1857 г.
* * * Мы долго лежали повергнуты в прах, Не мысля, не видя, не слыша; Казалось, мы заживо тлеем в гробах, Забита тяжелая крыша… Но вспыхнувший светоч вдруг вышел из тьмы, Нежданная речь прозвучала, — И все, встрепенувшись, воспрянули мы, Почуяв благое начало. В нас сердце забилось, дух жизни воскрес, — И гимном хвалы и привета Мы встретили дар просиявших небес В рождении слова и света!.. 1857 г.
СКАЗКА О ЖИВЫХ МЕРТВЕЦАХ Граждане — по чину, по навыку в службе — витии, Два зрелые мужа судили о благе России, И так были плавны, умны и блестящи их речи. Как будто они говорили на вече. По мненью их — «общество станет на прочных основах При старых началах с прибавкою к оным из новых И с тем, чтобы к знанью законов и догматов веры Немедля принять надлежащие меры… Чтоб не был начальник источником зол и напасти, В народе потребно развить уважение к власти; Полезно бы ложь и пороки преследовать гласно, — Но так, чтобы не было это опасно. Потом, без сомненья, появятся с помощью бога В чиновниках честность, в бумагах изящество слога, И общее будет тогда благоденствие близко — Когда сократится в судах переписка. Лишь долгая опытность в службе и практика в жизни Помогут устройству порядка в любимой отчизне; Стремленья ж людей молодых хоть разумны и честны, — Но в деле столь важном совсем неуместны!..» Они продолжали еще излагать свои мненья, Как прямо пред ними явилося вдруг привиденье… Их волосы дыбом… дрожащие подняты длани… Прилипнул язык онемевший к гортани!.. И к ним обратило видение слово такое: «Оставьте Россию, о зрелые мужи, в покое! Но пусть из вас каждый — будь сказано вам не в обиду — Отслужит один по другом панихиду!» Исчезло виденье, и жутко им стало обоим. Их члены дрожали, объяты морозом и зноем… Пригрезилось им, или вправду не знаю я… То есть — Быть может — виденье, а может быть — совесть. Потом они стали в себя приходить понемногу; Тот руку тихонько подымет, тот выдвинет ногу, И в знак, что осталась свобода их тело-движеньям, — Расшаркнулись друг перед другом с почтеньем. Расстались… но тайная долго их грызла досада Затем, что не знали, чему удивляться им надо — (Так были их мненья и чувства наивно-правдивы!) Тому ли, что мертвы? тому ли, что живы? 1853 г.
РАСКАЯНИЕ Средь сонма бюрократов умных Я лестной чести не искал Предметом быть их толков шумных И поощряющих похвал. Я знал их всех; но меж народом Любил скрываться я в тени, И разве только мимоходом Привет бросали мне они. Моих, однако, убеждений Благонамеренность ценя, Иной из них, как добрый гений, Порою в гору влек меня. Казалось, к почестям так близко И так легко… да, видно, лень Мешала мне с ступени низкой Шагнуть на высшую ступень. Мы не сошлись… Но в нраве тихом Не видя обществу вреда, Они меня за то и лихом Не поминают никогда. О, я достоин сожаленья! К чему же я на свете жил, Когда ни злобы, ни презренья От них ничем не заслужил? 1859 г.
* * * Когда, еще живя средь новых поколений, Я поздней старости заслышу тяжкий ход, И буря пылких чувств, восторженных стремлений И смелых помыслов в душе моей заснет, — Тогда с людьми прощусь и, поселясь в деревне, Средь быта мирного, природы чтитель древний, Я песни в честь ее прощальные сложу И сельской тишины красу изображу. Пойду ль бродить в полях, я опишу подробно Мой путь среди цветов, растущих вдоль межи, И воздух утренний, и шорох спелой ржи, Своим движением — морским волнам подобной. Под вечер сяду ли к любимому окну, — Я расскажу, как день на небе догорает, Как ласточка, звеня, в лучах его играет, А резвый воробей уже готов ко сну И, смолкнув, прячется под общую нам крышу; Скажу, что на заре вдали я песню слышу… На все откликнется мой дружелюбный стих; Но, боже, до конца оставь мне слух и зренье, Как утешение последних дней моих И уж единственный источник вдохновенья!.. 1859 г.
* * * Светло, как в полдень, — лампы, свечи Изящен светский вид мужчин; Открыли дамы грудь и плечи; И за столом, средь яств и вин, Они ведут пустые речи. А небо хмуро и черно; В тиши зловещей зреет буря; Беда сбирается давно… Но им покуда все равно, — Они смеются, балагуря… 1859 г.
СОСЛОВНЫЕ РЕЧИ Вослед за речью речь звучала: «Народ, законность, власть, права»… Что ж это? Громкие ль слова? Или гражданские начала?.. Нет! Гражданин сословных прав Ярмом на земство не наложит! И возглашать никто не может, — Народной думы не узнав. И от земли не полномочен, — Что строй его правдив и прочен! Тот строй законен и живуч, Где равноправная свобода, Как солнце над главой народа, Льет всем живительный свой луч. Во имя блага с мыслью зрелой, — И кроме блага — ничего! Так вековое зиждут дело Вожди народа своего. А вас, сословные витии, Вас дух недобрый подучил Почетной стражей стать в России Против подъема русских сил! 1864 г.
* * * О, скоро ль минет это время, Весь этот нравственный хаос, Где прочность убеждений — бремя, Где подвиг доблести — донос; Где, после свалки безобразной, Которой кончилась борьба, Не отличишь в толпе бессвязной Ни чистой личности от грязной, Ни вольнодумца от раба; Где быта старого оковы Уже поржавели на нас, А светоч, путь искавший новый, Чуть озарив его, погас; Где то, что прежде создавала Живая мысль, идет пока Как бы снаряд, идущий вяло И силой прежнего толчка; Где стыд и совесть убаюкать Мы все желаем чем-нибудь, И только б нам ладонью стукать В «патриотическую» грудь!.. 1870 г.
ЛИТЕРАТОРЫ-ГАСИЛЬНИКИ «Свободе слова, статься может, Грозит нежданная беда…» Что ж в этом слухе их тревожит? Что ропщут эти господа?.. Корят стеснительные меры? Дрожат за русскую, печать? Движенье умственное вспять Страшит их, что ли?.. Лицемеры!.. Великодушный их порыв Есть ложь! Они, одной рукою Успешно жертву придушив, На помощь к ней зовут другою… Храни нас бог от мер крутых, От кар сурового закона, Чтобы под вечным страхом их Народа голос не затих, Как было то во время оно; Но есть великая препона Свободе слова — в нас самих! Сперва восстанем силой дружной На тех отступников из нас, Которым любо или нужно, Чтоб русский ум опять угас. Начнем борьбу с преступным делом И не дозволим впредь никак, Чтобы свободной мысли враг, С осанкой важной, с нравом смелым, Со свитой сыщиков-писак И сочиняющих лакеев, Как власть имеющий, — возник Из нас газетный Аракчеев, Литературный временщик… Тому едва ли больше году, — (Ведь бесцензурная печать Уже нам мыслить и писать Дала, так думалось, свободу!) Когда б я, дерзкий, захотел Представить очерк даже слабый Народных язв и темных дел На суд сограждан, — о, тогда бы Какой я силой мог унять И клевету, и обвиненья? Чем опровергнуть подозренья? Какие меры мог принять, Чтобы писака современный В какой-нибудь статье презренной, Меня «изменником» назвав, Значенье правды не ослабил; Чтоб он моих священных прав Быть «русским» ловко не ограбил; Чтоб уськнуть он не смел толпу, Иль крикнуть голосом победным С сияньем доблести на лбу, При сочетанье с блеском медным; Чтоб у него отнять предлог Для намекающей морали; Чтобы того, что уж жевали, Он пережевывать не мог; Чтоб он газетной этой жвачки Не изблевал передо мной Ни из-за денежной подачки, Ни хоть: «из чести лишь одной»;[2] Чтоб он, как шарят по карманам, Не вздумал лазить в душу мне И, побывав на самом дне, Представить опись всем изъянам; Чтоб даже он не рылся там Для похвалы, что все, мол, чисто, Но в ней потом оставил сам Следы и запах публициста?.. Теперь как будто для ума Есть больше воли и простора, — Хоть наша речь еще не скоро Освободится от клейма Литературного террора… Несли мы рабски этот гнет; Привыкли к грубым мы ударам. Такое время не пройдет Для нашей нравственности даром… И если мы когда-нибудь Поднимем дружно чести знамя И вступим все на светлый путь, Который был заброшен нами. И если ждет нас впереди Родного слова возрожденье, И станут во главе движенья С душой высокою вожди, — Все ж не порвать с прошедшим связи! Мы не вспомянем никогда Ни этой тьмы, ни этой грязи Без краски гнева и стыда!.. 1870 г.
ОСЕННИЕ ЖУРАВЛИ Сквозь вечерний туман мне под небом стемневшим Слышен крик журавлей все ясней и ясней… Сердце к ним понеслось, издалека летевшим, Из холодной страны, с обнаженных степей. Вот уж близко летят и все громче рыдая, Словно скорбную весть мне они принесли… Из какого же вы неприветного края Прилетели сюда на ночлег, журавли?.. Я ту знаю страну, где уж солнце без силы; Где уж савана ждет, холодея, земля, И где в голых лесах воет ветер унылый, — То родимый мой край, то отчизна моя. Сумрак, бедность, тоска, непогода и слякоть, Вид угрюмый людей, вид печальный земли… О как больно душе, как мне хочется плакать Перестаньте рыдать надо мной, журавли!.. 28 окт. 1871 года. Югенгейм, близ Рейна.
ПРИВЕТ ВЕСНЫ Взгляни, зима уж миновала; На землю я сошла опять… С волненьем радостным, бывало, Ты выходил меня встречать. Взгляни, как праздничные дани Земле я снова приношу, Как по воздушной, зыбкой ткани Живыми красками пишу. Ты грозовые видел тучи? Вчера ты слышал первый гром? Взгляни теперь, как сад пахучий Блестит, обрызганный дождем. Среди воскреснувшей природы Ты слышишь: свету и теплу Мои пернатые рапсоды Поют восторженно хвалу? Сам восторгаясь этим пеньем В лучах ликующего дня, Бывало, с радостным волненьем Ты выходил встречать меня… Но нет теперь в тебе отзыва; Твоя душа уже не та… Ты нем, как под шумящей ивой Нема могильная плита. Прилившей жизнью не взволнован, Упорно ты глядишь назад И, сердцем к прошлому прикован, Свой сторожишь зарытый клад… 1877 г.
ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ Полевые цветы на зеленом лугу… Безучастно на них я глядеть не могу. Умилителен вид этой нежной красы В блеске знойного дня иль сквозь слезы росы Без причуд, без нужды, чтоб чья-либо рука Охраняла ее, как красу цветника; Этой щедрой красы, что, не зная оград, Всех приветом дарит, всем струит аромат; Этой скромной красы, без ревнивых забот: Полюбуется ль кто, или мимо пройдет?.. Ей любуюся я и, мой друг, узнаю Душу щедрую в ней и простую твою. Видеть я не могу полевые цветы, Чтоб не вспомнить тебя, не сказать: это ты! Тебя нет на земле, миновали те дни, Когда, жизни полна, ты цвела, как они… Я увижу опять с ними сходство твое, Когда срежет в лугу их косы лезвие… 1877 г.
* * * Что за прелесть сегодня погода! Этот снег на вершинах вдали, Эта ясность лазурного свода, Эта зелень цветущей земли… Все покрыто торжественным блеском; Словно все упрекает меня, Что в таком разногласии резком Мое сердце с веселием дня. О, желал бы я сам, чтоб хоть ныне На душе моей стало светло, Как на той вечно снежной вершине, Где сияние солнце зажгло; Чтоб чредой понеслись к моим думам Годы счастья былые мои, Как реки этой с ласковым шумом Голубые несутся струи… Пусть затмит мне минувшее время Эту жизнь и что ждет впереди… Упади же с души моей, бремя, Хоть на этот лишь день упади! Не боли хоть теперь, моя рана! Дай пожить мне блаженством былым Много лет, горячо, без обмана И любил я, и был я любим. 1877 г.
Тун, в Швейцарии. Грустно смотрю я на жизнь, как в окно на ненастную осень… Словно холодный туман, всю природу сокрывший от взора, Нравственной мглы пелена облекает весь мир наш духовный. Разума яркое солнце не может лучом благотворным Эту мглу пронизать и достигнуть до нашей юдоли. Помню: когда-то простор расстилался красиво пред нами; Помню: виднелися нам нас зовущие вдаль горизонты… Ныне ж: взгляну ли вокруг — ничего ниоткуда не видно, Кроме безжизненной, серой, отовсюду нахлынувшей мути. Жизни явленья застыли. Недвижны крылатые мысли. Сердце любить опасается. Замерло вещее слово… Страшно подумать, что жизнью зовется подобие смерти! Жутко, в себя заглянув, сознать, что одни за другими Все отлетели, поблекнув, живые когда-то надежды, Словно в ненастную осень последние с дерева листья!.. 1879 г.
ПАМЯТНИК ПУШКИНУ Из вольных мысли сфер к нам ветер потянул В мир душный чувств немых и дум, объятых тайной; В честь слова на Руси, как колокола гул, Пронесся к торжеству призыв необычайный. И рады были мы увидеть лик певца, В ком духа русского живут краса и сила; Великолепная фигура мертвеца Нас, жизнь влачащих, оживила. Теперь узнал я все, что там произошло. Хоть не было меня на празднике народном, Но сердцем был я с тем, кто честно и светло, Кто речью смелою и разумом свободным Поэту памятник почтил в стенах Москвы; И пусть бы он в толпе хвалы не вызвал шумной, Лишь был привета бы достоин этой умной, К нему склоненной головы. Но кончен праздник… Что ж! Гость пушкинского пира В грязь жизни нашей вновь ужель сойти готов? Мне дело не до них, детей суровых мира, Сказавших напрямик, что им не до стихов, Пока есть на земле бедняк, просящий хлеба. Так пахарь-труженик, желающий дождя, Не станет петь, в пыли за плугом вслед идя, Красу безоблачного неба. Я спрашиваю вас, ценители искусств: Откройтесь же и вы, как те, без отговорок. Вот ты хоть, например, отборных полный чувств, В ком тонкий вкус развит, кому так Пушкин дорог; Ты, в ком рождают пыл возвышенной мечты Стихи и музыка, статуя и картина, — Но до седых волос лишь в чести гражданина Не усмотревший красоты. Или вот ты еще… Но вас теперь так много, Нас поучающих прекрасному писак! Вы совесть, родину, науку, власть и бога Кладете под перо и пишете вы так, Как удержал бы стыд писать порою прошлой… Но наш читатель добр; он уж давно привык, Чтобы язык родной, чтоб Пушкина язык Звучал так подло и так пошло. Вы все, в ком так любовь к отечеству сильна, Любовь, которая все лучшее в нем губит, — И хочется сказать, что в наши времена Тот — честный человек, кто родину не любит. И ты особенно, кем дышит клевета, И чья такая ж роль в событьях светлых мира, Как рядом с действием высоким у Шекспира Роль злая мрачного шута… О, докажите же, рассеяв все сомненья, Что славный тризны день в вас вызвал честь и стыд! И смолкнут голоса укора и презренья, И будет старый грех отпущен и забыт… Но если низкая еще вас гложет злоба, И миг раскаянья исчезнул без следа, — Пусть вас народная преследует вражда, Вражда без устали до гроба! 1880 г.
Близ Фрейбурга, в Швейцарии.
ФИЛОСОФИЯ ЧЕРВЯКА Вперед я двигаюсь без фальши; Ползну, отмеряю, и — дальше. Живу смиренно здесь внизу; Но все куда-нибудь ползу, И доползти всегда в надежде, — Коль не раздавлен буду прежде. 1883 г.
ОТГОЛОСОК ПЯТНАДЦАТОЙ ПРЕЛЮДИИ ШОПЕНА(Посвящается Ольге Алексеевне Жемчужниковой)
Мне больно!.. Рвется стон из груди; Ручьями слезы льют невольно; И хочется, чтоб знали люди, Как на душе мне больно, больно. Мне больно!.. Боль невыносима… Кто ж скажет ей: не мучь, довольно!? Никто!.. Толпа проходит мимо, Не слыша криков, как мне больно. Мне больно!.. Вопль не достигает И до небес о скорби дольной… И, оборвавшись, замирает, Никем не понят, как мне больно. 1883 г.
В. М. ЖЕМЧУЖНИКОВУ О, друг ты мой, — как сердца струны Все задрожали, все звучат!.. И лет минувших призрак юный. Манящий издали назад; И призрак старости жестокой, Вперед торопящий меня, Туда, к той грани недалекой, Где нет уж завтрашнего дня; И тех судьба, кто сердцу милы, Кому черед пожить теперь; И молчаливые могилы — Моих владетели потерь… Как бы смычком, порой так больно, Вся жизнь по сердцу поведет, — И сердце бедное невольно Под ним и плачет, и поет. 1883 г.
НА ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГЕ Еду, все еду… Меня укачало… Видов обрывки с обеих сторон; Мыслей толпа без конца и начала; Странные грезы — ни бденье, ни сон… Трудно мне вымолвить слово соседу; Лень и томленье дорожной тоски… Сутки-другие все еду, все еду… Грохот вагона, звонки да свистки… Мыслей уж нет. Одуренный движеньем, Только смотрю да дивлюсь, как летят С каждого места и с каждым мгновеньем Время — вперед, а пространство — назад. 1884 г.
НА РОДИНЕ
