен воспринять у них лишь разрушительные черты. Ибо Сталин, тираня страну, был одержим почти религиозной страстью ее развития и укрепления. И народ, терпя от режима страшные раны, его безусловно поддержал — не в силовых структурах была его сила. Пиночет имел поддержку половины общества и всей вооруженной силы (и реальные гарантии крупной помощи США). И хотя ему пришлось напустить реки крови и выбросить из страны миллион чилийцев, его проект также был ясен и не требовал создания новой элиты из уголовников. Ельцин же, пытаясь установить диктатуру, прямо обещает открыть страну для разграбления — недаром после его указа за два дня взвился курс доллара. Кого он может призвать под свои знамена с таким проектом? Только воров и сбитых с толку людей.
На обломках СССР впервые в истории человечества возник аномальный, глубоко больной политический режим, который неотвратимо, всей логикой своих действий погружает огромную ядерную державу в тотальную криминализацию. Ни о какой помощи Запада этому режиму не будет и речи. Когда он сделает, как мавр, свое дело, наступит фаза его удушения и полицейских акций с взятием под контроль обезглавленных территорий — вот планы кабинетных западных политиков, ничего не понявших в истории России. Многих, правда, отрезвила Югославия, и уже в достаточно широких кругах зреет ощущение, что Запад все глубже увязает в чем-то страшном и непонятном, что на этом пути впереди — лишь грязь и кровь. Подручный Запада может стать его могильщиком.
Почему же сегодня Ельцин играет ва-банк, тратя, буквально, свой последний патрон? Потому что он, по зазубренной им формуле, «уже не может управлять по-старому». И близится момент, когда «низы уже не смогут жить по-старому». Государственный переворот — шаг отчаяния, арьергардный бой, прикрывающий «отход на Запад» (а главное, «отвоз»). Во всем проекте наших «демократов», несмотря на мощь их тоталитарной идеологической машины и дирижерскую палочку Ростроповича, этапы не стыковались по времени. Опять виноват тугодумный советский народ. Ему предложили разграбить заводы и колхозы (чтобы повязать круговой порукой с ворами как новым правящим классом) — он отнесся к ваучерам с отвращением. А крестьяне даже пригрозили оглоблей. Его соблазняли шансом нажиться на товарищах, сделав их безработными и разделив их зарплату. Трудовые коллективы (даже в либеральной Академии наук!) отвергли этот соблазн с презрением. 80% народа переживают бедствие солидарно. И сплачиваются — вопреки душевной смуте и политическому хаосу.
И получилось, что создать социальную базу экономическими средствами режиму Ельцина не удалось. А криминальная буржуазия хоть и хищный класс и чешутся у нее руки пострелять в «совков» — база хилая. Создать хаос, разворовать сырье и продукцию, переправить за рубеж немыслимые состояния — это одно, а строить устойчивый порядок и налаживать производство — она для этого органически непригодна. Неразворованных же движимых ценностей осталось мало, и наскрести на очередную подачку ворам режиму все труднее. Так что даже здесь наблюдается разочарование.
Осталось одно — сыграть роль «крутого» хозяина, имитировать государственника, ставящего благо страны превыше такой пакости, как право и демократия. То есть, обманным путем сыграть теперь не на демократических, а на державных чувствах людей. Но ресурс этого фарса, даже если он удастся, невелик. И ради этой отсрочки страна подвергается реальному смертельному риску.
Что пытается сегодня растоптать Ельцин, используя остатки силы авторитарного режима и инерцию сознания людей, привыкших чтить персональную верховную власть? Едва зародившийся российский парламентаризм — совершенно новое явление в нашей истории. Вспоминая эти три года, мы видим, что этот парламентаризм возник именно как явление сугубо российской культуры и именно как представительная власть («профессиональный» парламент представляет лишь класс политиков). Буквально во всем, вплоть до шуточек председателя это — наше детище, и оно не может быть похоже на «правильный» английский или французский парламент. «Правильные» вещи нам может принести только оккупационная власть.
Этот наш парламент рождался в перестроечном разгуле и тяжелом похмелье разрухи, он был активным участником вакханалии разрушения. И мы увидели за три года чудесное и прекрасное явление — как облеченные властью депутаты преодолевали себя, как не могли они противиться выраставшему в них чувству ответственности, как один за другим рвали они уже подписанный кровью контракт с бесами-разрушителями России. Если бы наши граждане знали, сколь уязвимы многие депутаты и от каких огромных благ они отказывались, порывая с чубайсами и шумейками! Вот аналогия: достоин уважения честный гражданин, но человек, вышедший из банды вопреки ее угрозам, да еще когда у нее сила — достоин большего. И он представляет для людей особую ценность, ибо пережил опыт греха, его преодоления и внутреннего покаяния. А это опыт незаменимый.
Я уж не говорю о том, что наши депутаты приобрели ценнейший, уникальный опыт разрушения основ жизнеобеспечения нации и непосредственного наблюдения дела рук своих, горя и слез. Такого опыта никто и никогда уже не получит, а значит, никто не получит и такого жгучего стимула поправить дело. Да и досконального знания скрытой механики разрушительного проекта новое поколение политиков уже иметь не будет. Именно поэтому режим горел такой неподдельной ненавистью к депутатам, так злобно и гнусно вела их травлю пресса. Поэтому и растаптывается этот редкостный, на момент возникший к России коллектив политиков. Именно не собрание, а коллектив, лишь недавно обретший системное качество. Уничтожается очередное национальное достояние.
Будут, конечно, еще и торги, и явки с повинной. Как можно винить людей, отказавшися от героизма! Кто знает, на каком «крючке» висел Рябов и чем рисковал, прояви он стойкость? И все же горько смотреть, как ломаются люди, как ищут брода в огне. Вот Зорькин — честный, страдающий человек, поднялся до скрупулезного выполнения своей присяги. А потом стал излагать навязанные идеологами режима формулы: «народу надоели разборки между представительной и исполнительной властью… народу нужен профессиональный парламент без Съезда» и т.д. «Разборки»… Как режет слух блатное словечко в устах председателя Конституционного суда. Но не в слове дело, а в сути. Пресса навязала обществу представление о «склоке» между президентом и парламентом («ты за Ельцина или за Хасбулатова?»). Но прессе за то и платят, чтобы она подменяла суть лживыми мифами. А Зорькин-то прекрасно знает, в чем суть конфликта. Верховный Совет отказался поддерживать гибельный для России курс команды Ельцина. И даже стал очень слабо, робко тормозить, пытаясь удержать Россию на краю пропасти. Выполнил свой долг представительной власти — даже отставая от эволюции взглядов населения. И Ельцин, неспособный ни к корректировке курса, ни к диалогу, пытается это препятствие убрать.
Но не только парламентаризм уничтожает Ельцин (марионеточная «дума», придуманная его циничными юристами — никакой не парламент, такой-то «парламент» был и у людоеда Бокассы). Ельцин нанес тяжелый удар по государственности вообще. Ибо он заставил всех служащих, вплоть до милиционера, делать выбор — между Конституцией и президентом, а сам этот выбор подрывает любую власть. В душе каждого в этот момент проносится внутренняя гражданская война. Пусть чиновник или офицер «проголосовал» в душе, и Ельцин получил перевес — не надо обольщаться, этот перевес ничтожен, вторая часть души не умолкает и шепчет: «преступник, преступник…». С древности философы и поэты пытаются понять эту тайную силу Закона и мистический смысл клятвопреступления. Пусть мы его еще не поняли, но мы знаем, что он есть. И когда в телеэкране являются лица Ельцина и его людей, охватывает тоска, как будто видишь пораженных СПИДом. Они еще в костюмах, с вымытыми лицами, но уже обречены и излучают слабое сияние гибели.
Да этот тайный смысл Закона и повел множество людей к Дому Советов, проводить холодные ночи и защищать его своими телами — и это после урока 1 Мая. Там самые разные люди, многие очень скептически относятся к депутатам, но им нестерпима мысль, что персона, вовсе не осененная Божьей благодатью, а присягнувшая на Конституции, совершенно по-хамски лишает их конституционного строя. Причем это хамство возводится в стереотип всего будущего порядка жизни, оно специально демонстрируется. Ведь отключение воды и света в парламенте — не мелочь и не просто плод плохого воспитания Ельцина или Лужкова. Это — знак, особый язык, над этим работали советники-психологи. И на этом языке говорит сегодня вся интеллектуальная рать Ельцина.
Вот, с обзором общественного мнения выступил Ю.Левада, директор ВЦИОМ. Это напоминало отчет разведчиков штабу, ведущему войну против собственного народа. Хотелось ущипнуть себя за руку — ведь это интеллигент, профессор, как бы врач, ставящий диагноз обществу. Разве позволено ему участвовать в войне? Он успокаивает тележурналиста: непримиримых противников режима всего 20% (всего-то 30 миллионов!), но вы не беспокойтесь — это люди в основном пожилые, без высшего образования, им трудно организоваться. Дескать, подавить их сторонникам режима, людям молодым, энергичным и уже захватившим большие деньги, труда не составит.
Какой разрыв элитарной интеллигенции с извечной моралью! Он трагичен и для народа, и для самой элиты — она саморазрушается на глазах. Левада не сказал: противниками режима стали старшие поколения, перед которыми нация в неоплатном долгу; если режим не вступит с ними в диалог, не сможет убедить в своей правоте — не будет нам в будущем покоя ни при каком сегодняшнем исходе, это общество будет проклято. А ведь бережное отношение к старикам стало условием возникновения и эволюции человеческого рода, и погибало племя, отступающее от этого закона. И профессор-социолог, подталкивая режим на этот гибельный путь, просто не понимает, что вещает голосом зверя.
Есть в его словах и прямой обман: существование общества, пятая часть которого категорически не приемлет режим, в принципе невозможно. Анализ всех конфликтов, поведших к современным гражданским войнам, показывает, что критическая граница — около 5 проц. Большей доли не может подавить никакой режим — начинается цепная реакция распада общества. А ведь за каждым непримиримым противником стоит три умеренных, которые при первых же ударах режима активизируются (уже забыли 9 мая?). От тотальной трагедии нас еще спасает огромное терпение нашего народа, его устойчивость против любого радикализма — до поры. Неужели конечной целью всего проекта «реформаторов» действительно является организация взаимоистребления народа России? Гонишь от себя эту мысль, но ведь очень многие признаки говорят, что так оно и есть. Об этом надо бы подумать радикалам всех цветов — не являются ли они бессознательными соучастниками проекта?
Верховный Совет имеет широкое — и расширяющееся — поле для маневра. Россия широка, даже до Волги, и база поддержки пошире, чем у Гамсахурдии. Стоит бригаде Ельцина сделать еще шаг в углублении переворота — и раскол неизбежен, погрязшая в соблазне Москва противостояния с провинцией не выдержит. Искусство ответственных политиков сегодня в том и заключается, чтобы до такого исхода не довести. Надо полагать, что и Запад наших «демократов» за это не похвалит.
А если депутаты опять дадут слабину — ну что ж, начнется новый, более жесткий этап. Будут еще миллионы ненужных жертв и неродившихся детей. Но пластинка крутится все быстрее. И те, кто ее крутит, будут прокляты уже большинством народа — так же, как проклинают их сегодня 20%. И народа не униженного, а лишь ждавшего прихода сознания своего права на ответный удар.
Уроки переворота: человек с ружьем — против Конституции
Вечером 28 сентября от посольства США на блокаду Дома Советов России передвигался батальон дивизии им. Дзержинского. Толпа ревела: «Фашисты! Фашисты!» Я подошел поближе и вглядывался в лица солдат, в касках и бронежилетах. Это были мальчики, все как один худые, с прекрасными русскими лицами, неспособными скрыть никакое чувство. В глазах застыл ужас. Ужас перед тем, что им могли приказать сделать. Хотелось обнять каждого из них. Это уже подранки.
Что же политическая сволочь «демократии» сделала с нашими детьми!
Что будет с этими мальчиками, если не удастся обуздать самодура и он пойдет дальше? Кто-то зажмурится и начнет стрелять в своих отцов и матерей, повторяя про себя рычание демократических комиссаров: «Враги Президента! Враги Президента!» Кто-то сойдет с ума и будет биться головой об стену на госпитальной койке. А может, его вчерашний сосед по парте сунет в рот дуло своего Калашникова и нажмет спусковой крючок. И все это будет не за тридевять земель и не в туманном будущем, а уже завтра и здесь, в центре столицы нашей Родины городе Москва. На третьем году демократического режима.
Трудно было поговорить спокойно с теми, кто ощетинился щитами и дубинками против небольшой части москвичей, почему-то не желающих прихода диктатуры. Люди в форме очень боятся начальства — сегодня разговаривать с гражданами стало преступлением. И все же, прислушиваясь к обмену репликами, я могу обобщить наблюдения, соединив их в диалог с типичными категориями офицеров милиции.
Первый тип — «энтузиасты». Это те, кто безоговорочно приняли сторону нового политического режима, возненавидели «совка» и рады ощущать в ладони рукоятку автомата. Они поверили лживым идеологам и питают наивную иллюзию, что силой смогут «навести порядок», ради которого не остановятся ни перед чем. На жалкие слова о том, что ведь они присягали народу и Конституции, эти офицеры со смехом отвечают, что они «присягали Ельцину». Это признание, что они — «упыри», подрядившиеся служить не народу и Закону, а политической группировке (банде — не в ругательном, а в точном смысле слова). Смех застыл у молодого красавца-капитана, когда такой же молодой мужчина, офицер в штатском, спокойно заметил ему: «Учти, что я очень хорошо стреляю».
Таких энтузиастов очень мало, и можно было бы о них не говорить, да ведь не в количестве дело. Это — запал, его и не нужно много. Их дело — начать. И хотя они первыми же сгорят в огне, кровь расколет нацию. Обе стороны быстро забудут, из-за чего все началось и кто пустил по России новое «красное колесо» — к оружию звать будет уже кровь. А кроме того, обратиться к «энтузиастам» обязывает совесть, ибо они обмануты, как никто. Их не предупредили, что в современном промышленном обществе «навести порядок» силой в принципе невозможно. Кулак стал бессилен. Такие же радикальные противники, такие же энтузиасты с другой стороны имеют неустранимый доступ к мощным средствам возмездия. И в случае войны на уничтожение эти средства будут использованы.
В Западной Европе террористы, перейди они от борьбы к
Второй тип милиционера, поставленного против части народа, — самый многочисленный. Он страдает оттого, что втянут политиками в это дело. На вопросы он охотно отвечает, почти выкрикивает как заклинание, что ни при каких обстоятельствах он стрелять в народ не будет и такого приказа ему никто не отдавал. Ему приказано только «стоять и не пускать». В разных вариациях с такими офицерами велся один и тот же диалог. «Вы не просто стоите, а не даете мне пройти и защитить законную власть». Ответ: «Мы обязаны подчиняться приказу, без этого нет армии». «Да, а если политики прикажут стрелять в народ?». Ответ: «Не прикажут». «А до какого предела вы будете выполнять приказы?». Ответ: «Готов щитом и дубинкой рассеять людей и дойти до стен Дома Советов. Дальше не пойду». «А велика ли разница? Вы же знаете, что за вами пойдут другие, нанятые Боровым и готовые стрелять». Ответ: «Разница велика. Стрелять буду не я». О том, чтобы защитить людей, и речи нет. Подвиг уже в том, что сам не стреляет.
Таких офицеров жалко до глубины души. Они понимают, насколько шатка их позиция и прячут, как страус, голову в песок иллюзорных надежд. Первая — что власти никогда не отдадут приказа стрелять. Второе — что они в любых обстоятельствах удержат свой хлипкий нейтралитет, предоставляя самую грязную работу другим. Так не бывает, господа офицеры. Когда начнет литься кровь, никто не позволит вам остаться чистенькими.
А насчет приказа властей то, похоже, этот тип «честного» офицера обнаруживает неполное служебное соответствие. Такой приказ власти всегда отдают
Можно также предположить, что ради манипулирования офицерством руководство МВД оставило их в полном неведении относительно механизмов разжигания гражданской войны. Изучению этого механизма на материале недавних войн в Нигерии, Ливане и Шри Ланке посвящено огромное число диссертаций в США. Накопленное знание позволяет описать типовые схемы, ролевые функции, оптимальную динамику «раскачивания». Позволяет найти и надежные симптомы для измерения глубины процесса. Ничего этого не знает офицер МВД и наивно верит, что «просто стоит и не пускает» и что стрелять ему не придется (и не захочется). Я пять лет изучал научную литературу по данному вопросу и «подставлял» факты нашей действительности в надежно установленные формулы. И я просто обязан сказать: действия всех необходимых для запуска гражданской войны факторов и институтов уже сложились в синхронно работающую систему, которая раскручивает маховик. И уже совершенно неважно, хотят ли Бурбулис и Ростропович, телевидение и Мосхлебторг разжечь в России войну или действуют по недомыслию. Стартер ее запущен, и мотор уже чихает.
Когда «Московский комсомолец» сообщает, что органам МВД в Москве «дано право стрелять без предупреждения», то он, скорее всего, врет. Но и это не важно, ибо суть сообщения в том, что мотор сделал еще один оборот. Когда ОМОН догоняет людей и избивает прямо в вестибюле станции метро, бросая избитых на эскалатор, а назавтра уже и на перроне, то это значит, что еще один порог переступили, ибо вчера еще метро было своего рода храмом, в котором можно было скрываться от преследования.
Конечно, наши солдаты и офицеры уже сегодня — жертвенная часть народа. Их предало и толкало на гибель население Москвы. Оно прекрасно знало, что в центре их города окружено колючей проволокой и четырьмя кордонами войск и техники здание первого парламента (отношение к его политике совершенно не существенно). Что полное людей двадцатиэтажное здание оставлено без лифтов, без связи, без света, воды и отопления — а снег на дворе. Что десятки тысяч людей, которые не в силах стерпеть такого оскорбления, хотят пройти к парламенту — а их избивают. Избивают уже ежедневно и каждый день все сильнее. Все это москвичи знали, ибо по самым строгим подсчетам у Дома Советов побывало от 500 тыс. до миллиона человек. Знали, но делали вид, что не знают. И с такой страстью не желают знать, что уже и сами верят. «А был ли мальчик?» Они до деталей повторяют самоубийственный опыт немцев, на глазах которых штурмовики специально и «наглядно» убивали людей, а они спокойно шли домой и про себя твердили: «Да нет, этого не могло быть». И если бы москвичи ясно сказали: «Борис Николаич, охолоните маленько! Эдак не годится,» — все было бы по-иному. Но этого не говорят и просят телевидение, чтобы оно, ради Бога, не говорило правды.
Человека с ружьем предал цвет московской интеллигенции. Ведь Президиум Российской Академии наук, публично одобрив действия Ельцина, своими слабыми ручонками подтолкнул страну к войне. Браво, господа! Слава советской науке! А те меломаны, которые потекли на ритуальный концерт на Красной площади, немножко преждевременно отмечающий окончательную победу «демократии»? Ведь знали, что совсем рядом — сгусток горя и гнева сограждан. Возрождаете обычай накрывать победный пир над телами связанных и задыхающихся побежденных? А подумали, как в перспективе будут реагировать те, кого еще не связали? Ведь сами знаете, что всех враз повязать не удастся.
Все это и обрекло офицера милиции стоять и думать: «Прикажут или не прикажут? Прикажут или не прикажут? А если прикажут — что делать?».
Третья категория офицеров невелика. Это те, кто видит ситуацию не через свою личную судьбу, а через судьбу страны. Они тайно думают, куда это ведет. Тлеет огонь или уже полыхает? Раздувают они пламя или тушат. Вот тихий разговор с майором на посту, удаленном от уха Лужкова, в первый день полной блокады Дома Советов. Началось, как обычно — «мы стрелять не будем» и т.д. А старик ему говорит: «Это — второе. А понимаешь ли ты, что уже эта блокада — акт гражданской войны, а не мира. Ведь это похлеще, чем повесить замок на Учредительном собрании». Майор понимал, но считал, что все еще не фатально.
«А понимаешь ты, — продолжал старик, — что гражданскую войну никогда не объявляют, а в нее втягивают, да так, что к каждому шагу люди привыкают? Разве вы не видите, что и вас втягивают, и каждый день — вроде бы еще не фатально? А потом глядь — и уже нельзя не стрелять, или в одних, или в других». Майор посмотрел прямо в глаза и сказал с тоской: «Да, подсознательно мы это понимаем». Хотел и я встрять, мол, пора бы, товарищ майор, понимать это не подсознанием, а разумом. Да появилось «ухо», старик и майор исчезли чудесным образом, как будто их тут и не было. Но это к слову. Главное же, что среди офицеров идет процесс осмысления. Наверняка есть такие, кто уже перевел вопрос из подсознания не только в область трезвого размышления, но и практических действий. Подготовил план передислокации семьи, себе гражданскую одежду, денег. Его приказ «стрелять» врасплох не застанет. Он не окажется в положении румынских полицейских, которых население отлавливало по лесам.
И у меня опять вопрос к «правовому сознанию» нашей интеллигенции. Разве она не видит, что по отношению к служащим милиции совершается тяжелое нарушение их прав? Их оставляют, на деле, в полном неведении относительно таких понятий, как Конституция, присяга, государственный переворот. В советское стабильное время эти понятия были действительно не нужны — угрозы стать преступником по приказу начальника практически не было. А сегодня такая угроза висит непрерывно. Офицеров оставили без знания о том, что означают те или иные действия в общей цепи событий, каково их давление на сохраняющееся еще в обществе хрупкое равновесие. От них злонамеренно скрывают знания в области «социальной техники безопасности». Но если интеллигент, требующий, вроде А.Иванова, «стадиона» для политических противников, сам ничем не рискует, то поверивший ему офицер идет на смертельный риск — стать убийцей или самому попасть под топор. Нынче роль коллективного провокатора исполняется радикальной интеллигенцией еще более гнусно, чем на этапе подготовки первой гражданской войны.
Девятый день
Над расстрелянным Домом Советов, без его трепетного демократического флага, мечутся стаи воронья. Птицы залетают в пустые глазницы окон, вылетают с сытым довольным криком. Красавицы-дикторши с улыбкой сообщают: «Трупов в Белом доме не обнаружено». И слегка подмигивают сообщнику-телезрителю.
А на мосту стая предпринимателей такими же довольными криками зазывает сфотографироваться «на фоне крематория советской власти». С другой стороны обгорелого Дома горят свечки, тихо шепчутся группы людей в темном. Посреди асфальта — цветы, иконка, неслышно шевелит губами священник. Сюда в 6.40 утра четвертого октября вышел с крестом навстречу БМП тот худенький поп — хотел спасти русского солдата от братоубийства. А в БМП ехали «работать» лысоватые «воины-интернационалисты», по словам ТВ, «предложившие свои услуги президенту Ельцину; предложение было с благодарностью принято».
Тот поп со старушками, которых он двенадцать дней водил днем и ночью крестным ходом вокруг Дома Советов и который получил первую пулю — он и есть Русская Православная Церковь. А иерархи в тот день, так некстати, «были на бюллетене». А то бы, конечно… Как и Конституционный суд, наш гарант в мантиях. Ведь первые-то пули обязаны были принять эти судьи, а уж потом — поверившие их клятве старики и мальчики.
Россия опять прошла «точку невозврата» и раскололась. Две части народа пошли, в туман, по разным дорожкам — одни с автоматами под пальто, другие выпятив пока что грудь. Между этими, еще не разошедшимися далеко дорожками, мечется, уже рыдая про себя, большинство — отцы, дети и братья и тех, и других. А кто-то, как в метро, притворился спящим или закрылся газетой — ничего не вижу. Как в городе Ораниенбурге, в Германии. В центре города, за невысоким забором, концлагерь Заксенхаузен. Десять лет туда возили заключенных. Обратно они выходили дымом крематория. А в городке об этом, представьте себе, никто не знал.
Подхожу к дереву, прошитому пулями. Эти пули со смещенным центром тяжести оставляют в дереве маленькие ранки, а в плоти человека начинают куролесить. Под деревом икона, цветы, пища — кладу и я свои гвоздики. Люди молчат, уже все друг другу сказали. Подходят деловитые юноши, всех аккуратно фотографируют, кто-то еще отворачивается — так, по инерции. Старуха рядом идет к барьеру, хочет взглянуть в лицо солдата с автоматом. Она все еще не верит, что этот симпатичный мальчик способен спокойно стрелять в русских людей — а теперь стоит, покуривает дорогие сигареты. Она все еще думает, что это какой-то оборотень.
Наголо стриженная девочка лет пяти хватает старуху за руку, вся дрожит: «Не ходите, дядя вас убьет, он будет стрелять». Ее успокаивают: «Этот дядя не будет стрелять, он хороший. Он просто так здесь стоит». Парнишка выплевывает сигарету и усмехается. Мать плачет. Она с девочкой из Северной Осетии. По привычке пришли ходатайствовать в Верховный Совет, да так и застряли — пригрелись у костров, было где и поспать в палатке. Там и попала девочка под шквальный огонь «интернационалистов». А потом, в Доме, наблюдала, как эти «дяди» нарабатывали официальные и «необнаруженные» трупы. Пока не вывела ее с матерью «Альфа» и не оставила там, под деревом — поправлять цветы и свечки. А там получит «дядя» приказ из мэрии, подойдет и затопчет сапогом свечки, снесет в мусор хлеб и иконки, подсадит в милицейский фургон священника и — «Поздравляю вас, уважаемые россияне. Ликвидирован последний очаг сопротивления. Демократия победила окончательно!»
Расстреляли Верховный Совет, нашего коллективного государя — подобие монарха, слепленное искалеченной в 1917 году Россией. Тупо принял весть об этом расстреле обыватель. Отношение к жертве примерно такое же, как было у обывателя к расстрелянному царю — и грешен, и слаб, и не справился. Все так — но какой кровью искупала тот грех Россия, как себя истязала. И пусть сегодня бодры генералы гвардейской дивизии, уже по праву носящей титул «дивизии имени Юровского» — смывать пятно второго (и опять ритуального) цареубийства придется. Хоть бы форму русскую сняли, попросили бы у хозяев какие-нибудь комбинезоны. Юровский-то был в кожанке, гимнастерку не марал.
Тайно развезли по могилам «обнаруженные» тела, тайно скорбит по погибшим миллион москвичей, делая в метро и на работе безразличные лица. Навыки двойной жизни восстановились моментально. Да и грех показывать скорбь перед наконец-то счастливым банкиром Боровым. И напрасно беспокоится Гавриил Попов — «ах, они взорвут водопровод». Никто о вас сейчас и не думает, можете жевать рябчиков еще какое-то время.
Мы думаем о тех душах, которые девять дней реяли над Москвой, посещали каждый дом и вглядывались по ночам в каждого спящего жителя. Что они нам хотели сказать? Почему, при таком горе, вдруг стало так спокойно на душе? Почти счастье — как будто свет с неба льется иной, как будто весь груз грехов и ошибок прошлой жизни снят с души. Значит, все эти люди, которые решились пойти и умереть за такую абстракцию как Конституция, принесли себя в жертву искупительную? Чем же может теперь напугать нас г-н Ерин, когда нас охраняют тени уже святых мучеников?
А по земле елозит г-н Шумейко, успокаивает победителей: «Эти люди за свои идеи постоять не готовы и к подполью неспособны». А знает он, что находили в карманах «этих людей», когда их обшаривали, убитых, у Останкино? Квитанции на оплату собственного гроба. И даже с такой квитанцией пройти к микрофону демократия Шумейки не давала.
Так вот, о подполье. Уже два года почти вся страна представляет собой подпольную организацию. А иначе почему же, вы думаете, «реформы не идут»? Руцкой мешал? Нет, мешало тайное, упорное и молчаливое сопротивление народа. Колхозников, которые вопреки всем указам и усилиям режима продолжали пахать, сеять и кормить страну. Рабочих, которые вопреки всем прогнозам и призывам Гайдара не давали уволить треть товарищей или «обанкротить» завод. Всего народа, который уже пять лет живет фактически без власти и не превратился в волчью стаю — а ведь как на это надеялись.
Такого оборонительного подполья Шумейко не боится? Ну-ну. А при нем и возникшее 4 октября вооруженное подполье не искоренить. Ведь призыв «демократов» взять под надежную охрану «все объекты в Москве» до предела наивен. Уже в 1974 г., когда видный биохимик в США заявил, что он один, даже без помощи лаборанта, может изготовить достаточно токсина для отравления всего водопровода Нью-Йорка, эксперты поняли, что крупный современный город принципиально уязвим для беспощадного терроризма. А события в Лос Анжелесе 1992 г. показали, что даже маргиналы, организовавшись, могут блокировать самые мощные репрессивные силы. Слава Богу, что новые подпольщики России — часть русского народа и обладают его терпением. Но если они придут к выводу, что речь идет о беспощадной войне, не помогут ни ОМОН, ни герои-афганцы.
Уповать на них — безумие. Вся техносфера СССР строилась в расчете на полную внутреннюю стабильность, она в принципе не может быть защищена полицейскими мерами. И любое производство сегодня начинено веществами, которые легко могут быть превращены в оружие массового поражения. В Москве на каждого жителя их приходится около 100 тыс. летальных доз. А насчет охраны — полезно вспомнить, что в Перу подпольщиков всего около 2 тысяч, а затраты на охрану предприятий равны производственным расходам. Вот тебе и эффективность рыночной экономики.
Опыт всех гражданских войн последних десятилетий говорит: после первого крупного пролития крови возникает вооруженное подполье. Оно ждет. И дальше все зависит от режима. Или он вступает в диалог, ищет национального примирения, наказывает слишком ретивых палачей и т.д. Или он, как Шумейко, тешит себя иллюзией уничтожить подполье и начинает репрессии. В таких случаях начинается радикализация инертной массы, и страна неизбежно скатывается к полномасштабной войне.
Сегодня все затихло. Погибшие 4 октября не зовут нас к мести и не просят ответной крови. Своей смертью они лишь сказали нам: «Теперь-то вы видите, с кем имеете дело? Будьте умнее». Теперь все зависит от победителей и их духовной обслуги. Будут они, как Эльдар Рязанов, кричать трясущимися губами: «Патронов не жалеть!» — пойдем по пути Таджикистана.
А умнее быть надо. Как сегодня сияют хитрые советники: «Обманули, обманули!» Да, обманули, в этом они поднаторели. То-то все удивлялись: зачем это целую неделю бессмысленно избивают на улицах и в метро людей? Зачем их злят? Зачем это демонстративное хамство, отключение света и тепла, колючая проволока? А надо было к воскресенью 3 октября довести массу людей до белого каления и умело повести ее побить стекла в мэрии. Уже на Крымском мосту закрадывались сомнения — что-то необычно легко прорываются заслоны. Что-то палят, палят «черемухой», а в толпу падает всего две-три шашки. Никого не останавливает, только подзадоривает. А потом и совсем странно — мощные отряды у мэрии, постреляв в воздух и снайперски ранив несколько человек, разъярив толпу, вдруг отошли, открыв Дом Советов. Потом вообще ушли, оставив свои грузовики и даже не вынув ключи зажигания: езжайте, мол, в Останкино, люди добрые.
Видимо, нетрудно было убедить простодушного Макашова: воевать ОМОН не хочет, сдаст и мэрию, и Останкино. Пошли гурьбой в мэрию — никто ее не защищал. Ура! Узнали про Останкино — охрана снята. А тут еще радость — большой отряд ОМОНа перешел на сторону Верховного Совета (как потом было сказано, «он выполнял задание»). Каких еще доказательств надо? Уселись в грузовики, с голыми руками, поехали, как на картошку — брать телевидение и обращаться к народу. А поодаль, чтобы не спугнуть, уже кралась колонна БТР. А в здании, в засаде, уже изготовились мощные силы. Дали войти на первый этаж, а потом расстреляли в пух и прах — и десяток ополченцев, и безоружную толпу. То-то было радости.
Победа через провокацию кажется кое-кому элегантной. Но она говорит о том, что победитель настроен на войну беспощадную — обман погибшие не прощают. И еще одно принципиальное поражение принесла властям такая победа. Людей смогли разъярить так, что главная цель спектакля с расстрелом из танков не достигнута. Устрашающего эффекта не получено — сколько теперь крови не лей. Поздно. Сами себя перехитрили.
А провокации люди разгадывать научатся — они просто до сих пор и мысли не допускали, что идет война. Пожар начался, но есть еще время его залить. И уже спешат вожди с ведрами. А что в ведрах — вода… или бензин?
В контракте проступает кровь
Человек одет в сделанную по его росту душевную кольчугу. Она защищает от ударов судьбы и людей. В ней можно всю жизнь тянуть лямку и даже на расстрел идти внешне спокойно. Но есть моменты, когда приходится подставлять голую грудь. Перебираю в памяти пять последних лет. Самые больные раны остались от бесед с друзьями — теми, кто поддержал этот «выбор России». И было-то откровенных бесед две-три за все время, и возникали они случайно, как короткое замыкание.
Вот 3 октября, уже ночь. Вернулись к Дому Советов из Останкино, кто смог, окровавленные люди. Красивая девушка, которая пришла туда с ничего не подозревавшей толпой, почти спокойно рассказала о расстреле. Все стало ясно, над двором нависла смерть. Люди сосредоточенно принимали решение. Я решил уйти. Мысленно попрощался с теми, кто оставался принимать гибель — печальную гибель безоружного. К метро потянулась молчаливая цепочка таких, как я — мимо уже начавших собираться поодаль, в предвкушении сладострастия, стаек молодых «демократов» с интуицией воронов. И завернул я в центр, посмотреть на людей, созванных Гайдаром.
Рослые молодые люди, в хорошей и однообразной, как униформа, импортной одежде, с ироничной речью московского интеллигента. И — готовые стрелять в толпу люмпенов, какую бы часть нации эта толпа ни составляла. Похоже было, впрочем, что стрелять они хотели бы из-за спин ОМОНа и, желательно, в безоружных. Какой контраст с теми, у Дома Советов. Иной язык, иная логика, иная осанка. Два разных народа. Вот — итог первого этапа Реформации России (там, в Германии, было сожжение 50 тысяч «ведьм» и взаимное истребление двух третей населения).
Прошел я сквозь всю эту «социальную базу» режима, и в самом конце меня окликнул, как я и предчувствовал, мой друг: «Сережа! И ты здесь! Как же это?» «Да нет, я с той стороны. Зашел взглянуть на вас». «Ну, счастливо!» «Счастливо». Вот и весь разговор. Друзья мы почти сорок лет. Раз сто ночевали в одной палатке, рядом лежали, стреляя из Калашникова по деревянным мишеням. За все годы не могу ни в чем упрекнуть его — дружба его была искренней и бескорыстной. И вот он шел туда, где строились добровольческие батальоны и, вынеси ему Лужков автомат, возможно, он взял бы его. И я опять, в который раз, пытался понять — ради чего? Ради каких немыслимых ценностей? Что он узнал такого, чего не знаю я? Какая истина ему открылась, и почему он о ней молчит?
Он, человек острого ума и сильной логики, конечно, отбросил уже все бутафорские оправдания вроде «демократии», «правового государства» и «конституционного строя», которые он мог, худо-бедно, применить в августе 1991 года. Какие же аргументы у него в запасе? Он, классный химик, всю жизнь отдавший науке, наблюдает распад своей лаборатории, одной из немногих у нас лабораторий мирового уровня. За что он согласился заплатить и эту цену? Его сын после университета не имеет работы и вынужден «сшибать» деньги. Какой идеал оплачивает своим будущим его сын? Прокручиваю в уме его возможные ответы — и не могу представить себе ни одного искреннего и в то же время разумного. Кроме ответа невыносимо страшного — что он ненавидел нас, «старых русских», всю сознательную жизнь, но лишь сегодня смог сбросить личину и вздохнуть свободно.
Пробегаю мысленно свою жизнь — может, это я «уклонился»? Нет, с тех пор как помню себя в два с половиной года, с вещмешком за спиной, лезущим по доске в теплушку осенью 1941-го, плыву, как щепка, по душевным волнам моего народа. Как и большинство, простодушно радовался перестройке, пока не проступил ее оскал. Как и большинство, изумился, когда меня вдруг стали обзывать люмпеном и фашистом и дразнить, как медведя палкой, а потом стали бить и сыпать соль на раны. Как и очень многие, не обрадовался подачкам режима, а стал сопротивляться, как умею — исследуя реальность и излагая узнанное. Как и большинство, не отступаю от уже единственной почти общенародной ценности — гражданского мира. И именно потому пошел к Дому Советов — скрепя сердце после всего, что сделали со страной парламент и Руцкой. Ибо знаю из науки, что единственный способ сохранить хоть хрупкий мир — это следовать Конституции, не дать начаться цепной реакции переворотов и революций. Да, моя логика, как и логика большинства, пассивна, охранительна, а не революционна. Поэтому у нас еще не Грузия и не Таджикистан. И эту-то логику мой друг отвергает.
Но это — разговор мысленный. А через неделю, уже после того как расстреляли Дом Советов и кучу «старых русских», как сожгли во дворе вороха окровавленной одежды, а потом, уже в центре Москвы, на площади, сожгли захваченные запасы оппозиционных газет, пришлось мне по делу зайти в свою старую лабораторию. И, как ни крепился, вступить в разговор — с подругами еще по факультету. Их я и просил открыть мне, наконец, тайну — ради чего?
Ради чего расстреливают парламент, сжигают одежду и газеты? Ради чего молодой «предприниматель», приходит к толпе стоящих под дождем у свечек женщин в черном и радостно сообщает, что «будь у него АКМ, он бы всех их с удовольствием положил»? Ведь они, мои дорогие подруги из Академии наук, выписали этому парню мандат на такие слова. Как ни крути, а устами этого парня глаголят именно они. А парень — так, машинка для сотрясения воздуха да нажимания на спусковой крючок.
И в нашем разговоре никто не пытался упростить дело и обелить себя. Изложу суть — хоть и жестоко это по отношению к моим друзьям. Но, может, сколько-то капель крови мое откровение спасет.
Эти мои друзья — типичные советские интеллигенты. Прошли тот же путь, что и я. Школа, университет, песни у костра. Потом — духовная роскошь научной работы, надежный скромный достаток, радость вырастить здоровых и умных детей, умственный спорт по критике советского строя. Никаких особых ударов по ним этот строй не нанес, личных счетов у них с ним нет. И все же они сознательно поддержали проект
Уже это было поразительно. Пусть они зажмуриваются, не хотят видеть сгустков крови на заборе у Дома Советов — это не важно. Они все знают, но не говорят: «Мы трагически ошиблись. Мы этого не хотели! Мы думаем, как исправить дело». Они конечно этого не хотели, но раз уж так получилось, они принимают все это как высокую, но приемлемую плату за то светлое, ради чего все это делается.
Но ведь это необъяснимо! В 1985 году, если бы провидец вам сказал, что ради свержения советского строя придется убить за два месяца каждого двадцатого таджика, а в центре Москвы расстреливать людей и сжигать книги, вы бы сочли его сумасшедшим. Но с тех пор вы не узнали об этом строе ничего нового, чрезвычайного, что перевернуло бы вашу душу. Сам строй становился все либеральнее, делал вам уступку за уступкой. Почему же сегодня вы так легко принимаете и смерть таджиков, и кровь в Москве, и бомбовые удары по Сухуми и Бендерам? И, раз уж разговор между друзьями, почему даете «добро» на духовную пытку меня, вашего старого друга? А если бы я остался там, то дали бы «добро» на мою физическую ликвидацию. В какой момент после 1985 года произошла мутация вашей этики и вашего мироощущения? Мутация внутренняя, ибо внешних причин, повторяю, для нее не возникло.
Начинаем выяснять — и новый удар. Оказывается, никакой мутации не было. А была изначальная установка, душевный порыв. Идейный ресурс, который можно было черпать, чтобы компенсировать каждый новый ужас «реформы». И запас его огромен. Гибнет лаборатория. Уже нет работы, которая наполняла смыслом жизнь — есть выпрашивание милостыни у спекулянта Сороса и лаборантская работа, по дешевке, для заграницы. Это — крах профессиональный. Не жалко? Нет, не жалко — это была советская наука, пропади она пропадом. А дома что? Талантливый сын Петечка, блестящий студент-математик, надев нарукавники, служит клерком какой-то сингапурской фирмы. Ради жалких долларов, чтобы кормить маму, папу и сестренку — вместо того чтобы, как мы в его годы, строить воздушные замки, решать задачу Галуа и влюбляться. Но ведь это — крах родительства. Не жалко? Жалко, но ради идеалов надо идти на жертвы. Не ошиблись? Нет, не ошиблись.
И так, шаг за шагом, подходим к главному. Говорю: выходит, вы подписали некий контракт (с каким-то богом или дьяволом — это кому как) на проект переустройства вашей страны. В проекте было записано все, что может произойти и уже происходит. Тем не менее вы этот проект одобрили и в нем участвуете. Как можете — не с автоматом, но хотя бы движением души и материнским влиянием на Петечку. Да, все так.
А знаете ли вы, и это подтверждается вашими же духовными лидерами, что проект предусматривает возможность умерщвления как минимум трети ваших соотечественников? Подумали, подумали мои подруги, и говорят: ну, умерщвление — это резко сказано.
Что же это? Ведь такого не было, пожалуй, в истории. Не от кризиса, не от голода, из благополучного состояния значительная часть интеллигенции так возненавидела большую часть народа, что готова на все, включая свое социальное и культурное самоубийство, лишь бы эта часть народа сгинула с лица земли. Ведь пресловутый «идеал», вся эта утопия процветающего капитализма — чушь, никто уже ее и не вспоминает. Осталась голая, всепожирающая ненависть к «совку» и ожидание, когда будет разрешено (пусть не Петечке, а его приятелю из семьи попроще) стрелять в эту чернь «от бедра». Ничего подобного мы в истории не найдем — даже у той же российской интеллигенции. Ведь дедушка Егора Тимуровича хоть и стрелял от бедра, все же оправдывал себя тем, что ради счастья народа. А сейчас даже гипотетически уже нельзя сказать, кто же после всего этого у нас сможет быть счастливым.
Ну ладно, ненависть — это из области идеального, а об идеалах не спорят. И перешли мы к рациональной, прагматической части проекта. Если, говорю, вы допускали, что трети «совков» придется вымереть, то значит, заранее продумали, как этот процесс вымирания сделать безопасным для вас самих и для Петечки. Ведь проект такого масштаба в тайне долго быть не может. Ясно также, что эти 100 миллионов «неприспособленных» спокойно вымереть не захотят и рано или поздно начнут брыкаться. В чем же ваш расчет, откройте секрет. И слышу ответ, который часто излагается по телевидению — видно, он глубоко продуман. «Наш расчет в том, что эти люди, в силу своего возраста и уровня образования, не смогут сорганизоваться». Вот это да. Слава российской интеллигенции!
Но это попахивает безрассудным героизмом. Почему же, спрашиваю, вы в этом уверены? Разве есть для этого исторические аргументы, данные надежных исследований? Ведь риск-то огромен. А ну как сорганизуется хотя бы малая доля? Пусть поздно, когда спастись уже нельзя, но утащить с собой тех, кто предстал душегубами — всегда пожалуйста. Средства для этого есть, они вокруг нас, и никакой ОМОН их изъять не может. Тут возмутилась до глубины души научная сотрудница Российской Академии наук: «Как! Значит, это говно, которое к жизни в новых условиях не способно, постарается и нам не дать жить?» Знала она, что «совок» подл и мерзок, но не предполагала, что он дойдет до такого цинизма — не захочет вымереть тихо и благородно.
На этом и кончился наш разговор. Как-то сразу все почувствовали, что добавить к сказанному уже нечего. Да все это я уже и знал по долгу службы — но знал обезличенно. А тут услышал от дорогих мне людей, которые есть, как говорится, плоть от плоти нашего народа. И представляют небольшую, но очень важную его часть. Что же ждет нас (и их самих) с такими их мыслями и такими безумными расчетами? И откуда эта их «воля к смерти»? Ведь если они не порвут контракт со своим неведомым богом, если продолжится их проект, то они и сгорят первыми же, как свечка. И куда кинутся те, кто не сгорит, в какой Сингапур? Кто же примет их, носителей страшного гена разрушительства?
Будущее проясняется
Вечером 31 октября 1993 г. по ТВ шла программа для интеллектуалов под красноречивым названием «Матадор». Матадор дословно значит «убийца», а конкретно — не всякий убийца, а тот, кто на публике наносит смертельный удар уже израненному, истекшему кровью и загнанному быку. Россия до такого состояния еще не доведена, но матадоры уже прихорашиваются для выхода на арену.
И выступали в программе «Матадор» звезды художественной интеллигенции — братья Никита Михалков и Андрон Кончаловский. О Никите особо говорить уже нечего. Зато очень важную вещь сказал Кончаловский, который как бы знает мир и одновременно тонко чувствует Россию. Сказал как вещь глубоко продуманную и прочувствованную, уже не подлежащую никакому сомнению. Изложил желаемое для него и, по его мнению, логично вытекающее из дела Горбачева-Ельцина будущее России. Вот, почти дословно, его слова.
Россия невероятно богата ресурсами, у нее молодой, энергичный и высоко образованный народ. Благодаря Горбачеву она встала, наконец, на нормальный путь развития и построит нормальный для нее тип общества. Каким он будет? Он не будет напоминать шведский и вообще европейский тип. Здесь подавляющее большинство людей будет очень бедно, а очень небольшая часть будет невероятно богата. Среднего класса практически не будет. Разумеется, о демократии в таких условиях не может быть и речи — ее без среднего класса не существует. Это будет тип общества, характерный для Латинской Америки.
При этом мэтр сказал даже, что якобы такой тип общества был характерен и для России — но это мысль просто несуразная и говорить о ней не стоит. Там — общество, выросшее из колоний, геноцида индейцев и работорговли. Общество и сегодня «двойное» — в нем масса коренного населения и метисов является для белых креолов просто иной, чуждой нацией. Сравнение с царской Россией просто нелепо. Другое дело, что мы к такому обществу идем — в этом суть всего проекта, который вдохновляет Кончаловского.
Итак, что же наш режиссер считает нормальным для России? К чему он нас подталкивает, используя свой авторитет в среде интеллигенции? Итак, стандарт подражания — Латинская Америка.
Насчет распределения богатства Кончаловский прав: крестьяне (70-90 проц.) безземельны, земля — у латифундистов и иностранных фирм. Богатейшие природные и трудовые ресурсы полностью открыты для иностранного капитала. Внизу — нищета невероятная. В Бразилии почти половина населения вообще не имеет постоянных доходов. Люди, как волки, рыщут с утра до ночи. Огромные фавелы — скопище хижин из жести и картона, начинаются в сотне метров от роскошных отелей и ползут по склонам. Оттуда в город стекают потоки мочи, а в дождь — жижа экскрементов.
Во всей Латинской Америке, от Рио Гранде до Огненной Земли, не найдется ни одного интеллигента, который осмелился бы заявить, что считает этот порядок нормальным для народа своей страны. Все, включая горилл-генералов, утверждают, что это порядок ненормальный, он должен быть изменен. А в России по первому каналу телевидения выступает интеллигент с умными глазами и говорит, что для народа его нежно любимой Родины именно такой порядок и есть норма, и спасибо тем политикам, которые к нему ведут.
Теперь о втором тезисе Кончаловского. Он также вполне логичен — если принять исходные постулаты. При «нормальном» для Кончаловского распределении богатства быть демократии в России не может, тут режиссер прав. Этот порядок придется охранять теми же методами, что в Латинской Америке. Вспомним эти методы и примерим на себя. Во-первых, все пятьсот лет там приходится уничтожать «туземцев». Не далее как летом 1993 г. были полностью расстреляны два племени — одно в Бразилии, другое в Перу. Цеплялись, проклятые, за право общинной собственности на их землю, а она так нужна для развития рыночной экономики. Полезно было бы «демократке» Гаер перевести на язык своего малого народа репортажи бразильских газет об очистке территорий от индейцев. О том, как они, чудаки, прячутся от бразильской разновидности ОМОНа на деревьях («как макаки») и при обстреле падают оттуда «как груши». Сейчас, правда, таким отстрелом занимаются уже не правительственные войска, а неформалы (те же люди, но в нерабочее время).
Во-вторых, для города режимы Латинской Америки отработали, с помощью экспертов США, изощренную систему террора и устрашения. Батиста и Сомоса, залившие кровью Кубу и Никарагуа, выделялись лишь в количественном отношении. А так, похищения, пытки и убийства большого числа людей — стабильный механизм поддержания аномального социального порядка «двойного» общества. Бывают там временные перемирия. «Эскадроны смерти» обязуются, демократии ради, не трогать профессоров и профсоюзных лидеров, но, чтобы не простаивать, занимаются «социальной чисткой» — регулярными и хладнокровными расстрелами уличных мальчишек. Их много ночует на улицах. Вот недавно большое число таких спящих расстреляли прямо на ступенях центральной церкви в Рио де Жанейро.
Поделиться книгой: