Помоги проекту - поделись книгой:
У меня об этой самой астрометрической практике сохранились самые теплые воспоминания: ясная сентябрьская ночь, любимая девушка рядом, хронометр-тринадцатибойщик, метод Цингера… Отрывочные, неясные, но явно милые воспоминания — абсолютно ничего общего с «великим кодированием».
Мне приходилось пользоваться этим методом, когда я (вместе с женой, лет 25 назад) исследовал большие статистические массивы галактик, обладающих сверхактивным ядром. Никаких особенных открытий сделать нам тогда не удалось, но метод я освоил.
Любовь к астрономии привил мне мой старший брат, который увлекался этой наукой, еще будучи школьником, — сам делал подзорные трубы и телескопы, наблюдал переменные звезды, рисовал Луну (и меня заставлял этим же заниматься). Вообще-то я хотел стать физиком и заниматься строением ядра, но на физфак меня не взяли, и пришлось идти на матмех, на отделение астрономии. Потом я около десяти лет работал в Пулковской обсерватории, занимался звездной динамикой, считал на счетно-аналитических машинах и одновременно писал с братом романы. До 1965 года. И лишь затем ушел на вольные хлеба. Два эти занятия (астрономия и писательство) мне не помогали, но и (почти) не мешали друг другу. И о тех временах я вспоминаю с большим удовольствием.
Астрономией — увы! — перестал заниматься (даже для собственного удовольствия) лет 10 назад. Не хватает ни времени, ни азарта. Ибо ясно уже, что ничего серьезного сделать не успеть, да и отстал я сильно от мирового уровня.
«Трудностей при выборе» не было у меня никогда. Времени хватало и на то, и на другое. Более того, переход от одной работы к другой шел во благо. Воистину: лучший отдых — перемена рода деятельности.
Насколько я помню, это был сплошной телячий восторг — песни, пляски, карнавалы и сатурналии. Наша компания в Пулкове сочинила целый фильм о спутнике — рисованный, с музыкой и стихами, записанными на лабораторный магнитофон МАГ-8 (кажется). Ночами работали, сгорая в пламени энтузиазма. Это было — счастье и ощущение прорыва в будущее.
В послесловии — ошибка. Я НЕ БЫЛ программистом. Я был инженером-эксплуатационником по счетно-вычислительным машинам. Программированием же я занялся много лет спустя, уже в новейшие времена, в начале 80-х, и программист я самопальный, типичный юзер-чайник и профессионалом-программистом никогда не работал — только для собственного удовольствия.
В это время я работал инженером-эксплуатационником по счетно-аналитическим машинам. Боюсь, сейчас мало кто даже слышал этот термин и совсем не способен представить себе эти гигантские (2500x1500x1500) гробы, с грохотом и лязгом исполняющие роль электрических арифмометров, причем один был специально для сложения-вычитания — табулятор, а другой — только для умножения — мультипляйер. Это было высокое наслаждение: учить табулятор умножать и делить!
Электронная же знакомая машина была у меня тогда только одна — «Минск-22», оперативная память что-то вроде 96 байт (именно БАЙТ, и никаких вам килобайтов), внешняя память — на магнитной ленте и т. д., не помню уже ничего. Помню только, что самое ужасное на ней было — это компиляция и сборка, из-за непрерывных сбоев магнитной ленты.
ЕС-1020 — тоже знакомая мне дама, но с ней я дела практически не имел — уволился вчистую.
Надо Вам признаться, большую часть своей жизни я провел именно «в социуме, где принято вне работы говорить преимущественно о работе». Мой социум — это Люди Понедельника, для которых самое интересное в жизни — их работа, а потому интереснее всего им говорить именно о ней, о любимой. Собственно, две темы превалировали во всех наших беседах: работа и устройство нашего мира. О бабах, водке и футболе мы, разумеется, тоже говорили, но значительно реже.
Я называю этих наших героев «людьми понедельника», имея в виду, что девиз их жизни: «Понедельник начинается в субботу». То есть, главное в их жизни — любимый, свободный, творческий труд.
Да, я провел один сезон в археологической экспедиции в Таджикистане, недалеко от Пенджикента. Это было в 1957 (кажется) году. Кроме того, один из моих близких друзей был профессиональным археологом и много рассказывал мне о своей работе. Приходилось мне работать и в экспедиции по поиску места для Большого телескопа (Северный Кавказ, 1960 год). Эта экспедиция, конечно, но многом отличалась от археологической, но и общего с ней тоже имела много. По крайней мере, ситуации типа «ночь, палатка, волки воют…» — имели место и там, и там.
Да. Имелся в виду 1956 (или 7-й?) год — когда БН работал в Пенджикентской археологической экспедиции.
История с «узбеком» (на самом деле — с таджиком) довольно подробно описана в «Поиске предназначения». Только в реальности все было гораздо менее драматично и более смешно.
Должность у меня была — «препаратор». Главная обязанность: мыть и сортировать добытые на раскопе черепки.
Нет, мы копали не Пенджикент, а именно «замок Апиды» — официальное название. Не помню уже, почему он так назывался, но помню, что имела место по этому поводу некая красивая легенда.
История с «гундой» почти в точности повторяет действительные события, имевшие место летом 1956 года на раскопе древней крепости Кала-и-Муг в Таджикистане. Я сам энтомолог-любитель, но об этой «гунде» выяснить так ничего и не сумел, хотя и рылся в разных справочниках и приставал к профессионалам (еще в те далекие времена). Так что «тайна сия велика есть»!
К сожалению, у меня не сохранился «самиздат» с этой замечательной серией. (Я в свое время отдал эти тексты почитать своему приятелю, а у него ГБ устроило обыск и все конфисковало.) И почти все истории из этой серии я уже забыл. Кто их автор, я не знаю и никогда не знал (и узнавать, между прочим, не пытался: это был бы дурной тон). Привез их из Новосибирска, из Академгородка, но от кого там получил, не помню тоже — как-никак тридцать лет прошло… Замечательный у нас с Вами разговор получился, прямо-таки: 75-й годик, Большой Дом, следователь и диссидент ведут задушевную беседу…
Глиняный кувшин 11-го века отнюдь не есть такая уж редкость ценность. На раскопах они встречаются очень часто (как правило, правда, битые), и в музеи попадают лишь самые замечательные и характерные. У нас в доме такой тоже был, и тоже стоял (с вечно сухими цветами) в комнате сынишки, и тоже был, в конце концов, раскокан — при очередной уборке.
Чистая случайность. В библиотеке отца с незапамятных времен лежал роман «Прощай, оружие». Я пытался его читать — не пошло. Л тут кто-то из знакомых дал полистать сборник «Пятая колонна и 25 рассказов» — я полистал и заболел Хемингуэем на всю оставшуюся жизнь.
По своему личному опыту могу свидетельствовать, что самым сильным является детское (и вообще первое) впечатление от прочитанной книги. Видимо, это явление чисто психологическое и каким-то образом связано с понятием импритинга. Например, самыми любимыми моими переводами Марка Твена, Дюма и Лондона до сих пор остаются те, что прочитаны были еще в школе. Хотя сейчас я зачастую обнаруживаю массу чисто переводческих ляпов (теперь мне уже очевидных), но вспоминаю и цитирую все-таки именно эти «детские» любимые варианты текста.
Давно. Не помню. Во всяком случае АН еще был жив-здоров, когда у меня появился 286-й. Я все пытался уговорить его (АНа) тоже обзавестись PC — мы поставили бы модемы и могли бы обмениваться текстами в любой момент. Но он был всегда очень консервативен, когда речь шла о технике… Значит, это произошло не позже 1990-го, а может быть и в 1989-м.
Сам замысел романа возник из давнего случайного разговора, когда однажды АБС в семейном кругу принялись вспоминать свою жизнь и поразились, как часто и АН, и БН, и их жены находились буквально на краю гибели и выжили, казалось бы, буквально чудом. «Бомбежки, обстрелы, голод, стихийные бедствия, приключения на воде и в горах — да ведь это просто чудо, что мы выжили да еще и ухитрились встретиться все вместе, в одной точке пространства и времени!..» В романе описано много совершенно реальных маловероятных событий, имевших место в жизни БН, но довольно много и выдуманных историй — скажем, эпизод с «осколком» или с хирургом. Эпизод с ревнивым таджиком действительно имел место, но кончился совсем не так трагично, как в романе, а вот Амалия Михайловна — совершенно реальная женщина, и судьба ее описана правдиво, и то, что она спасла жизнь умиравшему от кровавого поноса Счастливому Мальчику — тоже правда, по вот почему ее на самом деле выпустили из Большого Дома (чудо!) — это так и осталось загадкой.
Наверное, для того, чтобы она напоила меня бактериофагом.
Наши контакты с тайными службами были, слава богу, кратковременны и скорее случайны. Зато многие наши друзья и знакомые сталкивались с ними основательно и всерьез, так что информации по этому поводу у нас всегда было достаточно. Подавляющее большинство наших неприятностей — как личных, так и творческих — связано было отнюдь не с тайными службами, а с разнообразными идеологическими (партийно-комсомольскими) органами, что естественно — это и была их работа и обязанность.
Впечатления о Валдае — личные: БНу довелось провести несколько приятных дней в окрестностях населенного пункта Осинушка, что на озере Велье. О санаториях КГБ в этих местах слышу сейчас впервые.
Феликс Сорокин из «Хромой судьбы» — это, в значительной степени, АНС — с его привычками, словечками и даже судьбой. А Малянов из «Миллиарда лет» и Воронин из «Града» списаны с БНС и, по-моему, тоже довольно похоже.
У нас было («Бог дал») все, что (по нашему же мнению) необходимо человеку для того, чтобы быть счастливым: друзья, любовь и работа. Мы всегда были СЧАСТЛИВЫМИ людьми (хотя иногда и ныли, и жаловались, и плакали в жилетку — особенно друг другу). Отчего же нам было не быть оптимистами?
Если Вы хотите спросить, не зарабатывали ли авторы инфаркт вследствие гонений на «Гадкие лебеди», то ответ будет: нет, не зарабатывали. Случалось ли АНу ложиться в больницу по случаю острой сердечной недостаточности? Да, случалось, и неприятности, связанные с нашей работой, безусловно играли тут свою роль. Получал ли БН инфаркт? Да, получал, но несколько лет спустя и совсем по другому поводу, хотя и тут чисто литературные неприятности внесли соответствующий вклад. Что поделаешь? Писание романов — вредная работа, это давно известно.
В начале 60-х АНС работал редактором в Детгизе, и ему поручено было подготовить к печати сборник Гребнева. Гребнев к тому времени уже умер. Сборник находился в ужасающем состоянии — повести были написаны в лучшем случае наполовину, остальную часть рукописи составляли черновики и наброски, и с этим надо было что-то делать. В результате АНС практически переписал «Иной мир» и в значительной степени откорректировал «Сокровище». Так что в этом смысле его, действительно, можно считать соавтором Гребнева. Он, помню, очень гордился этой своей работой. Ведь еще в школе он безумно увлекался предвоенной повестью Гребнева «Арктания», зачитал ее до дыр, заставлял читать меня, сделал множество к ней иллюстраций, даже, по-моему, пытался писать продолжение. И вот судьба так неожиданно свела его с Гребневым двадцать лет спустя. Прямо-таки какая-то каверинская история, в стиле «Двух капитанов»!
Высоцкий там «не тот». А вот Стругацкий — тот самый, Аркадий Натанович. Он тогда (вторая половина 50-х, начало 60-х) работал в Детгизе редактором и однажды, помню, приволок в Питер громадную папку с «Меконгом». Боже, какое это было наслаждение читать и обсуждать! Войскунский и Лукодьянов были безусловно талантливейшей парой, но «Меконг», их первая книга, была (на мой взгляд) и самой у них лучшей. Это вообще одна из лучших книг, написанных писателями Второго поколения.
Среди наших знакомых было несколько правозащитников и множество диссидентов. Но сами мы правозащитной деятельностью не занимались совсем. Один раз, помнится, получив по почте пачку документов о положении крымских татар, мы написали в «Известия» письмо с соответствующими протестами и требованиями. Письмо, естественно, осталось без ответа. Репрессий, впрочем, тоже не последовало.
А мы были прототипами — по крайней мере один раз. Был такой роман «В институте времени идет расследование». Его написали наши хорошие знакомые Ариадна Громова и Рафаил Нудельман. Тактам выведены два, если не ошибаюсь, физика — Аркадий и Борис. Аркадия, помнится, я узнал без труда.
«Какими вы хотели бы нас видеть в будущем?» Этот вопрос, действительно, был задан мне, когда году эдак в 65-м я выступал перед учениками одной из «колмогоровских» школ Ленинграда. Равно как и впоследствии Банев, я был этим вопросом повергнут в глубокий шок и ответил, помнится, банальностями (как и он). Я и сегодня не знаю точного и краткого ответа. Проще всего было бы ответить что-нибудь вроде: станьте такими, как Горбовский… или Максим… или Атос-Сидоров. Это было бы кратко, но, боюсь, не слишком точно. Можно было бы набрать букет нравственных дефиниций — «честными», «добрыми», «трудолюбивыми», — но это было бы чрезвычайно длинно, да и не точно тоже. Поэтому попытаюсь так: «Хотел бы, чтобы вы нашли в себе свой Главный Талант, и чтобы всю жизнь ваша работа была для вас источником наслаждения и радости». Сойдет?
За границей мы бывали, но мало и редко. Я несколько раз ездил в Польшу, АН — в ЧССР. В 1987 году вместе съездили в Англию. Впечатления были вполне благоприятные, но ничего кардинально нового мы там для себя не обнаружили. Между прочим, нам приходилось слышать и гораздо более резкие отзывы о нашем «знании заграничных реалий» (нежели Ваш). Мы относились к этому всегда вполне спокойно, потому что были уверены: всё, что мы описываем, наверняка где-то существует, ибо не противоречит ни законам логики, ни законам реальности. В частности, я спросил сейчас одного моего знакомого (много ездившего по заграницам) насчет «общего душа» — он сказал, что это, да, встречается редко, но встречается, во всяком случае, встречалось в начале 70-х в провинциальных отелях, скажем, Австрии.
Поделиться книгой: