Помоги проекту - поделись книгой:
В девятом классе нам задали на дом сочинение на свободную тему. И я придумал свой первый рассказ. Он назывался «Виско». (Не от «виски», конечно, а от слова «viscosity» — вязкость, липкость.) Виско — это было человекообразное чудовище, искусственным образом созданное (вылепленное) в тайной лаборатории в джунглях Амазонки. Деталей не помню. Помню только, что в конце концов измученное экспериментами чудовище убивает своего создателя и разрушает лабораторию. (Явная аллюзия на «Остров д-ра Моро».) К сожалению, до новейших времен рассказ этот (написанный тушью и снабженный соответствующей иллюстрацией) не дожил: где-то в середине 50-х я сжег его в печке в приступе законного самоуничижения. А за сочинение на свободную тему получил, помнится, пятерку и изумленный взгляд учительницы литературы.
Нет. Наши друзья относились к нашим писаниям сочувственно и, в общем, одобрительно. В этом нам безусловно повезло.
Семьи относились к нашей работе с пониманием, а потом и с уважением. И на работе не слишком тормозили — всегда давали, при необходимости, отпуска за свой счет. Так что проблем такого рода у нас не было никогда.
Я уже, помнится, отвечал на этот вопрос. Коротко: «литература» получалась у меня лучше, чем «наука». Наслаждение, получаемое от РЕЗУЛЬТАТА труда, я предпочел удовольствию, получаемому от ПРОЦЕССА труда. (В скобках замечу, что наслаждение от процесса труда частенько свидетельствует о «графомании» трудящегося. Тоже ничего хорошего.) Впрочем, я никогда не бросал науки совсем. Просто занимался ею как любитель, а не как профессионал. (Вплоть до конца 80-х, когда понял, что отстал безнадежно и вообще — ничего серьезного уже сделать не успеваю.)
Я много раз об этом писал, в том числе и здесь. Коротко: мы оба любили фантастику читать, а читать в те времена (середина 50-х) было совершенно нечего. Вот мы и решили писать сами.
Изначально — не очень. Но о законных отпусках тут же пришлось забыть. А уже в начале 60-х АНС бросил работу, а я выпросил у начальства разрешение брать время от времени отпуск за свой счет. Впрочем, в это время я занимался теорией только для собственного удовольствия, а зарплату получал как инженер-эксплуатационник по счетно-аналитическим машинам.
Это случилось фактически после выхода первой нашей книжки («Страна багровых туч») — в 1959 году.
В памяти моей сохранился только один разговор (с моей будущей женой), когда я впервые ясно сформулировал (в том числе и для себя) свою заветную мечту: ну, не роман, не повесть — хотя бы рассказик маленький опубликовать! — и это было бы счастье. Думаю, разговор этот относится к году 54-му. А что было раньше, не помню. Но ведь было же! И разговоры с АН, и бескорыстно-старательные переводы Брэдбери и Джекобса, и первые попытки написать что-нибудь свое… Ничего не помню.
Спасибо за поздравления.
До сих пор АБС получили только одну госпремию — третью премию Министерства образования, за роман «Страна багровых туч» в 1959 году.
Да, это бывало довольно обидно читать. Но гораздо важнее было то, что любые неблагоприятные отзывы (даже такие вот дурацкие) оказывали, как правило, тормозящее воздействие на издательские процессы.
Стихи для своих текстов писали мы оба. Я — чаще, АНС — реже. Я вообще считался «специалистом по поэзии», АНС стихи скорее не любил. Я же в молодости баловался стихами активно, предпочитая романтические или неприличные песенки для пения под гитару. Тогда ведь (конец 40-х, начало 50-х) не было ни Высоцкого, ни Окуджавы, ни Кима — приходилось сочинять самим.
Ну, во-первых, АНС был как-никак кадровым офицером, прослужил в армии больше десяти лет и знал этот мир не понаслышке. А во-вторых, мы оба с детства «инфантильные милитаристы» и всегда интересовались всем, что имеет отношение к армии, к оружию, к современной войне вообще. Между прочим, перед войной и сразу после военное воспитание подростка (через посредство агитации, пропаганды, игр, игрушек, книжек о военном деле) было поставлено очень здорово, и это сыграло в нашем взрослении определенную роль. Впоследствии мы оба, конечно, стали антимилитаристами и даже пацифистами (БНС — в большей степени, АНС — в меньшей), но интерес к батальной прозе, военному кино, к войне вообще сохранился. Я же говорю: «инфантильный милитаризм»
Вы совершенно правы. Конец 50-х и начало 60-х (Первая Оттепель) было, действительно, светлым и особенным временем. Мое поколение (поколение шестидесятников) было исполнено надежд и оптимизма, мы все думали, что страшные годы зажима и несвободы остались позади, и теперь с каждым годом будет становиться все лучше, легче и светлей. Люди, крепко битые, или просто умные, понимали, конечно, что так не бывает, что номенклатура не отдаст власти и никогда не допустит свободы слова и мысли. И конечно, они были правы. Начиная с 1966 года началось завинчивание гаек, а после чешских событий ВСЕМ стало ясно, что Оттепель кончилась безвозвратно.
Никакого у нас специфического отношения к рослым людям не было, тем более, что оба мы — выше среднего роста, а АН так и новее был за 185. Просто герои наши бывают и «большие», и «маленькие», но большие, наверное, скорее бросаются в глаза?
Этот справочник выпущен был маленьким тиражом и вообще был практически ДСП. Впрочем, фанаты во все времена ухитрялись как-то выяснять адреса наши и телефоны и время от времени ставили нас перед выбором: быть откровенно невежливым и не тратить уйму времени на бессмысленную чепуху. Чем старше (и опытнее) мы становились, тем однозначнее становился наш выбор.
Много раз бывали в Комарово и в Репино. По разу — в Гаграх и в Голицыне В Гаграх писали «Улитку», в Голицыне — «Сказку о Тройке». В Комарове и Репино писали много чего: «Обитаемый остров», «Отягощенные злом», «Пикник на обочине» и т. д. и т. п.
Ну, это совсем не авторское дело — писать аннотации к собственным произведениям. Помню, в прежние (советские) времена издатели имели такое вот дурацкое обыкновение: требовать от автора автоаннотации. Господи, какая это была мука! Но никуда не денешься — писали. Матерились, скрежетали зубами, отплевывались, но писали. Три четверти, наверное, аннотаций к книгам того времени написаны авторами. Но сейчас-то зачем мне мучиться? И не подумаю.
Главным преимуществом члена союза перед прочими смертными была возможность не ходить ни на какую службу. В те времена государство пристально следило за своими гражданами, и милиция с удовольствием и энергично отлавливала «тунеядцев» — людей без определенного места службы. Наличие членского билета решало эту проблему радикально — разочарованный мент, повертев в пальцах заветную книжечку, уходил не солоно хлебавши восвояси. Кроме того, член союза имел право получать путевки в дома творчества (раз в год — даже бесплатно), а также брать денежные ссуды в Литфонде (иногда — даже безвозвратные). Ну и, разумеется, членство давало СТАТУС. Не знаю, как сейчас, а в те времена слово ПИСАТЕЛЬ звучало гордо. Что бы там ни сочинял ядовитый Даниил Хармс.
Рабочий дневник мы начали вести (систематически) с марта 1965 года. Оказалось очень удобно заносить туда возникающие по ходу дела соображения, расписывать там планы, вообще писать черновые тексты (когда неясно, чем кончится эпизод, и хочется сначала проиграть его «в карандаше», а уж потом заносить на машинку). Туда же систематически заносились ежедневные итоги («Утром сделано 7 стр… вечером сделано 2 стр…» и т. д.) Последняя запись («Б. уезжает») относится к 19.01.91, а 18.01.91 записано: «Писали письма. Снова обсуждается „Операция ВИРУС“…» Это была наша последняя встреча, последний приезд БНа в Москву.
АН вел довольно регулярно. Я — несколько раз начинал и — бросал, терпения не хватало. Только это были дневники не «для потомков» — обыкновенные деловые записи (с кем встречались, какие переговоры вели, на каких собраниях сидели) — и не более того.
Никакого хобби такого рода у нас не было. Рисовать — любили оба (АН — получше, БН — похуже), но исключительно баловства ради. Никаких практических целей при этом не преследовалось. И стишки писали оба (БН — чаще, АН — реже), в том числе и для того, чтобы вставить в текст, над которым в данный момент шла работа. В школьные годы АН с удовольствием иллюстрировал свои любимые книжки («Арктанию» Гребнева, «Войну миров» Уэллса), но никогда и в мыслях не имел заняться иллюстрированием профессионально.
На самом деле ВААП забирал 70–80 процентов наших заграничных гонораров, а остальное выдавал в виде так называемых сертификатов — условных денег, на которые можно было по вполне умеренным ценам покупать товары в специальных магазинах «Березка».
Я живу (всю свою жизнь) в Петербурге (Ленинграде). Гулять не люблю. Хотя в молодости любил: любимый маршрут был — по набережной, мимо здания Военно-медицинской академии, через Литейный мост, снова по набережной до Троицкого (Кировского) моста, и обратно — мимо Дома Политкаторжан, до Сампсониевского (Свободы) моста, по Финляндскому проспекту (самому короткому проспекту Питера) и — домой.
Большое спасибо. За теплые слова спасибо и за приглашение тоже. Когда-то я очень любил путешествия «на относительно далекие расстояния». Любимый отпуск у меня был: сесть в автомобиль (в три автомобиля — у нас была целая компания) и пуститься по Большому кругу: Эстония, Латвия, Литва, Белоруссия и обратно — через Псковщину — домой. Примерно три тысячи кэмэ. Приятно вспомнить. Теперь времена путешествий миновали и, видимо, навсегда. Так что спасибо за приглашение, но — нет. Не поеду на озеро Бодензее. Буду сидеть дома, а если уж и поеду, то — на пару недель на финский хутор какой-нибудь близ Падасйоки. Тоже, между прочим, недурно, как выяснилось.
Описанное в романе местечко на Даугаве совершенно реально существует. Это была наша любимая стоянка на пути из Ленинграда и Литву. Да и просто так мы там тоже иногда останавливались и стояли по несколько дней. Но — должен Вас огорчить — никакой лестницы и, уж конечно, никакого дома там не было — все это я придумал специально для романа. Там было совершенно пусто на несколько километров влево и вправо, только на противоположном берегу виднелся в отдалении какой-то хуторок. Именно полной приватностью и безлюдностью было особенно хорошо это местечко. Хотя неподалеку в сосновом лесу мы нашли старинный фундамент какого-то дома, я думаю, времен еще буржуазной Латвии. Фундамент густо зарос одичавшей малиной, и над ним летали огромные махаоны неописуемой красоты.
Я, видимо, выразился недостаточно ясно: «мы» (о которых идет речь) — это компания моих старинных друзей, с которыми я, начиная с 82-го года идо года 93-го, каждое лето, на двух-трех автомобилях объезжал Прибалтику по круговому маршруту — иногда с заездом в Калининград, иногда без, иногда с заездом в Краславу, а иногда и без такого заезда. АНС с нами не ездил никогда. Во-первых, он был принципиальным противником автопробегов, а во-вторых, у него была своя компания, и компании наши не пересекались.
А на стоянку нашу мы обычно попадали так: сворачивали налево с шоссе Ленинград—Даугавпилс, пилили километров 20–30 (уже не помню точно) по асфальту и, не доезжая нескольких десятков метров до знака «Краслава», сворачивали направо, на грунтовую дорогу. Проезжали мимо какого-то производственного вида строения (всегда безлюдного), въезжали в сосновый лес и ползли по лесной дороге 3–4 километра, пока не попадали на другую грунтовую дорогу, идущую параллельно Даугаве. По этой дороге направо еще метров 100 (мимо развалин дома, заросшего малинником и какими-то роскошными желтыми цветами на высоких стеблях) — и вот мы на маленькой полянке над обрывом к Даугаве. Это — правый берег (если смотреть по течению). Место замечательное: малина, земляника, грибы, вот только рыбная ловля (как, впрочем, и обычно бывает на реках) неважная.
Нет, это все — самый сугубый реализм! В конце 50-х (или в начале 60-х?) в ряде крупных городов СССР (в Москве и Ленинграде — точно) был введен прокат легковых автомобилей. Каждый человек, имеющий права, мог вступить в договорные отношения с соответствующим «пунктом проката» и взять автомобиль на несколько дней или даже недель в свое исключительное пользование. Платить надо было как за время проката (сколько-то рублей в день), так и за намотанный километраж. Цен я уже совсем не помню, но они были вполне умеренные — заметно дешевле такси и вполне доступны для четырех-пяти младших научных сотрудников, которые брали машину в складчину. Просуществовал прокат вплоть до 1965-го года, а может быть даже — до 66-го. Потом его закрыли — якобы из-за нерентабельности, но главным образом, я думаю, потому, что сняли Хрущева: прокат был сугубо его затеей. Хорошее было время — Первая (Хрущевская) Оттепель! Мы были тогда молодые, крепкие, здоровые и объездили на прокатных «москвичах» пол европейского СССР: Прибалтика, Крым, Карелия, Украина, Белоруссия, Калининградская область — все было «наше»!
Я начинал с «запорожца-мыльницы» в 1976 году, потом несколько раз приобретал ВАЗы — была у меня и «двойка», и «одиннадцатая», и «четверка». Машиной мечты был у меня вездеход типа «козел», но в мое время частному лицу такую машину иметь было не положено, а на «Ниву» денег никогда не хватало. Теперь возможности открылись, но время вездеходов миновало (для меня) безвозвратно. А что касается АНа, то он был противником автотранспорта — по причинам взаимной их (АН и автотранспорта) неприязни. «Были прен-цен-денты».
Путешествовал немного. Путевой дневник (или что-то вроде) как правило вел. Публиковать не намерен, но куски из него уже неоднократно использовал в своих и наших общих повестях.
Было время — я много и азартно играл в преферанс и очень часто раскладывал разнообразные пасьянсы (между прочим, имея, в частности, целью получить вероятность сходимости — хотя бы эмпирически). Но все это было очень давно. Сейчас вот попробовал разложить «могилу Наполеона», и выяснилось, что я забыл, как это делается. Наверное, и в преферанс бы я сейчас сыграть не сумел. Так что на Ваши вопросы я толком ответить не способен. В шахматы я тоже игрывал когда-то и даже имел, как сейчас помню, четвертую категорию. А сейчас беру в руки доску разве что для того, чтобы разобрать очередную партию Гарри Кимовича с очередным суперкомпьютером… Все эти мои увлечения остались в прошлом и, видимо, навсегда.
Поделиться книгой: