Помоги проекту - поделись книгой:
Как вообще можно говорить о присущей этой экономике экологичности, если главным ее критерием является прибыль? Жестокие ограничения накладываются лишь на производства, ухудшающие качество жизни в самих этих странах. Общечеловеческие критерии реально в расчет не принимаются. И лучше нам не строить иллюзиий, а готовится принять правила игры рыночной экономики. А в ней важна цена ресурса именно для тебя и именно в данный момент, а вовсе не ценность этого ресурса для человечества на длительную перспективу. Арабские шейхи, и так получающие баснословные прибыли, готовы продавать нефть по низкой, искусственной цене. И американским фермерам выгодно вгонять в землю по 10 калорий минерального топлива для получения одной пищевой калории. Хотя великий смысл земледелия в том, чтобы с помощью зеленого листа превращать в пищу энергию солнца, а не нефти. Мы с энтузиазмом новообращенных восторгаемся эффективностью американского сельского хозяйства, хотя для всего человечества оно экологически вообще неприемлемо. Зачем же обманывать себя и утверждать, что и мы сможем так же, дай только превратить землю в частную собственность?..
Наконец, обман заключается в том, что сравнивается экологическая обстановка в СССР и в странах, находящихся на совсем ином этапе технологической революции. Мы сильно отстаем, это всем известно. Значит, нашу обстановку надо сравнивать с той, которая была в странах рыночной экономики, когда они были на том же этапе, что и мы. И тогда окажется, что они в тоже время также прошли этап использования разрушающих окружающую среду технологий. И состояние их рек и озер (хотя бы Рейна или Великих Озер) было ужасным. Теперь другое дело. Созданы новые эффективные технологии (например, мембранные технологии при электролизе для получения хлора и щелочи позволили прекратить загрязнение окружающей среды ртутью). На этапе использования дешевых грязных технологий накоплены средства, вложенные теперь в охрану среды, да и вообще «первый мир» достаточно для этого разбогател — на глушители автомобилей по карману ставить дорогие катализаторы, дожигающие угарный газ и т.д. Но ведь все это после того, как именно эта экономика нанесла мировой экосистеме трудно поправимый ущерб!
И вот что получается. США, Япония, Западная Европа производят 75% выбросов, разрушающих озоновый слой атмосферы. Развитые страны уже получили от применения фреонов огромный экономический эффект. А отставшие от них страны (в том числе СССР) должны прекратить только что освоенное производство фреонов, понеся лишь экономические потери и почти не сделав вклада в разрушение озонового слоя. Казалось бы, развитые страны должны поделиться полученными от использования фреонов прибылями или хотя бы предоставить бесплатно новые, экологически чистые технологии для производства хладоагентов и аэрозольных балончиков. Не тут-то было. Развитые страны в процессе становления рыночной экономики вырубили свои леса и леса на больших территориях колоний, используя землю как важнейшее средство производства. Идя по их стопам, бразильцы вырубают тропические леса Амазонии. И все мировое общественное мнение бьет в набат: «Амазония — легкие планеты!», «Бразильцы лишают человечество кислорода» и т.д. Но с каким возмущением воспринимаются намеки на то, что бразильцам следовало бы просто заплатить, как положено в рыночной экономике, за производимый их лесами кислород, столь необходимый для автомобилей «первого мира». Ведь кислород — столь же необходимый материал для работы двигателя внутреннего сгорания, что и бензин. И пока что страны рыночной экономики паразитируют на экологических ресурсах всей Земли, бесплатно потребляя непропорционально большие количества ставшего уже дефицитным кислорода.
Каковы же дальнейшие тенденции этих противоречий? Они неутешительны. В самом генетическом аппарате рыночной экономики запрограммирован механизм постоянной экспансии. Она стала «экономикой предложения», когда рост и обновление производства поддерживаются путем создания искусственного спроса, определяемого не естественными потребностями человека, а предложением все новых и новых товаров. Рыночная экономика породила совершенно особый тип жизни — «гражданское общество», которое наша пресса с восторгом противопоставляет нашему якобы «обществу нищеты». Но в проблематику общества потребления наши новые идеологи стараются не лезть, так как уже очевидно, что эта надстройка рыночной экономики таит в себе неразрешимое противоречие, порождающее глубочайший кризис всей цивилизации.
Рыночная экономика базируется на родившейся в ХVIII веке идее прогресса. В социально-экономической сфере идея прогресса преломилась как ориентация на непрерывный рост благосостояния, понимаемого как потребление материальных благ. Были созданы не только идеологические, экономические и военные механизмы, которые обеспечивают концентрацию этих благ у 13% населения Земли, живущих в рыночной экономике «первого мира», но и особая культура, заставляющая живущего там человека подчинить себя «гонке потребления». Представитель среднего класса просто вынужден, даже если это ему лично претит, потреблять в определенном ритме — менять машину, мебель, костюм и т.д.
В чем же внутренний кризис этого общества, о котором нам не говорят? В том, что лежащая в основе рыночной экономики идея прогресса пришла в неразрешимое противоречие со второй фундаментальной идеей, на которой базируется эта экономика и это общество — идеей свободы. Стало очевидно, что совмещение прогресса и свободы для 13% людей возможно лишь при условии подавления прогресса и свободы для остальной части человечества (разумеется за вычетом элиты, на которую и возлагается задача контроля). Потому что естественное ограничение планеты Земля не позволяет распространить тип жизни «общества потребления» на все человечество — кислорода не хватит. И духовно развитая часть населения «первого мира» уже понимает, что речь уже идет не о том, чтобы не помогать «третьему миру» развиваться — его развитие придется всеми средствами
За средствами дело не станет. Очень мягкое средство — кредиты и долги. По меткому выражению одного экономиста, эти кредиты банки навязывали латиноамеиканским странам «так, как дарят ящик виски алкоголику». Результат известен — в 1989 году в Латинской Америке инфляция составила в среднем 1000%, а ВВП на душу населения опустился до уровня 1978 года. Разрушена даже такая богатейшая страна, как Аргентина, где инфляциия в 1989 году выросла до 4000%, а голодающие громили склады и магазины.
Таким образом, проявляется самая, быть может, тяжелая антиэкологичность рыночной экономики — она ориентирует человечество на внутривидовую борьбу за существование. На заре капитализма это можно было списывать на его несовершенство, на неготовность человека. Философ рыночной экономики Томас Гоббс объяснял в ХVII веке, что это общество — «
Но такой подход разрушает «экосистему» самого человечества. Оттого, что наши новые идеологи перестали обращать внимание на страдания «слабой» части человечества в рыночной экономике, эти страдания не исчезли. Напротив, они нарастают.
За последние 10 лет в 37 беднейших странах мира расходы на здравоохранение на одного человека снизились более чем вдвое. Половина населения в этих странах потребляет 1700 калорий питания в день — норма нацистских концлагерей 1940 года, при которой начинается биологическая деградация организма. Зато боливийское олово, нисколько не потерявшее своей ценности, «первый мир» покупает сейчас по цене на 60% дешевле, чем десять лет назад, а из Латинской Америки в 1989 году только как проценты на долг вывезли 33 миллиарда долларов.
Те же процессы воспроизводятся в миниатюре и в богатых странах. В Европейском сообществе около 40 миллионов бедняков, из них 8 миллионов в Испании. В январе 1990 года был опубликован доклад социологов о положении бедняков в Мадриде. В этом городе 700 тысяч человек живут ниже уровня бедности, из них 160 тысяч имеют доход менее 8 тысяч песет в месяц, то есть 266 песет в день. На эти деньги можно один раз проехать в метро (80 песет), купить литр молока (80 песет), 200 граммов хлеба (40 песет) и бутылку чистой воды. Конечно, бедняк не пьет эту чистую воду или молоко, не ездит на метро и не покупает сливочное масло (1200 песет килограмм), он экономит деньги на ночлежку.
Я привел эти цифры для того, чтобы каждый, кто хочет (а хотят, к нашему страшному горю, немногие), понял, что в капитализме нас ждет совсем иная бедность, чем та, которой мы возмущаемся у себя дома. Интеллигенты, которые сейчас возглавили идейно наше движение к рыночной экономике, в массе своей просто не представляют, что такое бедность безработного интеллигента на Западе. Семнадцать процентов выпускников университетов в Испании — бкзработные, и недавнее обследование ночлежек Мадрида показало, что все большую долю среди их обитаталей составляют адвокаты, преподаватели и люди других интеллигентных профессий. Мы же получаем информацию от наших журналистов-международников, которые и душой, и телом давно проникли к удачливой части буржуазной интеллигенции. Они врали нам вчера, когда по идеологическому заказу описывали тяжелую жизнь бедняков на Западе — они этой жизни не знали и фантазировали, сами душой не страдая. Они нас обманывают и сейчас, но уже с радостью и от души.
Рыночная экономика изначально была крайне
Экологические катастрофы в самом человечестве как результат действия рыночной экономики мы наблюдаем на протяжении ХХ века вплоть до наших дней. Некоторые из таких катастроф — революции, фашизм, гражданские и мировые войны потрясли мир. Медленная деградация и умирание, повальное распространение СПИДа среди ослабленных туберкулезом и гепатитом африканцев — катастрофы менее заметные. Деидеологизированное социальное мщение, периодические уличные погромы толп безработной молодежи в ухоженных немецких городах нас тоже пока что как будто не касаются. Но коснутся, и полезно было бы наше Центральное телевидение попросить показать вместо одного из рок-концертов полную видеозапись такого погрома. Я думаю, одной такой передачи будет достаточно, чтобы резко изменилось политическое настроение в стране.
Каковы в перспективе результаты тех травм, которые наносит экосистеме человечества рыночная экономика? Перспективы пугают, и в богатых странах все ощутимее синдром «осажденного города». Дело в том, что традиционные формы бунта обездоленных социальных групп, этносов и культур надежно контролируются — подкупленной политической элитой, экономическими рычагами и военной силой. Но возникают силы, способные на совершенно новые, неведомые, технологические способы мщения. Среди тех исследователей и инженеров, которые выбрасываются рыночной экономикой на дно, рано или поздно будут возникать и консолидироваться радикальные террористические группы, мстящие обществу не погромами или взрывами в поездах и супермаркетах, а с помощью своих научно-технических знаний. Пока что это выражается в сравнительно безобидных симптомах. Кто-то разрабатывает и запускает в международные компьютерные сети программы-«вирусы», профилактика и лечение от которых уже обходится в миллиарды долларов. Кто-то отравляет не слишком сильными ядами водопроводы или миниральные воды. Но вот один видный биохимик заявил, что он один, без помощников может изготовить количество сильнейшего токсина, достаточное для отравления смертельной дозой всего водопровода Нью-Йорка.
И это уже серьезно. Биологический и химический терроризм может стать страшным орудием мщения отчаявшихся научно-образованных людей с больным мироощущением Раскольникова в его «наполеоновской» стадии. Ни полиция, ни внутренние войска не остановят вирусолога, готового отомстить обществу, хладнокровно уморившего его народ. И этот вирусолог, владеющий технологией генетической инженерии, может создать средство пострашнее жалкой ядерной бомбы. Единственное средство избежать этого — восстановление, лечение разрушенной экосистемы человечества, поиск путей к человеческой солидарности и коллективизму, уход от ницшеанского: «Падающего — подтолкни!».
Основанная на научной рациональности идеология представила человечество как скопище индивидуальных свободных «атомов», и в этом скопище каждый человек противостоит другим, конкурирует с ними и просто вынужден стать человеку волком. Это формирует культуру, пробуждающую «волю к власти». В соединении с рациональным мышлением и наукой как особым способом познания и создания техники эта культура дает овладевшему ей обществу огромную силу. Это мы и видим в рыночной экономике, поработившей почти весь мир. Сейчас, возможно, рушится последний оплот, в котором часть человечества искала иной путь. И это — трагедия не только СССР, а всего человечества, и именно так это воспринимают очень многие люди на Западе. Да только наши журналисты об этом не скажут. И трагедия в том, что в культуре индустриализма вытравлен инстинкт самоохранения человечества. Более того, в этой культуре человечество склонно к самоубийству.
Рыночная экономика разрушает так называемое традиционное общество, в котором человек не был «атомизирован», а всегда был включен в коллективные структуры. Он подчинялся инстинкту солидарности и сострадания группы — инстинкту, который сыграл важнейшую роль в эволюции человека.
Мы, даже пройдя стадию первичной индустриализации, оставались традиционным обществом. Революция и гражданская война многое разрушили, но не поколебали структуры мышления и мировоззрения человека аграрной цивилизации — такие вещи быстро не делаются. Даже разрушив церкви, мы оставались людьми с «религиозным органом» — иные сохранили провославие или ислам, иные заместили иконы портретом Сталина, перенесли религиозное чувство на мавзолей и Кремль. Но не было ни десакрализации основных понятий, ни разрушения инстинкта коллективизма и солидарности. Мы калечили себя и других, но были, как платоновские чевенгурцы, религиозными людьми. Но сейчас нас приглашают присоединиться к «мировой цивилизации» и пережить, помимо нашего, и ее кризис. Кризис вызванный тем, что западная цивилизация не может больше паразитировать на «взятых взаймы» у христианства ценностях. Ученые об этом кризисе не пишут, и надо читать теологов, а они говорят вещи трагичные.
Способность верить в утопии — счастливое свойство человека, сохранившего по-детски доверчивый взгляд на мир. Из этой способности рождаются замечательные ценности и душевное тепло, и не дай Бог нам эту способность потерять. Но когда эта способность эксплуатируется ловкими политиками, она же становится источником страшных бедствий народа. Тут-то следовало бы обратиться к опыту стариков, благодаря которому возникло и выжило человечество.
Сумеем мы преодолеть соблазны убившей «религиозный орган» цивилизации и устоять перед наркотическим действием прессы и телевидения — возродимся и создадим достойный и солидарный образ жизни. Не сумеем — и наши сыновья уедут вытеснять африканцев с рудников ЮАР и служить в ее белой полиции.
На Россию напали полчища ваучеров
На сессии Верховного Совета 23 и 24 сентября 1992 г. в тягомотине вязких, скрывающих правду речей и уговоренных вопросов блеснуло несколько откровений, которые каждому честному (хоть перед собой) человеку однозначно вскрывают смысл всего проекта реформ и кредо их исполнителей. Состоялся exрerimentum crucis — тот эксперимент, который обнажает истину. Хотя телевидение и показало его в два часа ночи, незамеченным он не остался.
В своем докладе Гайдар действительно превзошел себя, нарисовав благостную картину «временного спада» в экономике при катастрофических показателях. Этого он достиг, полностью «дегуманизировав» доклад — он не сказал ни одного человеческого слова о жизни людей и состоянии их душ, о резком сокращении рождаемости и об ужасе стариков. Что ж, перейдем на момент и мы на его язык. Реальность: спад производства к августу на 27,5% (после того, как уже в 1991 г. оно упало на 13%). Но это — точка, главное же — динамика. А динамика такова, что спад ускоряется! Цены не стабилизировались, как в Польше, хотя бы и отбросив всех в бедность. Начат новый виток их роста, для многих уже действительно нестерпимого.
И вот выходит на трибуну президент Союза товаропроизводителей Гехт, явно знающий реальность, и в простых и понятных терминах показывает, что механизм реформы построен так, что любое производство становится убыточным. Что удушаются не плохие и отсталые предприятия, а любое предприятие. И таким образом, продолжение действия этого механизма и этого курса неминуемо ведет к параличу всего производства в России — к тотальной национальной катастрофе.
Затем выходит депутат Челноков и объясняет то же самое в обобщенном, понятном для любого образованного человека виде: правительство создало в реформе механизм с положительной обратной связью, при котором любое разумное само по себе действие ухудшает положение. Надо повысить цены на энергоносители? Да, это разумно, но в механизме реформы Гайдара толкает нас к пропасти, ведет к дальнейшему спаду производства и росту цен, которые друг друга подгоняют. А Гайдар подводит итог: была, мол, резкая критика реформы со стороны депутатов, но мы ее ожидали. И все!
Но это же невероятно. Ему были сказаны вещи, которые он, как специалист, не имел права оставить без ответа. Ведь уже неизбежное падение производства за год на 40% — катастрофа, которую не может пережить ни одно государство. Но он даже не отрицает, что запущен еще новый виток спада. Гайдар как должностное лицо был обязан опровергнуть утверждения оппонентов, которые, в отличие от оппозиции, абсолютно не вдавались в политические, правовые или моральные аспекты. Речь шла о механизме. Премьер должен был доказать (или хотя бы сказать) одно из трех: 1) что оппоненты не правы в принципе; 2) что заколдованный круг положительной обратной связи — явление временное и у него есть план разрыва этого фатального цикла; 3) что он готов обсудить варианты смены механизма реформы. Гайдар не связал себя ни одним из этих утверждений — он просто проигнорировал положения, которые по своей важности и силе не давали на это права. И он предстал как политик, сознательно и открыто взявший на себя роль разрушителя национального народного хозяйства.
А 24 сентября выходит Чубайс и ставит новый рекорд цинизма. Когда ему сказали, что указ о раздаче чеков противоречит Конституции, Закону о приватизации и именных инвестиционных счетах, и что согласно решениям 6-го Съезда при расхождении между законом и указом президента верховенство имеет закон, он спокойно ответил: уже принято около трех десятков указов президента, противоречащих тому или иному закону — чего же вы именно к этому указу прицепились! Логика пойманного вора: не трогайте меня, другие тоже воруют. А ведь этот указ другим не чета. Быть может, это самый важный указ Ельцина, и воровство ни с каким другим не сопоставимое. Но это — к слову, правовые иллюзии уже развеяны. И лишь для истории важен тот факт, что самым активным защитником Гайдара и Чубайса оказался правозащитник С.Ковалев. Я, говорит, тут же проголосовал бы против Гайдара, если бы у его критиков была программа выхода из кризиса.
Программы-то есть, но даже не в этом дело. Мучает вопрос: почему извращенная демагогия Ковалева с таким доверием принимается интеллигенцией? Он не отрицает, что реформа Гайдара ускоряет скольжение в пропасть. Но тем, кто предлагает хотя бы зацепиться на склоне и осмотреться, он жестко отвечает: не смейте цепляться, пусть все это рушится! Ведь в этот момент требовать плана подъема, а то и движения по ровному месту — просто запрет на попытку спасения. И «правозащитный» пафос Ковалева сегодня уже видится как часть всей разрушительной программы. А ведь мог по-иному остаться в истории — вот что удивительно.
И о правовой стороне ваучеризации не стоило бы говорить. Важнее суть. Она высказана с потрясающей откровенностью. Вот слова Чубайса: «Не является ли обманом [населения] тот факт, что определенные группы скупят у людей чеки?.. Но если у людей скупят, то это значит, что люди продадут. А если люди продадут, то это их решение. Это означает, что мы даем им реальную возможность, не на уровне лозунгов и призывов, а на уровне нормальных экономических отношений, получить реальный, живой дополнительный доход, который для многих сегодня является вопросом жизни и смерти. Давайте дадим людям возможность такой доход получить». Здесь все сказано и о смысле реформе, и о том ужасе, который ожидает 90 проц. семей России.
Закон о приватизации, хотя и грабительский, предписывает введение именных приватизационных счетов, которые должны индексироваться в соответствии с инфляцией и не могут продаваться. Раздача безличных чеков — страшный признак того, что следующим шагом будет организация голода. Доведенные до обнищания люди будут просто вынуждены продавать свои чеки спекулянтам — агентам нашего и зарубежного преступного мира, ради которого и затеяна вся приватизация. Одной рукой людям раздают чеки на часть общей собственности и разрешают их продать — а другой рукой искусственно создают голод и заставляют эти чеки продать. Так в 1920 г. продавали рояль за мешочек проса и драгоценную картину за полбуханки. Технология организации голода и с его помощью ограбления и подчинения народа разработана в этом веке досконально — и Гайдар с Чубайсом этой технологией овладели в совершенстве. Похоже, не только по учебникам и архивам, но и с помощью старых профессоров-наставников.
Шутка, что «на Россию напали полчища ваучеров», обернется трагической реальностью ограбления и личности, и народа в целом. И вожделенная цель этого ограбления, конечно, земля. Уже и не включаешь, кажется, радио и телевизор — а все стоит в ушах вой: «Отдайте землю! Отдайте землю!». Пусть «любящий Россию» интеллигент вспомнит всю историю земельного вопроса, смысл коллективизации, «подготовившей» землю к передаче «цивилизованным» хозяевам. Пусть вспомнит, почему общинное право, сохранившее русскому народу землю, запрещало ее закладывать и отдавать за какие бы то ни было долги — запрещало пропить и проесть землю. Пусть сам сделает прогноз динамики земельной собственности в России после того, как неподкупные депутаты сдадутся и разрешат продажу земли в частные руки, разрешат ваучеризацию русской земли (разумеется, ни татары, ни башкиры, ни Кавказ по отношению к своей земле этого, слава Богу, не допустят).
Радетель за бедных Чубайс говорит о «перераспределении дохода в пользу неимущих». На кого он расчитывает? Речь идет о перераспределении не дохода, а собственности на средства производства — при искусственно взвинченных ценах на продукты. Бедные подкормятся, съедят не находящее спроса мясо? Сколько съедят, на сколько дней или недель хватит их чека? А ведь они отдают собственность, которая приносила им постоянный и немалый доход. Достигается это с помощью обмана (идеология) и насилия, грабежа (цены на продукты).
Лукавые архитекторы перестройки запустили в общественное сознание миф «общественная собственность — ничья» и назойливо утверждали, что трудящиеся потеряли чувство хозяина вследствие отчуждения от собственности. И интеллигенция в это поверила и стала рьяным пропагандистом приватизации. В действительности же идеологи прекрасно понимали, что чувство хозяина лишь «дремлет», пока с собственностью все в порядке, что именно общенародная собственность обеспечивала ту «уравниловку», при которой люди покупали сахар по 90 коп. и ездили на метро за 5 коп. Вчитайтесь в недавние слова экономиста Г.Попова (в книге «Иного не дано»): «Социализм, сделав всех совладельцами общественной собственности, дал каждому право на труд и его оплату… Надо точнее разграничить то, что работник получает в результате права на труд как трудящийся собственник, и то, что он получает по результатам своего труда. Сегодня первая часть составляет большую долю заработка». Г.Попов признает, что большая часть заработка каждого советского человека — это его дивиденды как частичного собственника национального достояния. Сегодня мы видим, как граждане (за исключением приватизаторов) теряют именно эту компоненту своего заработка, а приватизаторы начинают получать доход как собственники, но уже не трудящиеся собственники — это и есть «экономическая реформа». Но можно ли всерьез надеяться, что этого экспроприированные собственники не заметят и не поймут?
Реформа разорила «средний класс», отбросила основную массу людей в бедность, которая пока что воспринимается как какая-то напасть, какой-то вызов стихийных сил и даже создает (особенно у стариков) иллюзию нового единения в интересах Родины. То, что из этой бедности пока что не делается выводов социального и политического характера, не должно обманывать правителей. Долго это продолжиться не может, хотя бы потому, что кончаются запасы, накопленные «при социализме». Но когда произойдет перераспределение собственности, обстановка изменится радикально.
Гайдар и Чубайс рады — люди не протестуют. Это — линейное мышление западника. То-то и страшно, что наш народ не умеет протестовать соответственно несправедливости, иначе бы у нас не было революции. Когда чеки будут розданы и проедены, а новые хозяева на заводе начнут увольнения, люди поймут то, что сегодня не хотят понимать депутаты. Они воспримут проведенную Гайдаром экспроприацию именно как формулу «обман + грабеж». Но несправедливость этой формулы по своей взрывчатой силе просто несопоставима с тем, что привело к революции 1917 г. Тогда людям не давали части дохода и собственности, а сегодня отняли все. Очень важно — и этого совершенно не понимает (или делает вид, что не понимает) Гайдар, что осознание себя обманутым и ограбленным становится мощной социальной силой независимо от того, насколько верно оно отражает реальность. И отделываться банальной демагогией от депутатов, отражающих такую «неконструктивную» позицию, просто глупо, они — лишь отсвет миллионов людей. Столь же смешно уповать на машину голосования, в момент массового гнева парламентские игрушки — как пустая яичная скорлупа.
Ситуация резко осложняется тем, что отдают-то народную собственность преступникам. И экономический уклад, который при этом возникнет, совершенно особый — это вовсе не производительный капитализм. А значит, грядет столкновение, небывалое по уровню насилия. Оно не сравнимо с 1917 г., когда буржуазия была больна духом и в массе своей сама считала старое распределение собственности несправедливым. Новая буржуазия, получившая свои капиталы в результате грабежа, срощенная с радикальными революционными силами и не имеющая ограничивающей капитализм протестантской этики, по уголовной привычке будет склоняться к решению социальных конфликтов путем террора.
Рэкет и диктат перекупщиков на Черемушкинском рынке — вот генетическая матрица, на которой растет дикое мясо нашего капитализма. И вина за то, что выбран даже тип капитализма, который не благоустраивает, а разрушает страну, лежит целиком на политическом режиме. В СССР имелись все возможости не просто создать структуры здорового производительного капитализма, но сделать это без болезненной культурной ломки, с весьма небольшим и быстро преодолимым спадом производства. Эти возможности были отвергнуты и не используются сегодня, видимо, исходя из сугубо политических соображений. Знать, щадящая реформа плоха тем, что страна не была бы разрушена.
Ведь каков логический конец того пути, на котором народ осознает себя обманутым и ограбленным? В лучшем случае — изменение курса режима с использованием законных средств волеизъявления и давления. Но если создаваемые уже «демократические» паравоенные организации спровоцируют насилие, будет почти неизбежным скатывание к новому большевизму, быстрая организация трудящихся и запуск маховика братоубийства. Так почему сегодня Гайдар и Чубайс не просто реализуют свой разрушительный проект, но делают это демонстративно, сознательно провоцируют ярость, улыбаются, когда им говорят невыносимые для уважающего себя политика вещи? Ведь они не могут не знать (есть же у них толковые люди), что даже 5% сплотившегося и готового бороться населения победить нельзя — их подавление вызовет цепную реакцию, ведущую к гражданской войне. Что за этим стоит?
Некоторые считают, что Гайдар и Чубайс — люди с аппаратным мышлением, да к тому же люди молодые, прожившие благополучно и вне общей советской реальности. Они просто не понимают, какого зверя будят, слушаются экспертов МВФ и выполняют утвержденный «наверху» (т.е. где-то «сбоку») проект. Дай Бог, чтобы это было так. Мне лично в это мало верится. Люди умнее, чем кажутся. Не отмахнулись бы они в этом случае от замечаний Гехта или Челнокова. И слишком много других симптомов того, что весь проект в том и состоит, чтобы запустить в России всесокрушающий маховик войны. Разжечь этнические и религиозные трения и конфликты, сцепить их с конфликтами социальными, обезумить людей голодом и насилием — и пожар становится необратимым, выгорает весь «человеческий материал». Об Ирландии и Ливане написаны сотни диссертаций, да и Югославия дала опыт. 150 млн. «совков» должны перегрызть друг другу глотки сами. И исчезнет последняя основанная на традиционных ценностях христианская цивилизация. А если смотреть чуть дальше — исчезнет само христианство, останется от него кое-какой сектантский маскарад. И мысль эта мне, человеку неверующему, невыносима.
А собственность — это так, детонатор и плата тем, кто взялся быть поджигателем.
Вспоминая мифы перестройки: рыночная экономика
Как и всякая революция, перестройка средствами идеологического воздействия опорочила в общественном сознании образ прошлого (как обычно, многократно преувеличив его дефекты) и пообещала взамен обеспечить народу благоденствие. Радикальная интеллигенция приложила огромные усилия, чтобы эта идея «овладела массами», и она добилась своего. И при этом сразу же проявилась родовая болезнь русской интеллигенции — в своих экономических воззрениях она опять гипертрофирует роль распределения в ущерб производству.
Социологи в 1989 г. установили: на вопрос «Что убедит людей в том, что намечаются реальные положительные сдвиги?» 73,9% респондентов из числа интеллигенции ответили: «Прилавки, полные продуктов». В этом есть что-то мистическое. Ведь это значит, что для них важен даже не продукт потребления, а образ этого продукта, фетиш, пусть недоступный — ясно, что наличие продуктов на прилавках вовсе не означает его наличия на обеденном столе. Они на это соглашались — пусть человек реально не сможет купить продукты, важно, чтобы они были в свободной продаже. Здесь проявился тот религиозный смысл понятия свободы, который мотивировал интеллигенцию в перестройке.
Точно так же, каждый понимал, что и при «социализме» можно было моментально наполнить прилавки продуктами, просто повысив цены (причем сравнительно немного, без разрушительной «либерализации») — ведь ломились от изобилия рынки, да и появившиеся уже коммерческие магазины. Но повысить цены не позволяла «система», и это препятствие решили удалить.
С.Л.Франк в своей «Этике нигилизма» говорит о корнях революционизма интеллигенции и его связи с «распределительным» мировоззрением: «Так как счастье обеспечивается материальными благами, то это есть проблема распределения. Стоит отнять эти блага у несправедливо владеющего ими меньшинства и навсегда лишить его возможности овладевать ими, чтобы обеспечить человеческое благополучие». Потому-то вторым по значению критерием достижения целей перестройки 64,4% интеллигентов назвали «Лишение начальства его привилегий».
Фетишизация рынка (важного механизма, но механизма распределения) началась с 1988 года, но уже и раньше состоялась атака на саму идею жизнеобеспечения как единой производительно-распределительной системы. За 1988-92 годы было подорвано воспроизводство основных фондов промышленности. Сейчас страна «проедает» остатки инфраструктуры, созданной «тоталитарным» режимом.
Каков же был тот магический аргумент, который убедил интеллигенцию в необходимости не реформировать, а сломать экономическую систему, на которой было основано все жизнеобеспечение страны? Ведь не шуточное же дело было предложено. Аргументом была экономическая неэффективность плановой системы. Но сам этот аргумент был сформулирован как заклинание. Многомиллионный слой интеллигенции, привыкшей логично и рационально мыслить в своей профессиональной сфере, поразительным образом принял на веру, как некое божественное откровение, разрушительную идею, воплощение которой в жизнь очевидно потрясало весь образ жизни огромной страны. Никто даже не спросил, по какому критерию оцениваем эту эффективность (в мыслях-то было «полные прилавки»). А ведь основания для сомнений были, их даже никто и не скрывал. Более того, невозможно предположить, что архитекторы перестройки и их интеллектуалы-экономисты выдвигали этот тезис искренне — они реальность знали достаточно хорошо. Вот их самые грубые подтасовки:
1. Как стандарт сравнения экономики СССР были взяты развитые капстраны — очень небольшая группа, в которой проживает лишь 13% человечества. Этот выбор абсолютно ничем не обоснован ни исторически, ни логически — кроме того, что СССР, отказываясь «влиться в эту цивилизацию», добился с Западом военного паритета (что действительно достойно изумления).
2. За 400 лет капстраны сформировали главную производительную силу своей экономики — «индустриального человека» с особой мотивацией и экономическим поведением (даже с особой физиологией, в частности, суточными биоциклами). СССР прошел первичный этап массовой индустриализации одно-два поколения назад и такой рабочей силой еще не обладает. По этому ресурсу сравнение просто некорректно, а эффективность — это результат, соотнесенный с ресурсами.
3. В ХХ веке, особенно сейчас, состояние экономики во многом определяется использованием новых технологий. СССР был лишен (а Россия будет лишена несмотря ни на какой антикоммунизм) доступа к продукту мощного совокупного научно-технического потенциала капиталистического мира. Собственная же наука могла обеспечить хорошими технологиями лишь немногие ключевые отрасли. По этому ресурсу сравнение некорректно.
4. Страны «первого мира» получили для своего развития огромный стартовый капитал из колоний. На эти деньги было создано «работающее» до сих пор национальное богатство (дороги, мосты, здания, финансовый капитал и т.д.). СССР не имел таких источников, Россия не эксплуатировала, а инвестировала национальные окраины. Различие в накопленном за века богатстве не отражается в статистике, и мы просто не имеем о нем представления. Только долго пожив за границей, оцениваешь величину разрыва на всех уровнях техносферы. Действующий фонд жилищ и зданий Западной Европы создан за 5 веков. Практически вся территория Германии покрыта канализационной сетью. А когда немецкая компания зажаривает свинью, для ее разделки используется два десятка разных ножей, пилок и щипцов. Чтобы прийти к этому от нашего «топора да долота», нам надо еще долго-долго вкладывать средства вопреки убогому критерию «эффективности». Форсированное преодоление этого разрыва отвлекало от «наполнения прилавков» очень большие ресурсы.
5. За последние 50 лет развитие протекает нелинейно. Сравнивать экономические системы, находящиеся на разных стадиях своего жизненного цикла, неправомерно. СССР в 70-80-е годы вошел примерно в ту фазу индустриализации, которую Запад прошел в 30-е годы с тяжелейшим структурным кризисом. Напротив, в 50-60-е годы никому и в голову не приходило говорить о неэффективности плановой экономики. В те годы виднейшие экономисты США писали, что рыночная экономика, конечно, менее эффективна, чем плановая, но это — та плата, которую Запад должен платить за свободу.
6. Рыночная экономика существует в форме единой, неразрывно связанной системы «первый мир — третий мир». Т.н. развитые страны представляют собой лишь витрину, небольшую видимую часть айсберга этой системы. Эта часть потребляет около 80 процентов ресурсов и производит около 80% вредных отходов. Массивная часть («третий мир») поставляет минеральные, энергетические и человеческие ресурсы и принимает отходы. В Школе управления им. Кеннеди Гарвардского университета, где так долго сидел Явлинский, на дверях семинара по глобальным проблемам я видел плакатик: «Помните, что один гражданин США вносит в создание «парникового эффекта» такой же вклад, как 1450 граждан Индии».
Отработав экономические и политические рычаги (внешний долг, подготовка «демократической» элиты, коррупция, «Буря в пустыне»), первый мир создал эффективную систему сброса в третий мир не только отходов и вредных производств, но и собственной нестабильности и кризисов. Латинская Америка при весьма высоком уровне развития и образования погружена за 80-е годы в тяжелейший кризис при постоянном росте производства и извлечения природных ресурсов. Некоторым дают выйти из кризиса лишь из политических соображений (Чили — ради борьбы с идеями социализма, Мексике — как соседу США, «буферной зоне»). Механизмы создания «контролируемого кризиса» и извлечения ресурсов прекрасно известны команде Гайдара. Эти механизмы внедряют в России сознательно.
Если представить себе, что развитые капстраны внезапно оказались отрезанными от третьего мира, от потока его ресурсов (т.е. попали бы в положение СССР), то само понятие эффективности их экономики потеряло бы смысл — она испытала бы коллапс, после которого ввела бы жесткую систему планирования. Малейшие попытки хоть небольшой части третьего мира контролировать поток ресурсов вызывают панику на биржах и мобилизацию всех средств давления (война в Ираке, лишенная всякого идеологического прикрытия, это показала с полной очевидностью).
CCCР доступа к дешевым ресурсам третьего мира (в том числе экологическим) был лишен. Никто к этому пирогу нашу экономику и не допустит, хотя моральных тормозов режим теперь не имеет. Таким образом, обещая создать «такую же» рыночную экономику, реформаторы заранее предполагают превратить в «собственный» третий мир регионы проживания нерусских народов и большинство русских областей. Отсюда — «дрейф в Азию» Татарстана и даже Карелии. Эти надежды в лучшем случае безумны.
Тезис о неэффективности советской экономики по критерию «полные прилавки» (уровень потребления) очевидно несостоятелен, если его прилагать ко всей системе «первый мир — третий мир», а не к ее витрине. В среднем уровень потребления (или шире, уровень жизни) всех людей — участников производственной цепочки капстран (включая добывающих олово боливийских индейцев или собирающих компьютеры филиппинских девочек), был гораздо ниже, чем в СССР. Две трети населения России ожидает бедность, о которой они и не подозревали — и которой никогда не знала общинная Россия.
7. Вплоть до перестройки Россия (СССР) жила, по выражению Менделеева, «бытом военного времени» — лучшие ресурсы направляла на военные нужды. Как бы мы ни оценивали сегодня эту политику, она не была абсурдной и имела под собой исторические основания. Ее надо принять как факт. Та часть хозяйства, которая работала на оборону, не подчинялась критериям экономической эффективности (а по своим критериям она была весьма эффективной). По оценкам экспертов, нормальной экономикой, не подчиненной целям обороны, было лишь около 20% народного хозяйства СССР. Запад же, при его уровне индустриализации и доступе к ресурсам, подчинял внеэкономическим критериям не более 20% хозяйства. Таким образом, «на прилавки» работала лишь 1/5 нашей экономики — против 4/5 всей экономики капиталистического мира. Сравнивать надо именно эти две системы. Прикиньте в уме эффективность! Да и обеспечить военный паритет на современном уровне убогая и неэффективная экономика не смогла бы. Пусть подумает наш интеллигент, что означает создать и наладить крупномасштабное серийное производство такого товара, как МИГ-29.
Интеллигенция легко восприняла фальшивые критерии эффективности, легко согласилась разрушить составляющие лучшую часть национального достояния системы военно-промышленного комплекса, она согласилась отказаться от «уравниловки», не подумав, что это означает для огромной части населения в наших реальных условиях (тем более при спаде производства). Взлелеянный сусловской идеологической машиной журналист А.Бовин пишет: «Мы так натерпелись от уравниловки, от фактического поощрения лентяев и бракоделов, что хуже того, что было, уже ничего не будет, не может быть» («Иного не дано»). Как же высоко ценит себя Бовин, если считает, что и он «натерпелся» от уравниловки. И насколько же бедным воображением он обладает, если уверен, что хуже, чем мы жили лет десять назад, в принципе жить невозможно.
Интеллигенция легко согласилась на демонтаж всех тех «нецивилизованных» (т.е. отсутствующих на Западе) систем жизнеобеспечения, которые позволяли при весьма небольшом еще национальном богатстве создать всем гражданам достойный уровень жизни. Интеллигенция, шумно радуясь «освобождению мышления», с поразительной покорностью подчинилась гипнозу самых примитивных идеологических заклинаний, например, призыву перейти к «нормальной» экономике. И никто не спросил: каковы критерии «нормального»? Что же «нормального» в экономике, при которой все склады в России затоварены лекарствами, а дети в больницах умирают от недостатка простейших препаратов? Что нормального в том, что резко сократилось потребление молочных продуктов даже детьми — а молоко и сметана сливаются в канавы? Ведь это «нормально» лишь в рамках очень специфической, отнюдь не общей системы ценностей, явно противоречащей здравому смыслу. Можно было бы как-то объяснить это затмение интеллигенции, если бы в ее среде циркулировало хотя бы мифическое оправдание: мол, на пути к рынку мы должны пройти через этап полного абсурда. Но такого объяснения не дали ни Гайдар, ни Попов — а своего ума у интеллигенции уже нет. Чтобы люди не задумывались, наши демократы просто обрушили на них поток дезинформации.
Вот важнейший миф перестройки: «Необходимо ликвидировать плановую систему и приватизировать промышленность, ибо государство не может содержать убыточные предприятия, из-за которых у нас уже огромный дефицит бюджета». Реальность же такова: за весь 1990 г. убытки нерентабельных промышленных предприятий СССР составили всего 2,5 млрд. руб! В I полугодии 1991 г. в промышленности, строительстве, транспорте и коммунальном хозяйстве СССР убытки составили 5,5 млрд. руб. А дефицит бюджета в 1991 г. составил около 1000 млрд. руб. Есть у наших идеологов совесть? И есть у их паствы разум?
На что же надеялась интеллигенция, приняв на веру миф о столь вопиющем убожестве народного хозяйства СССР, что единственным выходом было признано не его реформирование, а тотальное разрушение? Ведь самый заядлый романтик смутно все же подозревает, что какая-то система производства существовать должна, без этого не проживешь. И было воспринято, опять таки как сугубо религиозная вера, убеждение, будто стоит сломать эти ненавистные структуры плановой экономики, и на расчищенном месте сама собой возникнет рыночная экономика англо-саксонского типа. Надо только разрешить! И интеллигенция посчитала, что достаточно «продавить» через Верховные советы законы о частной собственности, и в России возникнут если не США, то уж Англия как минимум. Здесь с наибольшей силой проявилось мышление интеллигенции как больной гибрид самого вульгарного марксизма и обрывков западных идей с религиозными утопическими воззрениями. Для интеллигенции в перестройке как будто не существовало неясных фундаментальных вопросов, никакой возможности даже поставить их на обсуждение не было.
В 1990 г. был я на Западе и пригласили меня на совещание экономистов, изучающих наши реформы. Обсуждался Закон о кооперативах — с дотошностью, которой нам видеть не приходилось. Никто не сомневался в том, что закон был направлен исключительно на подрыв «тоталитарной экономики» и был сугубо политической акцией. Ликвидация монополии внешней торговли при несопоставимости внутренних и мировых цен однозначно вела к массовому вывозу ресурсов и товаров. Если цена тонны солярки в стране 5 долларов, а мировая 500 долл., то отдать ее своим колхозникам — просто святотатство. Когда я заикнулся о некомпетентности наших экономистов, меня подняли на смех. И сегодня я спрашиваю г-на Бунича, Шаталина и компанию: вы знали, что разрушаете экономику страны? Если не знали — порвите свои дипломы и выбросьте в отхожее место. Не порвут и не выбросят, ибо — знали.
Но интеллигенция, «плоть от плоти» народа — как она могла ради фантома согласиться с уничтожением величайших и абсолютных, реальных национальных ценностей? Ликвидирована наука, которую Россия строила 300 лет, кандидаты наук стоят у метро, пытаясь продать один (!) пакет кефира и все еще веря, что это и есть «нормальная» экономика. Разрушена метеослужба, которую Россия строила 200 лет и без которой она будет нести многомиллиардные убытки. Нет денег на запуски метеоракет, а нувориши куражатся, откупают межконтинентальную баллистическую ракету, чтобы послать приветствие Ельцина г-ну Бушу. Им так «ндравится». А интеллигенция аплодирует этой пошлости.
Из всего сказанного вовсе не следует, что экономика СССР была устроена хорошо или что надо вернуться к прежней системе. Это и невозможно, и не нужно. Сами принципы планирования на определенном этапе сложности и масштабов экономики исчерпали себя и превратились в тормоз. Полностью огосударствленная система стала склоняться к гигантомании и неразумным проектам. Многие функции частные и кооперативные структуры в принципе выполняют гораздо лучше, чем государственные. Устранение разнообразия вообще — путь к смерти системы. Перемены были необходимы, однако вовсе не потому, что рыночная экономика англо-саксонского типа заведомо эффективнее. Мы могли и должны были реформировать экономику на собственном фундаменте, а не взрывать его. Когда-то историки определят, из каких соображений номенклатурно-мафиозный альянс решил этот фундамент взорвать. Но уже сегодня мы знаем, что это не удалось бы сделать без пособничества интеллигенции, которая использовала все средства для помрачения общественного сознания. Сегодня мы еще можем переломить ход событий и даже использовать разрушения и травмы для обновления страны. Но если кровавое колесо покатится по России, нам придется вновь пережить и 1919 год, и Сталина. И уже приготовлен второй, после «суверенизации», таран, открывающий дорогу этому колесу — приватизация российской земли. Расчет верен и точен.
Иное — дано
В России — сложнейшей многонациональной стране — идет небывалый по претензии социально-инженерный проект, попытка вместить эту страну в структуры либеральной экономики. Говорится даже о «возвращении в цивилизацию», о своеобразных «родах наоборот» родившегося в кровавых травмах и признанного уродливым ребенка. Он уже расчленен и приготовлен к этой невиданной операции, да и «мамаша-цивилизация» пришла в ужас.
Этот проект, взлелеянный демократической интеллигенцией, по глубине несопоставим с революцией 1917 года — тогда он был оттеснен и «переварен» в ходе строительства социализма. Сейчас же речь идет о смене цивилизации. Любая экономическая модель исходит из определенного видения мира и человека, уходит корнями в религиозные основания. «Естественное право» рыночной экономики базируется на утверждении эгоизма, якобы изначально присущего свободному индивидууму, для которого жизнь — арена борьбы за существование. «Рынок» — метафора, и главное в ней не продажа вещей, как врут наши идеологи, а свободная продажа себя, своей рабочей силы.
Становление рыночной экономики в христианском мире стало возможным лишь благодаря отходу от евангельского представления о человеке в результате Реформации, разрушению средневековой картины мироздания в ходе научной революции и освоению научной рациональности как способа мышления. Личность освободилась от оков этики религиозного братства. Макс Вебер пишет: «Чем больше космос современного капиталистического хозяйства следовал своим имманентным закономерностям, тем невозможнее оказывалась какая бы то ни было мыслимая связь с этикой религиозного братства. И она становилась все более невозможной, чем рациональнее и тем самым безличнее становился мир капиталистического хозяйства».
Очевидно, что эволюция этики и мышления воспитанных в православии и исламе народов России, в том числе за последние 75 лет, была иной. И политический режим поставил утопическую задачу: внедрить в России англо-саксонский капитализм, не имея для этого культурной базы, путем искусственного создания «капиталистов» и «рыночных отношений». То есть, исходя из самых вульгарных представлений о базисе и надстройке, порожденных механистическим мышлением марксизма XIX в. Но здоровый капитализм создали не жаждушие наживы капиталисты, а аскетичные и трудолюбивые пуритане. Сначала было Слово!
«Для того, чтобы мог произойти соответствующий специфике капитализма «отбор» в сфере жизненного уклада, чтобы определенный вид поведения и представлений одержал победу над другими, он должен был возникнуть как некое мироощущение, носителями которого являлись группы людей», — пишет М.Вебер, опровергая «наивные представления исторического материализма о возникновении подобных «идей» в качестве «отражения» или «надстройки» экономических отношений». И объясняет, почему на юге США «капиталистический дух был несравненно менее развит, несмотря на то, что именно эти колонии были основаны крупными капиталистами из деловых соображений, тогда как поселения в Новой Англии были созданы проповедниками и graduates [выпускниками университетов] вместе с представителями мелкой буржуазии, ремесленниками и йоменами, движимыми религиозными мотивами».
Что же мы слышим в Москве? От Попова — что путь к рынку лежит через легализацию теневиков и мафии. От Гайдара в парламенте — что «основным механизмом создания рыночной экономики является спекуляция». Но это — заведомая неправда. Спекуляция — элемент капитализма, но подчиненный, допустимый лишь как придаток капитализму производительному. Наши же либералы видят в нем основу, причем явно подавляющую производство. И тем самым, кстати, лишают почвы тех честных предпринимателей-евреев, которые, быстро осваивая финансовую и торговую сферы, могли бы действительно стать важным элементом здоровой рыночной экономики. Вебер много места уделяет внутренней связи и различиям протестантизма и иудаизма в их совместном влиянии на формирование капитализма: «Еврейство находилось в сфере политически или спекулятивно ориентированного «авантюристического» капитализма: его этос был, если попытаться охарактеризовать его, этосом капиталистических париев; пуританизм же был носителем этоса рационального буржуазного предпринимательства и рациональной организации труда. И из иудейской этики он взял лишь то, что соответствовало его направленности».
Посмотрим на Восток. В Японии, а затем и в ряде других стран возник мощный капитализм совсем иного типа — не через разрушение традиционного общества, а через мобилизацию его культурных ресурсов. Модернизация велась государством, с ясной целью. Кто же стал здесь основой сословия предпринимателей — спекулянты, воры? Ни в коем случае. И в Японии были призваны социальные группы, обладающие наиболее жестким этическим кодексом и солидарностью. Учиться в Европу на «капиталистов» император Японии послал самураев и ремесленников, а потом государство вручило им собственность (даже ограбив крестьян), но не на кутежи, а как национальное достояние, которое они должны были использовать ради могущества и процветания Японии. Национальный договор был ими выполнен, и государство помогало.
Вся концепция реформы, выбранная правительством Гайдара, порочна в самой своей основе и ни к какому образу жизни привести не может. Неважно, из злого умысла или из-за непонимания, но эта реформа стала средством разрушения России. И Верховный совет, одобривший эту реформу в принципе, взял на себя большой грех, хотя и цепляется к Гайдару по мелочам — просит то пенсионерам подкинуть на бедность, то учителям. Суть-то не меняется, а она не в экономике, не в тупой дилемме «капитализм — социализм», а в том, что лежит под всем этим — в мировоззрении и даже мироощущении, в вопросе: быть ли России?
Хорошо, если бы сам режим осознал пагубность курса и стал его менять, это обошлось бы обществу дешевле всего. Но ведь Ельцин предупредил, что диалога с оппозицией вести не будет, а будет только с теми, кто «конструктивно помогает реформам». То есть, с Поповым, с Вольским, с уважаемым Роем Медведевым. Действительно, они — не оппозиция, хотя и могут иметь с режимом политические разногласия. Но главное уже — не политика, а более глубокий выбор. Ведь наши «социалисты» просят только, чтобы Россию ломали не так больно, а свет в окошке для них все равно — «рынок и демократия». Оппозиция — Н.Павлов, который в принципе отметает эти пустые идеологемы и зовет перейти на язык базовых жизненных понятий — хлеб и тепло, рождение и смерть. И с ним, со мной, с большинством жителей страны диалога не будет.
Конечно, оппозиция еще бьется в тисках истмата, она не имеет готовых штампов, как Гайдар с его ваучерами и «кривыми Филлипса», не имеет еще своего языка. Но она его обретает, и мы видим умных и честных людей, способных осветить наше состояние под всеми основными углами зрения. Я просто не верю, что интеллигент-демократ, мысленно оценивая качество выступлений Астафьева или Исакова, искренне отдаст предпочтение Бурбулису или Чубайсу. Отказ от диалога — еще один удар по стране.
Но обойдемся пока монологом. Когда С.Ковалев оправдывает Гайдара тем, что нет альтернативных программ, это производит тяжелое впечатление. Это просто приговор убожеству западничества. Программа — вообще вещь третьестепенная, когда речь идет о пути цивилизации. А этот путь может быть только альтернативным, собственным. И именно сегодня Россия имеет возможность этот путь определить, ибо со всей остротой предстал перед нами исторический опыт Запада, Юго-Востока Азии, да и СССР с его важнейшим для человечества экспериментом. Мы видим трагический тупик западного индустриализма (включая его марксистскую ветвь) — и огромный потенциал, гибкость и богатство оттенков традиционализма. Каковы же уроки, критерии выбора пути? Ведь мы — на распутье, и обратно дороги нет. Не делать выбор нельзя.
Запад показал значение технологии и рациональной организации труда и распределения. А Восток показал, что рациональность эта — не «западная», а определяется глубинной культурой людей. Японская фирма по структуре отношений похожа на средневековый клан, и бесполезно пытаться внедрить эту структуру в штате Пенсильвания — там действует протестантская этика. Оба типа рациональны в своем месте и могут быть перенесены в иные культуры только как анклавы. Мутации местных культур под влиянием такого переноса не происходит, хотя есть взаимное обучение и адаптация. Что же еще показал опыт? Что единообразие уклада, структурное обеднение, попытка все спланировать, как это произошло в СССР, лишают систему гибкости и при некотором уровне сложности блокируют развитие. И еще показал опыт, что существует тип производств, которые обладают небывалой способностью адаптироваться к социокультурным условиям. Это — малые предприятия.
«Как же, как же, — закивают либералы, — малый бизнес, мы это учитываем». Изучив вопрос по литературе и в течение года воочию (в Испании), я утверждаю, что речь идет совершенно о другом, и понимания сути наши либералы не обнаруживают. Это все равно, что мечтать о фермерских хозяйствах и ссылаться на А.В.Чаянова, который говорил о крестьянском дворе (а это вещи из двух разных цивилизаций).
Малые предприятия — совершенно особый тип производственных структур. Независимо от характера собственности, на которой основано малое предприятие, его сущность не отражается в категориях политэкономии. Поэтому малые предприятия как социально-экономический уклад эффективно функционирует как в либеральной рыночной экономике США, так и в традиционных обществах Японии и Юго-Восточной Азии, на католическом юге Италии и Испании, в странах «третьего мира». Дело в том, что в малой фирме предприниматель не отделен от работников слоем управляющих, а вступает с ними в тесные личные отношения, которые регулируются культурными нормами, а не рынком. Здесь нет простой купли-продажи рабочей силы (тем более, что рабочие обычно — знакомые или родственники), нет «войны всех против всех», а возникают солидарные структуры. Рабочие не бастуют, но и хозяин — не хищный эксплуататор, а в трудное время рабочего не уволит. Мы видим поворот к постиндустриальной общине.
Немного фактов. 99,4% предприятий Западной Европы, предоставляющие 60% всех рабочих мест, имеют менее 50 занятых. Этот сектор растет: в 1960 г. в обрабатывающей промышленности Англии 64% фирм относились к числу малых, в то время как в 1980 г. — 97%. То же мы видим в США, особенно в сфере «высоких технологий». В чем же дело? Оказалось, что в условиях динамичного развития технологии крупные предприятия в принципе не могут успешно работать без толстой «подстилки» малых предприятий. Они активно вовлекают в оборот «дремлющие» материальные и трудовые ресурсы и за счет этого резко снижают капиталовложения на создание рабочего места (в 10 и более раз по сравнению с рабочим местом «нормального» промышленного предприятия) и текущие расходы. Огромное множество станков и станочков, часто самых современных, установлено во всем мире в квартирах, сараях, подвалах. Поэтому именно малые предприятия, а не строительство крупного завода — механизм оживления переживающих депрессию или застой регионов. При этом опыт даже таких стран, как Англия, показывает, что оживление экономики бедствующих районов через развитие малых фирм происходит за счет внутренних ресурсов региона, без привлечения средств извне.
Важнейшая особенность малых предприятий — их способность поглощать и отпускать большое количество рабочей силы: предприятие с 5 работниками может легко расширить штат до 20 человек и так же легко сократить его до нормы. В стабильной ситуации на Западе малые фирмы создают 90-95% новых рабочих мест. В случае же резких колебаний на рынке рабочей силы (например, ликвидации крупного завода) малые предприятия служат «губкой», всасывающей избыточную рабочую силу, смягчающей социальные потрясения. Считается, что ни одно демократическое общество не может устоять при уровне безработицы 10% активного населения. В Испании же безработица достигает 17%. Но ее экономика и социальный порядок устойчивы потому, что на деле большинство безработных заняты на малых предприятиях (пусть и через «теневые» контракты). Они — главный механизм предотвращения массовой безработицы.
Создание широкой системы малых предприятий позволило Испании быстро преодолеть тяжелый структурный кризис и перейти к быстрому развитию и росту благосостояния. Так были сняты острые социальные противоречия, возникающие при отказе от патерналистской политики государства и конверсии тяжелой промышленности. Без больших капиталовложений малые предприятия предотвратили обеднение и маргинализацию крупных масс людей. Одновременно они приобщили к предпринимательству значительную часть населения (51% предпринимателей в Испании — бывшие рабочие), что стабилизировало демократию, лишив экстремистов социальной базы. Малые предприятия оживили «дремлющие» ресурсы и быстро насытили рынок вполне современными товарами технического назначения и широкого потребления.
Благодаря своей мобильности и тесной связи с культурным контекстом каждого региона малые предприятия обеспечили резкое ускорение диффузии новых технологий в Испании, особенно в местности с традиционной культурой и «крестьянским» мышлением. Это произошло без болезненной ломки культурных стереотипов и массовой миграции населения в города. Второе поколение предпринимателей, уже с высшим образованием, выводит этот процесс на новый уровень — не только освоения, но и создания современных технологий. Испания быстро входит в группу технически развитых стран с очень скромными затратами на собственные НИОКР. То же было и в Японии, и в Корее.
Сейчас во многих странах возникают уже не изолированные малые предприятия, выносящие на рынок свою продукцию, а системы, в которых процесс производства расчленяется на фазы. Создается сеть местных рынков с тонким разделением труда, что позволяет участвовать в производстве всем жителям района. Возникает кооперативный эффект между производством и повседневной жизнью людей, появляется особое сотрудничество, что сильно снижает себестоимость. Час-другой может поработать и старик, и подросток. Координация осуществляются через взаимное доверие и комбинацию факторов рынка с социальными санкциями, принятыми в поселке или городке. Близость отдельных малых предприятий позволяет достичь преимуществ крупного предприятия без потери гибкости. К изумлению экономистов, такие комплексы в Италии стали теснить крупные корпорации в самых передовых отраслях.
Малые предприятия — очень мобильная система. Именно здесь идут «эксперименты», на которых учатся крупные фирмы. Тому много причин: малая величина ущерба при неудаче нововведения; большое число автономных фирм и возможность учиться на ошибках и удачах новаторов; отсутствие бюрократии — совмещение центра принятия решений с уровнем исполнения и т.д. Малые предприятия стали главным механизмом «выращивания», тренировки и отбора предпринимателей, что особенно важно в странах с традиционной культурой, перед которыми стоит задача нетравмирующего формирования сообщества предпринимателей как особого социального слоя и особой профессии. Но хотя малые предприятия в зрелом возрасте обладают большой способностью к адаптации, их смертность в «младенческом возрасте» высока. Общепринято, что здоровые малые предприятия возникают с помощью государства. Нельзя обойтись разрешением их создавать — при отсутствии государственной поддержки они будут вынуждены искать и найдут ее у криминальных структур (как было у нас с кооперативами). Сложилось много систем поддержки малых предприятий, инкубаторов для их выращивания.
В СССР и России следовало начинать реформу не с разрушения и приватизации действующих заводов, а с создания «генераторов» малых предприятий — с увеличения разнообразия производственной системы. Инверсия этапов реформы вызвана политическими интересами, и экономика дорого расплачивается за это. Ради создания класса «частных собственников» им позволили разворовать национальных ресурсов на десятки миллиардов долларов, огромные средства «закачали» в коммерческие банки и биржи — и что мы имеем? Если бы эти средства отдали в честные руки — не юнцов, торгующих всякой дрянью, а в руки рабочих и инженеров, бывших офицеров и прапорщиков, если бы им помогли создать в городах и селах свое дело по производству кирпича, обуви, мебели, мы уже сегодня были бы изобильной страной. Не сжимало бы сердце от нестерпимого стыда, когда хлыщ на экране рассуждает о «проблеме выживания стариков». На нас бы не шел вал преступности — последнего прибежища безработной молодежи. И президент России не ездил бы по миру с протянутой рукой.
Все это знали наши экономисты-«консультанты», их выбор был сознательным. Не им я говорю все это, а тем, кто придет после них и еще очень многое сможет поправить. Надо только мыслить в понятиях хлеб и тепло, рождение и смерть — и учиться на опыте всего человечества.
Граждане судьи!
Президент Ельцин, превысив полномочия, взял на себя функции судебной власти и, нарушив не только Конституцию и законы, но и свои собственные указы и клятвы, запретил КПСС и РКП. Со странным политическим садизмом он объявил об этом 7 ноября, в день праздника, который дорог и коммунистам, и большинству народа. Историки и психоаналитики отметят этот факт.
Юристы разберут правовую сторону дела, я скажу по сути. Она в том, что президент из сиюминутных групповых интересов запретил массовую политическую организацию. Не имея для этого ни фактических, ни логических оснований, он в своем указе грубо исказил реальность и пошел на исторический подлог, который общество должно будет тяжело переболеть. В чем этот подлог?
И Указ, и вся идеологическая кампания в его поддержку имели целью создать в сознании народа образ врага, навешивая на компартию вину за все реальные и преувеличенные беды и страдания народа в этом столетии. Указ читается так, будто речь идет о запрещении ВКП(б) — компартии 30-х годов, представленной как сталинский монстр. Под прикрытием этого образа была разогнана совершенно иная партия, партия конца 1991 г. Сводить счеты через несколько поколений, а по сути, через несколько эпох — прием в политике не просто недопустимый, но преступный, и обходится он обществу очень дорого. А нынешним власть имущим и в плане личной вины вряд ли стоит копаться в прошлом.
В двадцатом веке время спрессовано. В конце 91 года партия была не только совершенно иной, чем даже во времена Хрущева или Брежнева, она была иной чем в 1988 году, в момент партконференции. Как организация, она отошла от власти и в декларациях, и на деле, и психологически — а РКП вообще возникла после отмены 6 статьи. Компартия демонтировала свою часть власти не просто без борьбы — подавляющее большинство коммунистов испытали при этом огромное душевное облегчение (хотя, быть может, народ скоро и поставит им это в вину). И если какая-то часть номенклатуры продолжает возню в коридорах власти, то это как раз те, кто партию разлагал и первым ее покинул. Партия, отходящая от власти, стала для них обузой.
Я утверждаю, что к ноябрю 1991 года КПСС и РКП, после выхода из них значительной части номенклатуры, перестала иметь какие бы то ни было властные полномочия и стала оппозиционной политической партией. Именно такую партию, и именно поэтому запретил президент Ельцин. Имелся, конечно, и другой, классический мотив: экспроприировать чужую собственность легче под крик «Грабь награбленное!»
Поделиться книгой: