По воле Посейдона

Химилкон пожал плечами.

— Я никогда не слышал об этом эллине, кем бы он ни был. Но мне прекрасно известно, откуда берутся павлины. И если этот твой Геродот ничего о них не говорил, держу пари, он просто о них не знал.

Менедем со смехом сказал:

— С этим не поспоришь, Соклей.

Ему очень нравилось поддразнивать двоюродного брата, который, как порой казалось Менедему, не знал настоящей жизни, черпая свои представления из сочинений различных ученых. Еще раз взглянув на птицу, Менедем спросил торговца:

— А что там за масса перьев? Не похоже, чтобы они росли у него из спины.

— Нет-нет-нет! — Финикиец энергично замахал руками. — Ничего подобного! Это хвост. Просто клетка чересчур маленькая, в ней слишком тесно.

— Все эти перья — хвост? — Менедем снова приподнял бровь. — Да ты нас дурачишь.

— Ну что вы, господа. — Химилкон вытянулся во весь рост — ну просто олицетворение оскорбленного достоинства. — Посмотрите сами, если не верите.

Он повернулся к рабу.

— Открой дверь и выпусти птицу, чтобы показать господам. Они могут стать покупателями, э?

Но Хиссалдому было плевать, станут Менедем и Соклей покупателями или нет.

— Хозяин, смилуйтесь! — взвыл он. — Мне ведь потом придется загонять эту тварь обратно!

— А разве ты сейчас чем-то занят? — заявил Химилкон. — Павлин не улетит, у него подрезаны крылья. Давай же, никчемный лентяй!

Бормоча что-то себе под нос, Хиссалдом присел на корточки и принялся возиться с двумя вставленными в петли бронзовыми крючками, которые держали дверцу на запоре. Но даже после того как раб открыл клетку, павлин не торопился выходить.

— Он глупый, — сказал Хиссалдом, посмотрев на двух эллинов. — Я как раз собирался объяснить вам, что это очень глупая птица!

Но тут павлин наконец-то понял, что случилось, и, издав очередной вопль, ринулся вон из клетки. Менедем удивленно вскрикнул. Он и раньше видел, что птица большая, но никак не думал, что настолько огромная: тело павлина было размером почти с тело лебедя, а хвост… Химилкон не лгал — хвост оказался по крайней мере вдвое длиннее, чем выглядел в клетке.

— До чего же красивый, — выдохнул Соклей.

Хвост и туловище павлина поблескивали в солнечном свете голубым и зеленым.

Менедем кивнул.

— И вправду красивый. Мы никогда…

Он хотел сказать, что они никогда еще не видели в Италии таких птиц, но вовремя прикусил язык. Если Химилкон догадается, как они хотят заполучить павлина, цена его мигом взлетит до небес.

— Ох, ну вот, начинается! — возопил Хиссалдом, когда павлин пустился бежать. — Господа, перережьте ему путь и гоните обратно!

Менедем с Соклеем попытались обогнать павлина, но он увернулся от них, как девушка-флейтистка уворачивается от пьяного кутилы, пытающегося потискать ее на симпосии. А потом пустился прочь с прытью скаковой лошади, визгливо крича на бегу.

Его ноги не были похожи на ноги лебедя или гуся, они скорее напомнили Менедему лапы фазана или дрофы. Оба брата мчались за птицей, а за ними, понукаемый проклятиями хозяина, бежал раб Хиссалдом.

Павлин все время пытался взлететь. Летать он не мог: как и сказал Химилкон, его крылья были подрезаны. Однако каждая попытка, сопровождавшаяся трепыханием и хлопаньем крыльев, прибавляла ему скорости.

— Он бегает быстрее… нас… — выдохнул Соклей.

— Ага… — Менедем тоже запыхался. — Мы можем выставить его на следующих Олимпийских играх, и он запросто выиграет забег.

Он возвысил голос:

— Два обола тому, кто поймает птицу, не помяв ее!

Моряки, рабочие и просто проходившие мимо люди уже вовсю глазели на павлина — а может, их привлекал спектакль: трое мужчин, гоняющихся за птицей. Теперь же возможность заработать заставила целую толпу тоже припустить за павлином, и его окружили со всех сторон.

Один из обнаженных моряков схватил беглеца.

— Я его держу! — торжествующе закричал он.

Мгновение спустя моряк закричал снова, на этот раз жалобно:

— О-ей-ей! Помогите!

Павлин ударил его большими когтистыми лапами и ободрал кожу. Потом начал бить крыльями. И наконец сильно клюнул бедолагу.

— О-ей-ей! — снова завопил моряк, выпустив свою добычу.

— А ведь Химилкон предупреждал, что эта тварь может оттяпать палец, — сказал Соклей Менедему.

— Парня клюнули не в палец, — ответил Менедем. — И ему еще повезло, что ему это не оттяпали!

Теперь, казалось, никто не горел желанием приблизиться к павлину. Стоявший у дверей своего пакгауза Химилкон закричал:

— Гоните его сюда, обратно!

Люди просто горели желанием это сделать. Вопя и размахивая руками, швыряя в павлина галькой — однако оставаясь при этом на почтительном расстоянии, — они ухитрились завернуть птицу, так что теперь она бежала к финикийскому торговцу, а не от него.

— Этот урод вознамерился поймать павлина сам! — сказал Менедем, все еще несясь по пятам за птицей.

— Финикиец что-то вынес из хижины, — заметил Соклей. — Похоже на вторую клетку.

Когда они подбежали ближе, Менедем предположил:

— Наверное, там сидит еще один павлин.

— Не павлин, — ответил Соклей. — Видишь, насколько его оперение более тусклое?

Павлин еще раньше Соклея заметил клетку и резко остановился, так что песок и гравий полетели у него из-под ног во все стороны. Совершенно внезапно павлин забыл о толпе преследователей.

Заметив это, Менедем тоже остановился и помахал остальным, чтобы они последовали его примеру.

— Что происходит? — спросил кто-то.

— Он красуется перед самкой, — ответил Соклей.

И тут вдруг все, даже Химилкон, хором выдохнули:

— А-а-а-ах!

Павлин поднял свой длинный хвост и развернул его широким веером. Синие пятна на зеленом фоне и желтый плюмаж засияли в солнечном свете. Павлин медленно двинулся к сидящей в клетке паве, потом повернулся, чтобы дать ей полностью насладиться великолепным зрелищем.

— Глаза Аргуса, — тихо проговорил Соклей.

— Что-то я не знаю мифа об Аргусе и павлине, — заметил Менедем.

— Разумеется, его и не существует, — ответил Соклей. — В те дни, когда слагались мифы, кто вообще видел павлина? Но если бы люди тогда увидели эту птицу, они бы непременно придумали такой миф.

Тем временем Химилкон, будучи человеком практичным, набросил сеть на павлина, воспользовавшись тем, что птица отвлеклась. Павлин испустил ужасающий крик и попытался снова убежать, но не смог. Как он ни сопротивлялся, Химилкон и Хиссалдом запихнули его обратно в клетку, не получив при этом никаких страшных ран.

— Пожалуйста, не выпускайте эту тварь снова в ближайшее время, хозяин, — умолял раб-кариец, вгоняя в петли крюки запоров.

— А ну заткнись! — Торговец отвел назад ногу, как будто собираясь пнуть Хиссалдома, но потом смягчился. — Если у меня появляются покупатели, я всегда стараюсь показать им птицу во всей красе и продемонстрировать, на что она способна.

— Скорее вы демонстрируете им, на что способен ваш верный раб, клянусь Зевсом Лабрандским, — проворчал Хиссалдом. Он хмуро посмотрел на Менедема и Соклея. — Кроме того, кого ты называешь покупателями, хозяин? По мне, они больше похожи на двух зевак.

— Птица действительно красивая, и мы вполне могли бы приобрести ее по сходной цене, — небрежно произнес Менедем.

Пытаясь вырваться от Хиссалдома и Химилкона, павлин потерял одно из своих поразительных хвостовых перьев. Менедем поднял его с земли и невольно залюбовался.

— Три обола, если хотите оставить перо себе, — быстро сказал Химилкон.

— Полдрахмы? — возмущенно воскликнул Менедем. — За одно перо?

На одну драхму в день вполне могла прожить целая семья… Ну, положим, за эти деньги они не получили бы роскошную еду и роскошный ночлег, но, по крайней мере, у них была бы крыша над головой и они бы не умерли с голоду.

— Это грабеж!

Химилкон улыбнулся.

— Я вычту перо из цены птицы… Если ты станешь моим покупателем.

Как любой эллин, направляясь туда, где можно потратить деньги, Менедем сунул за щеку два обола. И сейчас он выплюнул маленькие серебряные монетки на ладонь и вытер их о тунику. Потом подтолкнул локтем двоюродного брата, и тот вынул еще один обол. Менедем протянул деньги Химилкону.

Финикиец ловко засунул их за щеку.

— Ну, сколько ты хочешь за павлина? — спросил Менедем. — И сколько за пав?

Часть зевак, участвовавших в погоне за павлином, теперь вернулись к своим делам, но другие болтались неподалеку, наблюдая за торгом, который тоже обещал быть занимательным.

Химилкон задумчиво подергал себя за изысканно завитую бороду. Финикиец вложил в пантомиму всю душу — он мог бы стать актером и исполнять роли в комедиях, ибо способен был жестами и позами донести до зрителя то, чего не в силах была сделать комическая маска. Наконец, искусно изображая простодушие, он проговорил:

— О, даже не знаю. По мине за птицу — такая цена кажется мне справедливой.

— Целая мина серебра? Сотня драхм?!

Если Химилкон стремился говорить небрежно, то Менедем постарался вложить в свои интонации побольше ужаса. Вообще-то он приготовился к худшему. Если они приобретут павлинов, это явно будет необычайно выгодной сделкой. Ведь никто не разводит их в деревнях, как уток. А между прочим, «Афродита», их торговая галера, как раз и перевозила исключительно предметы роскоши. Ее вместимость не позволяла извлечь прибыль из перевозки пшеницы или дешевого вина, на продаже которых наживались владельцы больших бочкообразных судов.

Менедем стрельнул взглядом в Соклея, и тот слегка запоздало подключился к торгу:

— Это неслыханно, Химилкон, это наглость чистой воды. Даже половина названной тобой цены была бы непомерной, ты и сам это знаешь.

Химилкон снова покачал головой туда-сюда, потом запрокинул ее — как сделал бы и эллин, чтобы показать свое разочарование.

— Ничего подобного, о почтеннейшие. Я знаю вас обоих. Я знаю ваших отцов. Если вы купите моих птиц, то увезете их куда-нибудь далеко и выручите там за них гораздо больше того, чем потратили. Скажите, разве я не прав?

Он подбоченился и с вызовом посмотрел на юношей.

— Легко тебе рассуждать, — возразил Менедем. — А если павлин погибнет во время плавания по морю? Что мы тогда будем продавать? Я видел паву, она недостаточно красива, чтобы за нее можно было выручить много денег.

— Случите ее с самцом. Случите всех пав, которых вы купите — если вы вообще собираетесь их покупать, а не попусту морочите мне голову, — ответил Химилкон. — И после первой же кладки у вас будет множество птиц на продажу.

— Но ведь один только павлин выглядит так, что сразу приглянется любому, кто решит купить у нас птицу, — не сдавался Соклей.

Химилкон улыбнулся, продемонстрировав зубы, больше похожие на акульи — тупые и желтоватые.

— В таком случае вы должны заплатить мне за него больше названной цены, а не меньше.

Услышав эти слова, зеваки вокруг засмеялись и захлопали в ладоши.

Менедем бросил на Соклея еще один взгляд, на этот раз сердитый.

Но Соклей покачал головой так спокойно, словно бы его оппонент и не нанес только что внушительный удар.

— Вовсе нет, — проговорил он. — Мина — это слишком дорого за павлина, а за пав — просто неслыханно дорого.

— Но без пав вы не получите новых павлинов, — ответил Химилкон. — Птицы стоят денег, которые я за них прошу.

— Мы дадим тебе полторы мины за павлина и за пять пав, — предложил Менедем, представив, как будет возмущаться его отец — да и отец Соклея тоже, — узнав о заключении такой сделки.

В любом случае Филодем будет вопить не громче, чем сейчас вопил Химилкон, Менедем в этом не сомневался.

— Двадцать пять драхм за птицу?! — взвыл финикиец. — Да вы не торговцы — вы пираты, грабящие честных людей. Я скорее зажарю эту птицу, чем продам ее за такие деньги!

— Пригласи нас на этот пир, — холодно сказал Соклей. — Такое мясо хорошо запивать белым вином с Тасоса, как ты думаешь? Пошли отсюда. — С этими словами он положил руку на плечо Менедема.

Вообще-то Менедем не спешил уходить. Он хотел остаться и продолжить торг с Химилконом, а может, и хорошенько стукнуть финикийца по физиономии. Но когда он сердито повернулся к Соклею, то увидел в глазах двоюродного брата нечто, заставившее его подчиниться.

Менедем кивнул. Иногда этот прием позволяет заключить более выгодную сделку — притвориться, что тебя не интересует товар.

— Пошли, — сказал он, и двоюродные братья зашагали прочь.

Если Химилкон их сейчас не окликнет, то возвращаться уже нельзя. Менедему не хотелось упускать сделку. Сколько бы богатый эллин в Таренте или Сиракузах заплатил за павлина? Куда больше мины, или он ничего не понимает в торговле!