Помоги проекту - поделись книгой:
В какой-то степени. Я — обычно — стараюсь своими силами «проложить себе путь в будущее». Когда же сил моих не хватает, «предаю себя в руки Судьбы».
Слабая моя сторона — склонность к ленивому ничегонеделанию. Сильная — умение, как правило, эту слабость преодолевать.
Литераторы ВСЕГДА были «болезненно самолюбивы». Более того, все без исключения творческие люди болезненно самолюбивы. Это их, так сказать, модус вивенди. И я тоже болезненно самолюбив. Просто стараюсь не давать себе воли.
Не знаю. Боюсь, я в принципе не мог бы оказаться на месте Носова. Это совсем не мое место. Я вовсе не считаю, что милосердие превыше всего. Я вообще человек довольно равнодушный к людям. «Я не друг человечества, я — враг его врагов» — это про меня.
У меня нет серьезных претензий к своей жизни. Я не совершал никаких фатальных ошибок и не нес «противоестественных» потерь. В этом смысле менять что-либо в своей жизни было бы как раз «противоестественно» (хотя, может быть, и желательно). Что же касается «услышать о себе»… Боже, до какой степени мне это безразлично!
Пожалуй. Но ведь надоест.
Наверное. Впрочем, it depends.
Наверняка! Но — не в одиночку: обязательно с друзьями и близкими.
Интересно же!
«Поколение поклонников» — нет. А вот то обстоятельство, что я сам на старости лет вынужден буду месяцами читать, читать и читать книги не потому, что мне это нравится, а потому, что обязан это делать — как член нескольких литературных жюри и как редактор журнала, — вот это предугадать удалось на диво! Как в воду глядели!
Регулярно смотрю новости, как правило — все (РТР, НТВ и даже Доренко, которого не люблю). Регулярно смотрю боевики, изредка — серьезное кино. Выписываю и регулярно читаю «Известия», «Невское время», «Московские новости», «Общую газету». Радио не слушаю совсем — в доме нет ни радиоточки, ни радиоприемника. (И зря: говорят, что радио сейчас гораздо более информативно и интересно, нежели ТВ.)
Мне теперь редко приходится что-нибудь перечитывать — я только читаю. Я имею честь быть членом пяти разных жюри литературных премий, так что мне «по долгу службы» приходится все время читать массу книжек, которых при других обстоятельствах я бы и в руки не взял. Кроме того, как руководитель семинара, я обязан читать по двадцать-тридцать рукописей в год. Так что вот взялся недавно перечитывать (между прочим, спровоцированный одним из вопросов здесь, в этом интервью) «Завтрак для чемпионов» моего любимого Воннегута, но не успел даже настоящего кайфа словить, как уже подоспела новая порция обязаловки. А в прежние времена среди любимых для перечитывания были неизменно: Ивлин Во, Дюма-пер (только трилогия!), Гашек, Булгаков («Театральный роман»), Алексей Толстой (в изданиях до 30-го года, только!), тот же Воннегут… Всех не перечислишь.
Это — чисто личное, и никого не должно интересовать. Могу Вас, впрочем, заверить, что ничего трагического или хотя бы общественно-значимого в причинах возникновения этого принципа нет.
Обычные мои хобби — книги и филателия. А летом, да, рыбалка и еще — грибная охота.
Нет, конечно. Классику перерасти невозможно, на то она и классика. Просто с годами сам процесс слушания музыки стал мне почему-то не интересен. Для сравнения: процесс чтения книг мне интересен по-прежнему, но когда-то я предпочитал беллетристику, а с некоторых пор вот — явно предпочитаю «фактическую литературу». Интересы смещаются.
Это — возрастное. То же самое я наблюдаю и у своих друзей-сверстников. Начинаешь с некоторым пренебрежением относится к любой выдумке (fiction). Почему это происходит — вопрос к психологам. Может быть, потому, что выдумка всегда ярче, увлекательней, фантастичнее реальной жизни? Это несоответствие раздражает.
И был. И есть. И, я надеюсь, будет до самой смерти. И не один.
Совершенно как все — под елкой, над закуской, среди ближайших друзей и рядом с телевизором.
Господи, да как и всем — вкусную еду и хорошую выпивку. К счастью, сейчас это не проблема — были бы наличные.
Да. Я встречал всегда Новый год с друзьями, а АН — в кругу семьи.
Как все. Собираю ближайших друзей, выпиваем, закусываем, провозглашаем тосты, спорим о политике и литературе. В подарок (по моей специальной просьбе) мне обычно дарят бумагу для принтера и почтовые конверты. Иногда — какую-нибудь рубашку. В общем, все как у людей.
Да, и очень много, иногда до полутора пачек вдень. Я бросил курить в 81-м, АН курил до конца.
Поделитесь бесполезным опытом: как Вы бросили курить?
Станислав Соловинский. Харьков, Украина — 06.09.02
Вы ошибаетесь: этот опыт отнюдь не бесполезен! Так вот: есть только один, единственный, действительно эффективный способ бросить курить: заполучить в свое распоряжение какую-нибудь тяжелую болезнь, лучше смертельно опасную (туберкулез, инфаркт, что-нибудь, не дай бог, ракообразное). Желание курить как рукой снимает! Хотя и это условие является, все-таки, только необходимым, но никак недостаточным. (Знавал я и таких инфарктников, которые, едва вставши с койки, тут же рвались в туалет — закурить от души.) Есть люди, способные бросить это занятие, поняв, что оно вредно не только для них, но и идя близких-любимых. Моя жена, например. Держится уже три года (тьфу-тьфу, чтоб не сглазить). Подавляющее же большинство волевых, идейных и принципиальных «бросальщиков», по-моему, могут только повторять вслед за бессмертным Марком Твеном: «Нет ничего проще, чем просить курить — я сам это делал десятки раз!»
Когда-то я мечтал иметь «проходимец» — не лендровер, разумеется, да тогда и не было лендроверов, а обыкновенную «Ниву» пли хотя бы ГАЗ-51 (если не путаю номенклатуры). Но ГАЗ-проходимец в те времена частным лицам иметь не разрешалось, а когда «Нивы» выпустили, наконец, в продажу, выяснилось, что они мне совсем не по карману. Со временем, впрочем, жажда «прорываться» а ля «трофи» поугасла, а кроме того выяснилось, что самая проходимая из доступных нам машин — это «запорожец»: ее всегда можно, в крайнем случае, вынести на руках. А последние годы (лет 10 уже) меня вполне удовлетворяет ВАЗ-43, и никаких других амбиций у меня нет.
В Москве я не был с 1991 года и ничего сейчас о ней не знаю. Что же касается Питера… Я не уверен, что такое понятие, как «характер города», имеет право на существование. Все-таки город — не человек, и даже не существо, он, скорее, явление природы. А какой характер у моря? У заливного луга? У горы? Море — бурное, луг — тихий, гора — мрачная? Ну тогда Питер: холодный; высокомерный; сдержанный; трезвый и всегда сам по себе.
Мой дом. И не только в СПб, но и в России, на Земле и вообще во Вселенной.
Я никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не отвечаю на эти вопросы. Причин тому много, я назову только одну: еще в незапамятные времена было нами замечено, что стоит только хоть кому-нибудь, хоть что-нибудь, пусть даже вскользь рассказать о текущей работе, — все: работа идет насмарку, и проект гибнет, даже толком не начавшись. «Никогда не говори: делаю, — всегда говори только: сделал». Отличное правило. Всячески рекомендую.
Сегодня у меня не «день писателя», а «день читателя». Кучи книг и рукописей по всем столам и подоконникам. И все надо прочитать в ближайшее время, потому что я — член жюри нескольких литературных премий, член приемной комиссии Союза писателей СПб и еще главный редактор журнала «Полдень, XXI век». Вот и читаю как проклятый. Днем и ночью.
Представления не имею. Ежемесячно даю по два-три интервью. Довольно регулярно выступаю по радио. Может быть, Вы просто читаете «не те» газеты и журналы?
Я не совсем понял вопрос, но заведомо не существовало никаких приоритетов АН перед БН (или наоборот), о чем бы ни шла речь. За редкими исключениями: разумеется, когда речь шла, скажем, о какой-то японской специфике, известное преимущество имел АН, а когда речь шла, например, о математике, то — БН. В остальном же никаких преимуществ ни у одного из нас не было.
Споров было очень много. Вся работа была — сплошной спор. А вот никакого «распределения ролей» не было совсем. АН считался у нас специалистом по армии и по оружию, я — по математике и японской поэзии. В остальном — все поровну.
Все объясняется очень просто. Я был обладателем прекрасного томика «Японская поэзия» — владел им с середины 50-х и очень любил читать и перечитывать. АН же был, действительно, довольно равнодушен к поэзии вообще и к японской поэзии в частности. Так что в нашем тандеме поэзией ведал, как правило, БН — цитировал, предлагал эпиграфы, сочинял. Хотя бывали, разумеется, и исключения, причем не такие уж и редкие.
Не знаю. По-моему, эта разница просто не играла никакой роли. Для восьмилетнего карапуза шестнадцатилетний брат — царь и бог, но для 23-летнего парня тридцатилетний братан уже просто друг — любимый, уважаемый, высокочтимый, но, все-таки, не более, чем друг.
Поделиться книгой: