Помоги проекту - поделись книгой:
Ладно еще военные, делал он про себя скидку, что стоят перед ним, они и в самом деле являются его врагами, с ними просто необходимо быть построже. Но ведь и они, несмотря ни на что, тоже люди. С ними можно и должно бороться, хотя при этом никто и никому не давал права над ними издеваться. Сам святой наставник великого Шамиля, имам Гази-Магомед, объединивший в 30-е годы XIX века дагестанские и вайнахские народы под зеленым знаменем газавата и поднявший их на борьбу против России — даже Гази-Магомед требовал от своих мюридов уважать врагов и запрещал издеваться над ними. А ведь тогда дикости и жестокости было куда больше, чем на излете века двадцатого — Мустафа привычно оперировал христианским летоисчислением…
Ну а чем перед моджахедами и перед святым движением провинилась эта медсестричка, которая сколько-то месяцев или даже лет назад просто вышла на базар за продуктами? В чем вина этих женщин, которых, скорее всего, просто так, ни за что ни про что, сняли с автобуса для ублажения этих мордоворотов?.. Что же касается несчастных матерей, о них даже говорить неловко. В самом деле, приехали искать сыновей, живых или мертвых, а оказались здесь…
В Коране оговорено, что у мусульманина может быть женщина, которой владеет правая рука — то есть женщина иного рода-племени, взятая в плен в бою. Но в каком бою взяты в плен эти несчастные? Уже само их присутствие здесь вообще превращает лагерь военнопленных в вертеп разбойников!..
Нет, не к лицу правоверному мусульманину, ведущему священный джихад, воевать с мирными женщинами, с медсестрами, с матерями воинов, пусть и воюющими или воевавшими за иные идеалы!..
Хотя, поправил сам себя Мустафа, какие там идеалы — скорее всего, это были простые мальчишки-солдаты, которых послали на войну, которая ни одному из них лично не нужна… Во всем мире в локальных, подобных этому, конфликтах участвуют только добровольцы, контрактники, профессионалы — и только Россия, как всегда, решила идти своим путем, послав в Чечню воевать необученных мальчишек…
Да и рабочий с потухшими глазами!.. Он же вообще не военный, он простой трудяга. Он нонкамбатант, согласно нормам международного права. Аллах также запрещал таких людей убивать или брать в плен… А он здесь. И теперь, по всему видно, после общения с опытными заплечных дел мастерами, человек попросту сломлен… Он уже просто перестал быть человеком! Да и не он один из здесь присутствующих, скорее всего.
Все это так. Однако не пристало ему, советнику, инспектору и разведчику, действующего здесь под личиной ученого алима и хаджи Мустафы, показывать, что он хоть в малейшей степени сочувствует врагам и осуждает действия единоверцев. Пусть, в конце концов, с этим разбираются сотрудники шариатской госбезопасности!..
Хотя кто с этим будет разбираться? Ведь согласно статьи 7 шариатского уголовного кодекса под преступлением понимается только деяние, совершенное в отношение мусульманина! Значит, что бы ни было сделано в отношение этих людей, преступлением считаться не будет! Аллаху акбар!
…Нет, надо добиться, чтобы ему прислали помощника. Тогда в подобные поездки можно будет отправлять помощника, оставив за собой только чистую разведку… Ага, и сделать вид, что не знаешь о подобных лагерях, — укорил себя Мустафа. Ну а что я могу сделать? — уныло возразил сам себе же. И не бросишь все, не уедешь к себе на родину…
Который уже раз сталкивались у него в душе эти противоречивые чувства!..
— И медсестру на допрос! — велел он.
— Ага! — широкая сытая бородатая морда начальника лагеря расплылась в понимающей улыбке.
Мустафа не удержался, тяжело посмотрел ему в глаза. Начальник лагеря едва не подавился жвачкой. В чем провинился, он не понял, однако сообразил, что вызвал гнев могущественного инспектора.
— Есть, на допрос! — торопливо, по-военному, ответил начальник. — В каком порядке, того, будете допрашивать?
— Сначала мужчину, потом девчонку, — решил резидент.
— Разрешите вас проводить?..
Когда они отошли от строя подальше, Мустафа негромко сказал:
— Но у тебя тут, среди пленных, скорее всего, есть «стукачи»…
— Конечно, — самодовольно осклабился начальник лагеря.
— Потихоньку приведешь ко мне на разговор и их. Незаметно. И по одному…
— Понял…
Пленный русский уже сидел в землянке, привязанный к стулу, который, в свою очередь, был прикреплен к полу. У стены стоял грубо сколоченный топчан с привинченными к нему кандальными разъемными кольцами для рук и ног. Рядом на крючках обыкновенной платяной вешалки висели орудия пыток и истязаний — различные плети, палки, щипцы, шашлычные шампуры, закопченные, остро заточенные стальные прутья… В углу стояла машинка для инициирования взрыва детонатора с вставленной ручкой для вырабатывания электричества; на нее были небрежно брошены длинные электрические провода с оголенными концами.
— Я смотрю, у вас тут целый пыточный арсенал… — Мустафа, обуздав свои эмоции, вновь говорил ровно и бесцветно.
— Так точно, — так и не понявший, в чем он прокололся, начальник лагеря теперь старался говорить как можно короче.
— Развяжите его! — кивнул резидент на пленного. — И оставьте нас вдвоем!
Начальник лагеря нерешительно потоптался.
— Виноват… Но он очень опасен. И силен…
— Ничего, справлюсь, если что. Да и вы будете поблизости, — поморщился Мустафа. И добавил, обращаясь к пленному: — Я надеюсь, что вы не собираетесь на меня нападать, когда мы останемся вдвоем?
Тот мгновение помедлил.
— Не могу вам этого гарантировать, — после некоторой паузы с издевкой произнес он.
— Тем более я вам этого делать не советую, — Мустафа старался говорить размеренно, ровно, чтобы не задеть самолюбие пленного. — Прежде всего, у меня черный пояс, — чуть приврал он, — а кроме того, вы слишком измождены для противоборства со мной…
Они остались вдвоем.
— Расскажите, пожалуйста, кто вы, откуда, как и за что попали сюда, — попросил Мустафа. На всякий случай он держался от пленного подальше. Не потому что боялся его — не хотел провоцировать того на необдуманные поступки. — При этом, сразу хочу подчеркнуть, что не собираюсь выведывать у вас военные тайны. Просто расскажите, что сочтете нужным.
Мустафа увидел, как мгновенно размяк, растерянно оттаял взгляд сидящего перед ним мужчины — с ним здесь по-хорошему уже давно никто не разговаривал… Нет, в банальной следственной игре в доброго и злого следователя есть свой смысл, есть…
— Простите… — пленный не знал, с чего начать. — Но зачем вам?.. Я ведь уже сто раз все рассказывал…
— Ну а теперь расскажите в сто первый, — Мустафа старался, чтобы его голос звучал как можно благожелательнее…
Впрочем, почему старался? Ему и в самом деле импонировал этот пленный офицер. По-научному это называется положительная комплиментарность — когда два незнакомых человека испытывают друг к другу симпатию, будучи даже незнакомыми. В отличие от комплиментарности отрицательной, когда двое становятся врагами, едва взглянув друг другу в глаза. С точки зрения махрового материализма факт необъяснимый. С точки зрения политического или религиозного противоборства — тоже.
— Я офицер запаса, — после некоторой паузы осторожно заговорил пленный. — Сейчас работаю в Союзе благотворительных организаций России — СБОР сокращенно. Есть такая организация, в Москве, ее отставные офицеры образовали. Мы объединяем 300 организаций таких, которые по всей России. Вот собрали помощь… Привезли в Чечню муку, крупы… В общем, продукты… Мы уже не раз такие колонны сюда присылали. И детей ваших на лето отдыхать вывозили, все оплачивали… Ну вот, привезли. А на колонну бандиты… Ну, эти ваши… Муджахеды… — (Голосом он подчеркнул букву «у» — в совершенстве знающий русский язык Мустафа сделал вид, что не заметил этого лингвистического нюанса). — В общем, на колонну нападать не решились, сил, наверное, не было, а меня подстерегли, когда я отошел в сторонку… Их было несколько, налетели неожиданно, вот я и не сумел отбиться…
— Понятно, — кивнул Мустафа.
Привез продукты. А его сюда… Если не врет, конечно. Впрочем, может, и не врет — о том, что в плен захватывают людей, в том числе и сопровождающих гуманитарные грузы, Мустафа знал. И о том, что в Москве есть организации, которые и в самом деле организуют отдых для чеченских детей, он тоже знал — хотя и не верил, что от этого есть хоть кому-нибудь польза…
Сделал он и еще одну зарубочку в памяти. Что это за СБОР такой? Нужно будет навести справки и провентилировать вопрос, как его можно использовать в своих интересах. Правда, отставные офицеры — народ еще тот, патриоты, с ними трудно сговориться. Тем более, с Союзом благотворительных организаций… И все же нужно будет сообщить начальству.
— Ваше звание? — спросил он и сразу почувствовал, что собеседник напрягся.
— Подполковник, — осторожно ответил тот.
— Я постараюсь, подполковник, добиться того, чтобы вас обменяли на наших ребят, которые находятся в вашем плену, — забросил Мустафа надежную, как ему казалось, приманку.
Однако реакция оказалась совсем не такой, как он ожидал.
Пленный усмехнулся. И очень трудно описать всю гамму чувств, которая сконцентрировалась в этой усмешке. Здесь было и понимание, что его пытаются «вербануть», и осознание безнадежности ситуации, и абсолютное неверие собеседнику, и… робкая надежда…
— Вы врете, — ответил пленный. Однако его слова не вязались с интонацией — она не была столь резкой, она, интонация, оставляла некоторый простор для маневра. — Вы нагло врете. Эту лапшу будете вешать кому другому. Я прекрасно знаю, что у нас нет ваших пленных. Лебедь, предатель, в Хасав-Юрте по сути освободил и дал амнистию всем вашим и тем самым бросил нас здесь на произвол судьбы. На ваш произвол… Если бы он оставил ваших бандюков как обменный фонд, мы бы здесь не сидели, нас бы уже давно всех обменяли…
Что верно, то верно, — самодовольно оценил Мустафа. Тут мы сработали блестяще. О том, почему генерал Лебедь поступил именно так, а не иначе, лучше умолчим. Но он и в самом деле сделал все в интересах моджахедов! В частности, разом распустив все фильтрационные лагеря, подарил нам вот этих подполковников и медсестер, жизни которых являются сейчас валютой… Другое дело, что Россия не слишком-то торопится вызволить своих людей… Ну да только это уже проблемы самой России, она никогда как следует не заботилась о своих гражданах. Какие-нибудь янки или евреи уже давно камня на камне не оставили бы от этой Ичкерии, попробуй она такое творить против них. Аллаху акбар!
— Вы не совсем правы, — тем не менее счел необходимым возразить Мустафа. — Я имею в виду, что мы вас обменяем на тех ребят, которые уже сидят в «зоне»…
— То есть на уголовников? — быстро и откровенно спросил пленный.
Чувствовалось, что мысль о возможности подобного поворота дела у него уже появлялась; и не только появлялась — он ее уже со всех сторон обдумал, эту мысль. И вновь в его словах чувствовалось некоторое внутренне несогласование: с одной стороны, он очень хотел, чтобы его обменяли, а с другой, ему претило, что его, кадрового офицера, могут обменять на какого-нибудь бандита. Первое, впрочем, перевешивало. И Мустафа, желая войти, вкрасться в доверие к этому несломленному офицеру, решил ему немного подыграть.
— Ну почему же на уголовников? — поморщился он. — В российских тюрьмах сидит много чеченцев, которых туда упекли за политическую деятельность. На кого-нибудь мы вас и обменяем.
Пленный ему не верил. Но… Все же слаба человеческая природа! Пленный очень хотел верить этому человеку, который столь разительно отличался от того тупого жестокого сброда, которое охраняло лагерь!
— И что за это я должен сделать?
Мустафа был великодушен. Он не стал сразу добивать этого человека. Хотя бы потому, что надеялся в его лице обрести на будущее верного агента. Агента, который будет работать на него не за страх. И не за совесть. И не за деньги. Он будет работать на него из благодарности! А это если не самые, то во всяком случае одни из самых надежных агентов!.. Хотя, впрочем, со временем деньги он тоже начнет брать.
— Совсем почти что ничего, — ответил Мустафа, налив в большую чашку холодного «спрайта» и поставив густо вспенившийся напиток перед пленным на стол. — Просто расскажите, что вы знаете и что сочтете возможным, о ближайших планах поставок гуманитарной помощи в Ичкерию. И все!
Пленный на несколько секунд задумался, обдумывая предложение. Он медленно, стараясь не показать, насколько его мучит жажда, взял чашку (по небритой шее прошелся кадык), начал неторопливо пить.
— А вы будете нападать на колонны? — наконец, оторвавшись от чашки, спросил он. — Так ведь я не знаю графиков…
— Нет, что вы, — перебил его Мустафа. — Нас интересуют не колонны, а планы в целом. Колонны — это мелочь, у нас есть кому ими заниматься… Меня интересует проблема в целом. Что и в какие районы планируется поставить. В каких количествах. Кто персонально за это будет отвечать… Согласитесь, что эта информация никакого вреда конкретным лицам не принесет.
По большому счету, ответы на данные вопросы Мустафу не интересовали ни в малейшей степени. Кому, в самом деле, это нужно… Да и что такое уж неожиданное мог знать рядовой офицер, который, к тому же в течение некоторого времени уже пробыл в лагере?.. Тут расчет был иным. Если этот офицер (вот, шайтан, я же не узнал его имя и фамилию… Прокол, батенька, очевидный прокол…) ответит хоть что-нибудь, его можно будет смело считать на будущее своим агентом. Прежде всего потому, что тем самым он перейдет нравственный Рубикон, после которого каждый последующий шаг на пути предательства будет даваться все легче, а во-вторых, этой, никому не нужной, информацией его потом при необходимости можно будет шантажировать.
— Мне нужно подумать, — несмотря на то, что он выпил воду, голос пленного стал сухим, хриплым.
— Да-да, конечно, — легко согласился Мустафа.
Во внутренней борьбе, которая сейчас началась в душе этого гяура, непременно победит та частичка его «эго», которая скажет ему примерно так: «твоя информация, которую ты сообщишь этому чернозадому, никому вреда не принесет, зато ты окажешься на свободе, а потом, если тебя попытаются использовать в своих интересах и впредь, ты всегда сможешь обратиться куда следует, чтобы тебя оградили от преследования»… Это называется игра с самим с собой в поддавки. Он легко и просто сдастся сам себе, этот подполковник. Главное, чтобы он сдался сам, без давления. Тогда он будет работать лучше, искреннее, находя своим действиям новые и новые оправдания.
…Он считал себя неплохим психологом, сотрудник разведки Светской Республики Исламистан по имени Мустафа…
— Я тут еще кое с кем побеседую, — доверительно улыбнулся он пленному. — А потом я вас еще раз приглашу для более обстоятельного разговора… Решайте сами, теперь все зависит исключительно от вас… Ничего не значащая информация — и через три дня вы дома. Или вы храните гордое молчание о том, что никому не интересно — и сидите тут столько, сколько сможете выдержать издевательства этого отребья. Выбор за вами!
Мустафа был доволен собой. Русский офицер, скорее всего, уже сейчас готов пойти на соглашение в ним. Но пусть он, русский, еще поборется с собой! Ему полезно!
— В общем, вы подумайте над моим предложением, — небрежно произнес разведчик. — Можете пока идти. А сюда пусть приведут ту девушку… Эту, как ее… Медсестру…
К его удивлению, пленный не бросился вон из этой мрачной землянки с приспособлениями для пыток.
— Не трогал бы ты ее… — глухо сказал он.
— Не понял, — сделал удивленный вид Мустафа.
— Не надо ее, — не поднимая на него взгляд, проговорил офицер. — Трахни какую-нибудь другую… Тебе ведь все равно, в кого тыкать свой… — он сказал, что именно тыкать.
— Еще раз не понял, — повторил Мустафа.
А у самого внутри уже шевельнулось какое-то предчувствие. Нехорошее предчувствие. Тревожное.
Только он в тот момент не понял, предчувствие чего именно его беспокоит.
— Она же еще совсем молодая, — глухо бубнил пленный, глядя в серый вытоптанный земляной пол. — Сколько можно над ребенком издеваться… Она же совсем еще маленькая… Или вы не люди?..
Та-ак. Значит, его мысли о том, что эту девчонку трахают все подряд, были правильными!.. Что ж, ничего удивительного. Все восточные мужчины предпочитают блондинок.
И вновь у него в душе столкнулись несколько взаимоисключающих эмоций. Понимание того, что в течение столь длительного срока не тронуть девчонку попросту не могли. Неприятие самого факта насилия над женщиной — он учился в Египте и в Турции, а потом работал в Англии, неоднократно бывал в командировках в России, да и в некоторых других странах, а потому относился к «слабому полу» как к людям, а не как к бездушной принадлежности для секса. Неожиданно — ревность, потому что блондинка понравилась ему и было неприятно, что это тупое жвачное, начальник лагеря, скорее всего, уже трахал ее. Какую-то непонятную даже для самого себя нежность к этой девушке — наверное, она и в самом деле хорошая, коли за нее вдруг пытается вступиться этот человек, который не может не осознавать, что его самого в любое мгновение могут попросту прирезать…
— А с чего вы взяли, что я собираюсь с ней сделать что-то непотребное? — сфальшивил Мустафа.
— А зачем еще она тебе может быть нужна? — по-прежнему безнадежно переспросил пленный. — Секретов никаких она не знает, да и не знала никогда, выкупать ее некому… Вот и таскаете ее все, кому не попадя… Она ведь еще совсем молодая… Хоть бы ты пожалел… Ты же не животное…
— Идите! — резко проговорил Мустафа.
До этого момента он еще пытался убедить себя, что зовет девчонку для допроса. Теперь же, после слов подполковника, и самому себе признался, что она ему нужна совсем для иного. В конце концов, если ее и так уже все подряд поимели, то почему же нельзя сделать это и ему?
Пленный поднялся. Не поднимая головы, тяжело шагнул к двери. Потом вдруг резко, словно на что-то решившись, повернулся к Мустафе.
— Не зови ее! — требовательно произнес он. — Пожалей!
— Тебя не спросил! — впервые не выдержав подчеркнуто благожелательного тона, отрезал Мустафа. — Ты о себе думай, а не о ней! Защитничек…
Предвкушая рандеву с блондинкой, он не оценил ту молнию, что полыхнула в глазах пленного.
Тот больше ничего не сказал. Просто вышел из землянки.
В проем тут же всунулась бородатая лоснящаяся морда начальника лагеря. Мустафа невольно отметил, что с пленным русским ему общаться было приятнее и интереснее, чем видеть этого своего единоверца.
— Какие будут, того, указания? — спросил тот, сквозь свою толстую шкуру вновь ощущая недовольство инспектора.
— Давай девчонку. Потом «шестерок». А потом опять этого подполковника.
Борода исчезла.
…Она и в самом деле была очень молода. Мустафа разглядел это только сейчас, когда она оказалась в землянке. В строю девушка показалась ему несколько старше — наверное, потому, что в его глазах они все выглядели одинаковыми. Да и видел он издали… Тут же среагировал: действительно молода.
И вновь в его душе шевельнулось нечто похожее на жалость. Понятно, что женщина, согласно исламу, — это существо, лишенное души и созданное только для продления рода и сексуального удовлетворения мужчины. Но ведь и она иной раз достойна жалости!
Мустафа жестом указал девушке на стул. Она присела. Смотрела только в пол. Ее тонкие пальчики нервно подрагивали и девушка, заметив это, сплела кисти рук в один кулачок. О Аллах, какие же у нее крохотные ладошки и тоненькие пальчики!..
— Кто ты? Откуда? Как попала в плен?.. — начал разведчик привычные вопросы.
И осекся. Девушка взглянула на него своими ясными зелеными глазами и тут же опустила их.
— Вы же меня не за этим позвали… — тихо сказала она. — Ну так делайте быстрее, что хотите, и потом отпустите меня…
Она сидела на том же намертво закрепленном стуле, на котором несколько минут назад сидел подполковник. И в ней чувствовалось то же, что и у него: Мустафа мог что угодно сделать с ее телом, но ничего — с ее душой.
И Мустафа вдруг почувствовал какую-то ненормальную, противоестественную зависть к пленному офицеру: он вдруг понял, что эта красивая, измученная блондинка может питать какие-то добрые чувства к униженному растоптанному пленному (шайтан, как же его, будущего агента, зовут-то?), и никогда не отнесется с искренним чувством к нему, могущественному и свободному человеку… И кто-то еще смеет утверждать, что русские женщины ничем не отличаются от остальных!
Хотя… Мустафа вдруг поймал себя на крамольной мысли — впрочем, на крамольных мыслях он себя ловил нередко… Хотя на подобные чувства способны не только русские женщины — женщины вообще, в целом. Не так уж редко случается, что женщина может влюбиться в пленного, в униженного, в слабого мужчину. И тогда она способна на многое… Крамольность же этой мысли была в том, что тем самым ставится под сомнение постулат об отсутствии у женщины души. А это противоречит Корану. Вот и возникает сомнение: может ли Несомненная книга ошибаться?..
Поделиться книгой: