Зульфагар. Меч халифа

— Хочешь, я тебя отпущу? — вдруг высокомерно и необдуманно спросил Мустафа.

Она ответила не сразу.

— Хочу. Отпустите… — после паузы проговорила девушка. — И что вам за это я должна сделать?

«Вам сделать…» На что уж Мустафа оказывался в разных переделках, а тут даже он растерялся. Потому что он понял подоплеку вопроса: девушка не верила, что он ее отпустит, вместе с тем она знала, что все равно придется покориться этому могущественному (насколько она могла судить по подобострастному поведению начальника лагеря) человеку, и все же у нее теплилась искорка надежды… Ибо без надежды жизни вообще нет. И за эту робкую надежду она и в самом деле могла сделать ему абсолютно все.

— Ничего, — Мустафа постарался проговорить это небрежно, не выказывая своего смущения. — Я тебя просто отпущу. Более того, я тебя сам лично отвезу в город и посажу на автобус, который отвезет тебя… Ну, не знаю… Отвезет тебя куда-нибудь. И никто тебя не тронет. Ты довольна?

Он говорил — и видел, как подрагивают от его слов плечи девушки. Она ему не верила — и в то же время в ее душе нарастала надежда. «Вдруг!» — это великое слово читалось в ее пальцах, которые уже расплелись и все чаще теребили лохмотья ее платья…

Сейчас она заплачет, — подумал Мустафа. А то рухнет в обморок… Он был доволен собой — шайтан, есть же что-то привлекательное в том, чтобы иной раз поступить великодушно!..

И тут!..

С улицы вдруг донесся какой-то шум, громкие голоса, прорезался дикий крик боли, который тут же захлебнулся. Торопливо прогремели несколько выстрелов. Гортанные крики, топот ног, привычный русский мат…

Мустафа вскочил с места, выхватил пистолет, метнулся к окну. Встал за стеной, осторожно выглянул на улицу.

— Ой, только не Митя… — совсем тихо проговорила девушка.

Однако Мустафа услышал. И понял, что произошло. Это случилось одновременно: он разглядел и оценил происшедшее на улице, услышал слабый возглас прелестной пленницы и понял все.

…Ох уж этот треклятый русский характер, эта их непредсказуемая русская душа, утащи, шайтан, ее в пекло! Ну какой истинный правоверный стал бы жертвовать собой ради бабы, которую практически на его глазах перетрахали десятки, если не сотни мужиков! Ну зачем, вразуми меня, о Аль-Хаким (Мудрый) Аллах, ради чего, ради кого этот русак решил отдать свою жизнь?!. Тебе ведь, русскому дураку, обещана свобода, только расскажи мне кое-что — и у тебя через несколько дней таких шлюх будет целый выводок, бери любую и делай с ней, что пожелаешь! Что ж у нее, этой зеленоглазой блондинки, там, под юбкой, что-то иначе устроено, чем у всех остальных?.. А впрочем, даже если бы и так! Что за дикарство такое?!. Не стоит ни одна из этих щелочек того, чтобы ради них гибли настоящие мужчины! И сколько бы ни говорили про душу, все это туфта!..

Туфта… Но ведь вон он, несостоявшийся кандидат в агенты, бьется в руках скрутивших его боевиков! И ради кого? Ради этой вот сучки, что тихо плачет за спиной, боясь без разрешения встать и подойти к окну!..

Когда пленный офицер вышел из землянки, боевики-охранники тут же отвели его в сторону и оставили. Сейчас они обращались с ним не так, как обычно. Оценив, что этот строптивый пленный чем-то заинтересовал всесильного инспектора, они теперь не решались проявлять к нему грубость. Тут, в лагере, безобразий хватало, и если вдруг этого русака увезут, а, похоже, к этому шло, он много чего мог бы порассказать сотрудникам шариатской госбезопасности о царящих здесь нравах.

Подполковник вошел в свою землянку. Оглянувшись и убедившись, что он здесь один, из щели в стене достал стальное, остро заточенное жало колышка палатки, которое как-то сумел стащить и спрятать. Офицер уже давно собирался попытаться сбежать, да только хотел действовать наверняка, выжидал подходящий момент. К тому же он понимал, что независимо от того, удастся побег или нет, на остальных пленных обрушатся репрессии, а этого ему не хотелось. Вот и обдумывал новые и новые планы побега, отбрасывая их один за другим… Оставалась надежда, что, быть может, его захотят перевести в другой лагерь или отправят в сопровождении охраны куда-нибудь, вот тогда он и собирался воспользоваться оружием…

А сегодня понял, что дальше оттягивать бунт не в силах.

Более того, он вдруг со всей очевидностью осознал, что и до сих пор так долго тянул по причине самой банальной — он боялся предпринять тот самый решительный шаг, после которого не будет возможности переиграть ситуацию обратно. В нем сидела надежда, что его командование предпринимает меры к тому, чтобы вырвать его из лап бандитов, что, быть может, не сегодня завтра его отсюда и так выпустят… А открытое выступление с куском заточенного железа против автоматов было чистейшей воды безумием. И он, простой, не желающий так рано умирать, человек из плоти и крови, оттягивал и оттягивал тот момент, когда придется использовать колышек в качестве оружия.

Все, сейчас он понял, что отступать больше некуда. Что он дошел до того предела, до которого можно отступать, сохраняя уважение к самому себе.

Офицер почувствовал, что этот хитрый приезжий по сути уже сломал его, склонил к тому, чтобы он поддался на вербовку. Даже то, что он ничего существенного рассказать этому шпиону (а в том, что это шпион, сомнения не возникало) не сможет, не обольщало — уже сам факт того, что он врагам начнет что-то рассказывать, навсегда вычеркнет его из числа честных офицеров и переведет в ранг предателей и шпионов. Он окажется в одной лодке с Пеньковским, Ризуном, Калугиным, Гордиевским, Литвиненко, Сутягиным и остальным отребьем, только еще и на неизмеримо более низком уровне…

Да и Машенька… Молоденькая, столько уже перенесшая, девушка…

Всякий раз, когда ее водили в ту землянку, она, возвращаясь, приходила к нему и, пряча лицо на его груди, горько плакала, жаловалась, с наивной верой в то, что, выговорившись, получит облегчение, рассказывала, что и как с ней делали… Не понимала, как своими рассказами терзает душу человека, которого выделила среди остальных в качестве исповедника… А потом как-то почувствовала, доверчиво прижимаясь к мужчине, что и он ее воспринимает как женщину. Ощутив его возбудившуюся плоть, она вдруг замерла, напряглась… Мужчина даже успел испугаться, что она сейчас оскорбится, отпрянет, убежит, больше не подойдет к нему… А она наоборот — только крепче прижалась…

Так у них с тех пор и повелось. После каждого вызова в землянку она приходила к нему, словно, отдаваясь кому-то искренне, надеялась очиститься от грязи, которую в нее вливали эти двуногие похотливые козлы… Как же страдал мужчина всякий раз, когда ласкал ее, зная, что получасом раньше Машенька ублажала их мучителей, причем, такими способами, о которых он не смел ее попросить даже намеком.

То ли охранники сами догадались о их взаимоотношениях, то ли «стукачи» подсказали, а может и подсмотрел кто — все же территория лагеря не так уж велика, чтобы можно было уединяться незаметно для других… Но только их двоих вдруг стали контролировать намного жестче, чем остальных. Да и придирки к офицеру стали куда явственнее… А несколько раз его ни за что ни про что жестоко избили — правда, все же, так, чтобы не повредить ничего из внутренностей, на него возлагались надежды в какой-то долгосрочной задумке руководства… Но они все равно продолжали встречаться.

Возможно, это и нельзя назвать любовью — просто прильнули друг к другу две измученные души… Да какая, впрочем, разница, как назвать это чувство? Главное, что не будь его, им обоим было бы куда хуже…

И вот сейчас…

Что сейчас происходит в той землянке, из которой он только что вышел? Понятно, что этот шпион не станет сразу наваливаться на Машеньку — он слишком интеллигентен для этого. Нет, он сейчас немного попарит ей мозги, и только потом прикажет раздеться…

Мужчина представил себе все это: как Машенька, повинуясь команде, поднимается со стула и начинает покорно обнажаться, а этот упырь своими умными всепонимающими глазами вожделенно наблюдает за тем, как она, предмет за предметом, стягивает с себя одежду. Когда на ней уже почти не останется белья, упырь не выдержит и сам начнет торопливо расстегиваться и стаскивать с себя камуфляж. А потом навалится на нее, уложив на «веселый лежак», как именуют пыточный топчан охранники…

Пленный офицер словно наяву увидел эту картину: сухое смуглое тело шпиона елозит по белой нежной коже Машеньки, его тонкие хищные губы впиваются в ее гладкую шейку, оставляя крупные засосы, его сильные руки безжалостно мнут ее юные упругие груди и крепкие ягодицы…

Он даже застонал, представив эту картину. Обида на судьбу, досада на плен, долго копившийся гнев, мужская гордость, ревность, уязвленное самолюбие, личное представление об офицерской чести — все это вместе вдруг вскипело, смешалось, вспучилось у него в душе. Так однажды вдруг прорывается долго созревающий гнойник. Или вдруг ломается долго сгибаемая палка. Или распускается долго готовившийся к этому событию бутон…

Ни один из этих образов не пришел на ум мужчине. Он просто понял, что дольше терпеть не сможет. Именно видение того, что сейчас должно произойти в землянке, стало последней каплей, переполнившей чашу его терпения. В механике это называется «предел прочности».

Того, что должно сейчас произойти на «веселом лежаке», не будет, это еще можно предотвратить!.. А там — будь что будет!..

Мужчина торопливо засунул штырь в рукав своей донельзя истрепанной куртки и, зажав манжет, чтобы клинок не выпал, вышел из землянки.

Стараясь особенно не привлекать ничьего внимания, он направился к землянке, где находились Мустафа и Машенька. Он преодолел уже больше половины пути, когда ему навстречу шагнул до того сидевший в тенечке начальник лагеря.

— Ты куда? — неприязненно спросил тот.

Вымещая свою досаду за непонятное недовольство им инспектора, боевик сейчас с удовольствием отыгрался бы на этом непокорном русском! Лишь одно удерживало его: этот русский зачем-то понадобился все тому же инспектору… Ну да ничего, скоро тот уедет — и вот тогда… Попляшешь ты у меня!..

— Мне нужно срочно поговорить с этим… Как его… Который приехал…

Лицо начальника лагеря, только что напряженно-неприязненное, вдруг поплыло вширь в понимающей злорадной ухмылке. Так вон с чего вдруг всполошился этот гяур! Не зря же говорят, что у него с этой малышкой роман.

Ха-ха, роман!.. Надо ж такое придумать!.. Роман, когда ее чуть не каждый день вся охрана во все, как говорится, места как хочет пялит!..

— Что, поделиться жалко? — заржал боевик. — Да ты не бойся, ничего у нее там не сотрется, и тебе останется…

Он слишком уверовал в свое абсолютное всемогущество. Эти слова стали для него роковыми!

Офицер отпустил манжет, встряхнул рукой и из рукава ему в ладонь выскользнул стальной штырь. На солнце остро сверкнуло отточенное жало острия. Пленный коротко им взмахнул и до самого кулака воткнул сталь снизу вверх в жирное брюхо врагу. Лишь бы сквозь жир до брюшины достать! — мелькнула мысль, — а то если не проткну, все напрасно…

— Вот тебе, гад!..

Раненый не успел еще заорать, как офицер отпрянул назад, выдернув импровизированный клинок из его тела. Напавший рывком подался в сторону, попытался дотянуться до кобуры, висящей на поясе схватившегося обеими руками за рану начальника лагеря… Только завладев оружием пленный получал шанс, пусть даже самый мизерный, вырваться отсюда.

Стоявший на посту у входа в землянку боевик момент удара не заметил, хотя и поглядывал на своего начальника, который пытался остановить этого наглого русского. Толстая туша старшего закрывала от него исхудавшую фигуру пленного. Впрочем, охранник и смотрел-то не слишком внимательно — намного больше его интересовало, что же происходит сейчас в землянке, куда инспектор забрал девчонку…

А потому для часового стало полной неожиданностью, когда толстое тело его начальника вдруг вздрогнуло, как-то неестественно, словно падая на спину, подалось назад… Раздался крик боли… А потом вдруг из-за широкого тела падающего вынырнул пленный и недвусмысленно потянулся к кобуре.

— Стоять! — рявкнул часовой.

Он вскинул висевший на плече стволом вниз автомат, сдернул вниз «флажок» предохранителя и коротко начал на спуск.

Наверное, это был самый неудачный выстрел в его жизни. Потому что в этот миг окончательно потерявший равновесие раненый начальник лагеря и в самом деле начал падать, вновь загородив собой пленного. Единственная вылетевшая из ствола пуля угодила в его жирную спину.

Потерявший от второй раны сознание, боевик рухнул на пленного, сбив его с ног. Тот так и не сумел дотянуться до кобуры и теперь отчаянно барахтался, стараясь высвободиться из-под тяжелой, едва не десятипудовой, туши. А к ним уже со всех сторон бежали охранники… Прогремело еще несколько выстрелов: кто-то стрелял вверх, для острастки и наведения порядка, а кто-то в виновника переполоха — одна пуля раздробила взбунтовавшемуся узнику ступню, другая пробила ему руку, из которой выскользнул теперь уже бесполезный штырь…

Через несколько мгновений пленного подняли. Ему вывернули, заведя за спину, руки, гомонили вокруг…

— Что наделал, шакал!..

— И где только заточку взял?..

— Надо ж, как он его!..

Раненый начальник лагеря лежал на спине, хрипло, с натугой дышал. Он был без сознания. Скрюченными пальцами он по-прежнему зажимал рану на животе, однако крови здесь было совсем немного — наверное, штырь и в самом деле не смог пробить мощный слой жировой клетчатки…

Кто-то из боевиков осторожно повернул начальника на бок, с натугой потянув за камуфляж. Не приходя в себя, раненый застонал громче. Там, где он лежал, на земле виднелось темно-красное пятно. Камуфляж на спине, напротив, стал грязно-серым от налипшей на влажную материю пыли.

— Врач нужен… — сказал боевик.

— А где его взять-то? — отозвался другой.

В лагере своего врача не было — до сих пор в нем ни разу не возникало нужды. Нет, пленные иной раз заболевали, ну да только кто ж с ними будет возиться, в самом деле?.. Вон, овраг не так далеко, окрестные шакалы и коршуны уже хорошо знают, что там для них регулярно появляется новая пища…

Вышедший из землянки Мустафа услышал последние слова. Он повернулся, бросил за спину:

— Эй ты, иди помоги ему!..

Мустафа был раздосадован. Шайтан, как все нелепо получилось! Кто ж мог предположить, что его попытка вербовки закончится таким проколом?.. Нельзя им верить, свиноедам, белолицым дикарям, нельзя! У них мозги иные, чем у правоверных. Нормальный мусульманин принял бы все его условия, выложил бы, как миленький, все, что знает. Да и то, что не знает, тоже выложил бы… А потом, оказавшись у своих, мог бы уже пойти в службу безопасности и признаться в своей слабости. И все бы его поняли!.. Ну зачем, объясните мне, зачем этот русак бросился на охранника? Что он мог бы с голыми руками сделать против двух десятков стволов?..

Неужто все из-за этой девчонки? Неужели все ради того, чтобы помешать ему, Мустафе, воспользоваться ее телом?.. Глупо, ох как все глупо!

Или… Или напротив, возвышенно-романтично?.. Тогда все еще более глупо! Тристан и Изольда, Ромео и Джульетта, Резанов и Кончита, Лейла и Меджнун — это все сказки для романтичных подростков!

Или все-таки нет?.. Глупо, глупо, глупо, шайтан меня побери!

…Машенька, выйдя из полутемной землянки под яркое солнце, на секунду остановилась, прищурилась, пока привыкнут глаза.

— Быстрее, ты!.. — рявкнул на нее Мустафа.

Девушка наконец увидела… И рванулась, метнулась к пленному.

— Митя!..

Мустафа успел поймать ее за волосы.

— Куда бежишь? — со злобой прошипел он на нее. — Вон ему надо помочь!..

Он толкнул девушку по направлению к лежащему боевику. Не устояв на ногах, Маша споткнулась и упала на землю, успев выставить руки.

— Быстрее!

Девушка приподнялась, быстро огляделась по сторонам. Вот он лежит, начальник лагеря, старший этого отряда боевиков. Сколько зла и издевательств она натерпелась от него! Сколько раз она выполняла прихоти его и его друзей, что только ни вытворяли они с ней всем скопом, когда, перепившись, притаскивали ее к себе в землянку!.. И сейчас помочь ему выжить?..

А вон стоит окровавленный, с вывернутыми руками Митя. Это же он меня стремился спасти, — вдруг поняла девушка. У него ведь давно уже припрятана эта заточка, только пустил он ее в ход только сейчас — спасая ее.

Его, Митю, сейчас убьют. А она должна спасать этого кабана?.. Самый близкий для нее человек — и самый ненавистный!..

— Ну что ты телишься?!. - кто-то ткнул ее ботинком в бок.

Нет, Митя, я тебя не предам! Потому, хотя бы, что когда тебя убьют, мне тут все равно жизни не будет!

Машенька приподнялась… Она схватила валяющуюся в пыли заточку и со всей ненавистью, накопившейся в ней за долгие месяцы издевательств, воткнула ее в багровую, со вздувшимися жилами, шею раненого. Тело вздрогнуло, напряглось, но тут же расслабилось. Было слышно, как из горла вылетел последний хрип. По коже обильно потекла кровь…

— Машенька, не надо!.. — с новыми силами забился в руках боевиков подполковник.

Он понял, что сейчас попытается сделать девушка…

Она и в самом деле потянула заточку обратно, но та поддалась не сразу, очевидно, застряла в жилах… Когда девушке удалось таки выдернуть клинок, она попыталась взмахнуть острием еще раз, воткнуть его в себя… Однако было уже поздно. Сильные руки легко перехватили ее тонкой запястье, вырвали из слабой ладони штырь…

И она заплакала. От бессилия, от страха, от безнадежности, от жалости к самой себе, от жалости к любимому, от ужаса перед грядущим…

— Н-да, братья-мусульмане, весело у вас тут, однако, — бесцветно проговорил Мустафа.

Резидент уже взял себя в руки, по-прежнему вел себя как всесильный инспектор. Он наскоро просчитал ситуацию наперед и понял, насколько в сложившейся ситуации выгодна для него смерть этого здоровяка. На него теперь легко и просто свалить весь этот инцидент. Сам развалил дисциплину, у пленных на руках имеется оружие — сам и поплатился… И именно появление в лагере его, Мустафы, помогло избежать если и не восстания пленных, то во всяком случае группового бунта и побега. Аллаху акбар!

…Вдруг раздался звонок сотового телефона. Этот звук настолько не вязался с окружающей действительностью, что все вокруг разом умолкли. И обсуждавшие гибель главаря боевики, и всхлипывающая Маша, и тщетно старавшийся сдерживать стоны боли и бессилия пленный офицер.

В наступившей тишине Мустафа неторопливо достал из кармана аппарат. Включил его.

— На проводе, — произнес он по-арабски.

— Мустафа, — торопливо проговорил голос одного из его помощников. — Ты когда будешь обратно?

Собственно говоря, здесь ему делать больше нечего. Пусть сами разбираются!

— Скоро, — лаконично отозвался резидент. — А что случилось?

— К тебе прибежал хаджи Мансур. Чего-то здорово боится… А что именно случилось, молчит, сказал, что только тебе… Говорит, что у него очень важное дело…

Хаджи Мансур… Мансур — разумный правильный мусульманин, побольше бы таких… Этот зря паниковать не станет. Значит, и в самом деле что-то случилось.

— Хорошо, пусть ждет меня!

Мустафа отключил аппарат, еще раз обвел взглядом всех.

— Кто заместитель этого… — он, кивнув на убитого начальника лагеря, едва удержал готовое сорваться с губ слово «дурака», однако успел поправиться: — правоверного?

— Я, — выступил вперед один из боевиков, своими габаритами, словно близнец, похожий на покойного.

…Что они, из одного инкубатора, что ли?.. Или действительно братья?.. Да какая, по большому счету, ему разница?

— Принимай командование, — распорядился Мустафа. — Девчонку я забираю с собой. С покойным поступить как с правоверным мусульманином, павшим от рук гяуров… Все!

— А как быть с этим? — новоиспеченный командир кивнул через плечо на раненого пленного офицера.