Помоги проекту - поделись книгой:
Я ее при подсчетах включаю в «Хромую судьбу» и считаю две эти повести за одну.
Кроме того, я включаю в число «повестей» нашу пьесу и НЕ включаю никакие сценарии. Получается 27 шт.
Лучше всего писалось тогда, когда мы были ЕЩЕ молоды и полны идей, но УЖЕ достаточно опытны и набили руку. Война с цензурой, нападки властей — это все, конечно, играло свою роль, но очень трудно однозначно сказать: положительную или отрицательную. Субъективно это было, разумеется, мучительно и дьявольски болезненно. Но объективно это делало нас более изощренными и заставляло работать буквально на износ (что для писателя — полезно). С другой стороны, из-за этого проклятого давления мы многого не написали, что хотелось бы написать, и, наоборот, писали то, без чего можно было бы спокойно обойтись. Так в свое время не был «правильно» написан роман о человеке, жизнь которого двигалась по замкнутому кругу, но зато был написан, скажем, «Малыш», который мы спокойно могли бы не писать вообще. Впрочем, все это чертовски субъективно (многие и многие читатели, я знаю, со мной не согласятся). Теперь, с высоты опыта я могу утверждать только одну (довольно банальную) истину: нужна искра божия и трудоспособность, а все остальное вторично и третично.
Таких — нет. Есть книги, к которым я сегодня вполне равнодушен. Есть даже книги, которые я не люблю («Страна багровых туч», например). Но уж так, чтобы «ее не было», — нет, таких не держим. Хотя книг, «которые я сегодня не стал бы даже начинать», — сколько угодно! Но это не потому, что они так уж плохи, а просто потому, что всему свое время: странно сегодня вдохновляться, скажем, идеей о межзвездном «Летучем Голландце», набитом кибернетическими устройствами, отлавливающими образцы инопланетной фауны. Хотя в свое время эта идея смотрелась очень даже недурно.
Настоящих санкций (как к Солженицыну, Войновичу, Галичу) к нам не применяли никогда. Наши книги не считались антисоветскими, они классифицировались всего лишь как «упаднические». В самое тяжелое время (1970–1980 гг.) нас почти не печатали. Вышли несколько повестей в журналах и ни одной новой книги. Это и был, пожалуй, максимум санкций. Писать мы продолжали, потому что считали это своим долгом, потому что не хотели, чтобы о нас эта мелкая сволочь говорила: «Все, заткнулись, струсили, перестали бренчать».
Прообраза «Современных сказок» не существует — это некое обобщение-иносказание. А доставалось нам больше всего за те вещи, которые (без нашего ведома) попадали за границу и там публиковались. В первую очередь это «Сказка о Тройке» и «Гадкие лебеди».
Со всей присущей мне скромностью не могу не напомнить о Булгакове, Солженицыне, Искандере, Бакланове, Трифонове, Окуджаве… Господи, да разве всех их перечислишь, кого породил именно и только СССР! Воистину нет в этом мире такого великого зла, которое не порождало бы великого блага.
«Трудно быть богом» мы продолжать никогда не намеревались. А вот «Сказку» (точнее — «Понедельник») — неоднократно. В дневниках сохранилось несколько упоминаний о таких возможных продолжениях, причем последнее упоминание — уже в новейшие времена, после начала перестройки. Однако руки так и не дошли.
Роман в соавторстве с Вайнерами действительно планировался. Это была история про «ловца душ» — странного человечка, который бродит по областному городку России в самом начале 80-х и скупает у советских граждан души. АБС должны были писать начало — так сказать, «Преступление» — до момента задержания «ловца» нашей доблестной милицией, а Вайнеры брались сочинить «Наказание» — как современная юриспруденция пытается осудить и наказать по сути — Дьявола. Дело не пошло, но многие из заготовок к этому роману АБС позже использовали в «Отягощенных злом».
Мы уже в конце 60-х недолюбливали свои ранние вещи и в особенности — «Страну багровых туч». Наверное, мы плохие родители.
Что касается «хронологии», то я и сейчас полагаю, что триста (и даже двести) лет — это ОЧЕНЬ большой срок для человечества. И хотя сам человек за это время изменится незначительно (а может быть, и вовсе не изменится), но человечество станет существенно другим. Сравните Россию (и тем более — Америку) времен Павла Первого с сегодняшней Россией (а тем более — Америкой). Различия видны невооруженным глазом. Впрочем и определенное сходство — увы! — тоже.
Мы всегда писали тот мир, в котором нам хотелось бы жить, и населяли его нашими знакомыми. В этом смысле мы НИЧЕГО не выдумывали. Еще в начале 60-х нам казалось, что Мир Полудня достижим, хотя бы теоретически. Потом мы поняли, что дело плохо: в окружающей нас реальности нет никакой почвы, из которой могли бы появиться хотя бы ростки этого мира. И в дальнейшем МЫ использовали Мир Полудня просто как удобный и уже готовый антураж, на фоне которого развивались интересующие нас идеи-события. Светлого и чистого в наших вещах (в лучших наших вещах) ровно столько, сколько его в реальном мире. Поэтому читатель-эскапист, ищущий в книге способ уйти от реальности (а таких — великое множество), разочаровался в поздних Стругацких. Но никогда у нас не возникало даже тени желания «написать светлое-чистое — такое, чего нет в жизни, но можно создать в книге». По-моему, не для того книги пишутся, чтобы уводить читателя в иллюзорные миры. По-моему, книга только тогда по-настоящему хороша, когда жестко сцеплена с реальностью и не содержит внутри себя ничего, кроме правды.
АБС добились успеха потому, что сильнее многих были недовольны существовавшим тогда положением в фантастике и лучше многих понимали, как из этого положения надо выходить. Сегодня же полным-полно хорошей фантастики, нет никакого кризиса, не видно никакого «нового пути» и нет никакой нужды в этом новом пути. Поэтому сегодня АБС, скорее всего, вообще не стали бы писателями, а остались бы прилежными читателями-энтузиастами. АНС стал бы, скорее всего, астрономом, а БНС — физиком — этим бы все и кончилось.
Наверное. Жалею же я сейчас (изредка), что не остался астрономом. Такое было замечательное время! Интересная работа, славные люди вокруг, молодость, солнце… Полдень 22-й век.
Нет, конечно. Ни «Малыша», ни «Повести о дружбе…», ни «Парня из преисподней» мы бы — в более благоприятной обстановке находясь — писать бы не стали. Но вообще таких, «проходных», повестей у нас было немного, да и те писались «от души», а не корысти ради, все-таки.
Наверное, некоторые из книг, действительно, устарели. Но не «Град обреченный», например, и не «Второе нашествие марсиан». И не «Хромая судьба»… и еще добрый десяток названий. Эти еще «поработают». Лет тридцать.
В каких единицах прикажете измерять эту «степень прогиба»? Знаю, что приходилось вырабатывать некую систему принципов и строго следовать ей. Например: «Вычеркивать можете все, что вам угодно, но вставлять — ни-ни». Вставлять автор должен сам — руководствуясь чутьем своим, вкусом и мерой допустимого унижения. Это — очень субъективно и вообще зависит от множества обстоятельств, в том числе от настроения.
Приходилось внимательнейше следить за «чертой подлости», пересекать которую нельзя было ни в каком случае. Это опять же было очень субъективно и индивидуально. Грубо (очень грубо) говоря: вставить в «Полдень, 22-й век» золотую статую Ленина было еще можно, а статую Хрущева — уже нельзя.
Увы! Ни я, ни АН (насколько я знаю) никогда не слыхали об О. Н. Бадере. Это совпадение столь же замечательно, сколь и случайно. Впрочем, можно, наверное, найти совпадения и не менее удивительные. Например, республика Соан (из «Трудно быть богом»), которая не имеет и никогда не имела ничего общего с СОАН (Сибирское отделение Академии наук). Или, скажем, взятое нами исключительно по соображениям благозвучия имя Нава («Улитка на склоне»), которое означает, как мы узнали несколько лет спустя, «утопленница», «русалка». Или наш Александр Привалов из «Понедельника» — двойной тезка прорезавшегося совсем недавно журналиста-известинца. Наверное, есть совпадения и покруче — я называю наугад, что первое в голову приходит.
АБС встречались с японцами неоднократно — как правило с писателями, издателями и переводчиками. БН — реже, АН — гораздо чаше (вдобавок он еще в 1946 году в качестве военного переводчика участвовал в допросах японских военных преступников, в порядке подготовки Токийского военного трибунала — восточного аналога Нюрнбергского процесса). Но, разумеется, все наши знания были поверхностными и, скорее, даже теоретическими — даже у АН, хотя он и был специалистом по японскому языку и литературе. Так что, наверное, Вы правы и наши японцы вполне «полупрозрачны» — хотя, честно говоря, я очень неплохо представляю себе, например, Кэнси из «Града обреченного»: для меня он — личность ничуть не в меньшей степени, нежели Изя или, скажем, Андрей, — пусть у них обоих есть совершенно конкретные прототипы, а у Кэнси — нет.
По-моему, я уже отвечал здесь на похожий вопрос. И писал, что наиболее симпатичны нам те герои, которые более всего нам удались (по нашему мнению). Банев нам симпатичен, Горбовский, молодой Максим Каммерер, старик Сикорски, Феликс Сорокин… А вот к Саше Привалову мы всегда были равнодушны. Увы. Не получился он у нас.
Во всех (почти) наших произведениях присутствует автобиографический элемент. Иногда его очень много («За миллиард лет», например, «Хромая судьба» или «Поиск предназначения»), иногда — две-три черточки, взятые из реальности.
Да, мы любили Горбовского. Прототипом его (в значительной степени) был очень нам симпатичный человек, да и сам герой полнился симпатичным. А вообще-то любимцем автора может быть совсем не обязательно симпатяга. Мы, например, любили нашего Банева, и не потому, что это был такой уж хороший и приятный человек, а потому, скорее, что он у нас «получился».
Вы правы, наверное. Что-то общее у них есть. Хотя авторы и думать не думали об этом. Аполлон создавался как герой скорее комический и сатирический — мещанин, обыватель, филистер. А Феликс Сорокин был у нас задуман как фигура трагическая, неординарная… Я понимаю, откуда их сходство! Оба они — жертвы своего времени. Только Аполлон уже смирился — не осталось у него ничего, кроме его марочушечек, а Феликс еще барахтается — у него есть Синяя папка, последняя линия его обороны. Но на самом деле их обоих уже расплющил век-волкодав… Спасибо за точное наблюдение!
Как Вам сказать… Мы взяли Ивана Жилина, разумеется, из Толстого. Но не имели в виду ничего специального. Просто нам понравилось звучание этого имени.
Г. А. — настоящий Учитель, как мы его себе представляли. Герой — да, идеальный — вряд ли… По-моему, он у нас получился вполне «реальный». Да и писали мы его, разумеется, вовсе не с себя. «С себя» написаны — Феликс Сорокин, Андрей Воронин, Дмитрий Малянов…
Это «стилистика, подкрепляющая образ». Во всяком случае, по замыслу авторов.
Холодное отношение БНа к ранним вещам АБС вовсе не распространяется на героев ранних произведений. Я и Быкова люблю, и Юрковского, и, конечно же, Жилина! Отличный мужик. С удовольствием бы с ним познакомился.
Вы знаете, это, представьте себе, чистейшее совпадение! Ну нравилось авторам почему-то это звукосочетание! И каждый раз вылетало у них вне всякой связи с предыдущими употреблениями. Так что никакого разумного-рационального-логичного объяснения этому наблюдательному факту я предложить не способен.
«Только одного» выбрать трудно и даже невозможно. А главное, зачем? Вы, наверное, просто хотите узнать, кто из наших героев мне наиболее симпатичен. Но это все равно, что спрашивать многодетного папаню, кого он больше любит — Валерика или Эдика. Или, может быть, Сонечку?
Поделиться книгой: