Несколько бесполезных соображений

Он бросил на меня сконфуженный взгляд — или мне это показалось?

— Вечером я его выпустил, а он убежал, — ответил дядя нерешительно. — Раньше такого не бывало. Очень странно…

— Да, — кивнул я. Непонятная тревога прояснила мою голову. Взгляд внезапно упал на стол. Часть его была накрыта, там стояла тарелка с остатками еды. Рядом с ножом и вилкой лежала салфетка. Дядя проследил за моим взглядом.

— Я немного закусил, — сказал он мягко.

— Чем? — резко спросил я.

— На кухне оставалось холодное мясо, — ответил он.

Неужели он действительно смутился? Наступила грозо вая тишина.

— А ты не хочешь есть? — простодушно спросил он.

— Нет, спасибо! — поспешно воскликнул я.

Мы еще немного посидели, он — загадочно вперив в меня взгляд, я — борясь с необузданным желанием узнать истину.

— Пойду спать, — вдруг сказал я. Подал ему руку и через темный коридор прошел в кухню, но не успел оглядеться, как дверь скрипнула, и на пороге возник дядя Хенри.

— Ты все-таки хочешь есть? — спросил он враждебно.

Я не нашелся что ответить. Он вселял в меня страх и ±твращение, и я со всех ног бросился вон из кухни наверх, в свою комнату. Сев на край старомодной кровати, я с полчаса провел в размышлениях, слыша, как он ушел к себе в спальню, как что-то невразумительно бормотал, разговаривая сам с собой.

До сна ли тут — в панике я забегал по комнате. «Я зажарил собаку и ем ее с аппетитом». Мне необходима ясность: теперь или никогда. К утру следы исчезнут, но сейчас у меня, пожалуй, еще был шанс раскрыть тайну дяди Хенри.

И вдруг мне пришла в голову нелепая мысль. Я погасил свет, сел на пол и начал громко лаять по-собачьи, хрипло, грубо, как обычно лаял Дус.

«Посмотрим, что он будет делать», — думал я и знай тявкал:

— Гав, гав, р-р-гав!

Пока я усердно подражал собачьему лаю, в коридоре послышался шум. Дверь моей комнаты со скрипом отворилась, и на пороге появился дядя Хенри в длинной ночной рубашке, со свечой в руках. На его бледном лице застыла гримаса безумного восторга, пламя свечки так и плясало.

— Возможно ли это? — прохрипел он.

Он подошел ближе, но только я хотел вскочить на ноги и бросить ему в лицо обвинения, как при свете озарившей меня свечи сделал ужасное открытие. Я увидел, что мои руки превратились в покрытые серой шерстью собачьи лапы, и внезапно с сокрушительной уверенностью почувствовал, что и голова моя стала похожа на бесформенную голову Дуса.

— Дядя! Дядя! — пытался крикнуть я, но не мог произнести ни слова и только отчаянно лаял: — Гав… гав… р-р-гав…

Рыча и взвизгивая, я увидел, как дядя Хенри положил руку мне на голову и услышал его сдавленный от страсти голос:

— Завтра, Дус… завтра вечером мы опять…

Знание

Вчера днем я все же был свободен, вот и решил выбрать себе мировоззрение. А потому отправился к соседу, который таковым обладает. Он сидел, вяло развалившись в кресле.

— Расскажи-ка мне, — бодро начал я, — как им обзавестись.

Сперва он вообразил, что я имею в виду обзавестись слугой, но, когда я вывел его из этого заблуждения, весьма оживился.

Видишь ли… Присядь, я не люблю, когда стоят, возьми сигару и эту картину заодно убери, она мешает мне сосредоточиться. Итак, видишь ли — я говорю «итак, видишь ли», а не «видишь ли, дело обстоит так», что встречается чаще, — и смотри, дружище, вот где оно коренится, это мировоззрение. Вспомним в этой связи хотя бы о жизни пчел…

И он зажужжал и взвился на прозрачных крылышках к небу.

— О, ты совершенно прав! — воскликнул я ему вдогонку, хотя понимал его только отчасти. Слава богу, он возвратился на землю.

— Мир! — сказал он, вскакивая на стул. — Смотри, теперь я стал выше. Но разве я стал больше? Нет, только длиннее. Вот в чем суть. Следишь за моей мыслью? Мир день ото дня жиреет, но какая от этого польза? Никакой!

Сосед лег на пол.

— Видишь, как все ничтожно мало, — сказал он умоляющим голосом, лежа у моих ног. — Мы так малы. Как муравьи. Но зато дух! По крайней мере мой дух. Хочешь чаю?

— Всю жизнь мечтаю.

— Это ты говоришь, чтобы срифмовать, — заорал он в полемическом задоре и вскочил на ноги, — но заметь, «всегда» рифмуется с «никогда». Иными словами — с вечностью. Ты Кьеркегора[16] читал?

— Немного, — осторожно сказал я.

— Черт с ним! — яростно гаркнул мой сосед. — Он украл у меня велосипед прошлым летом. А вот Кант — великий мыслитель. Я у него многое заимствовал. Он мне здорово помог. Кант — это сила, чему только он меня не научил, когда в прошлом году мне туго пришлось, операция предстояла, помнишь? Милый Кант. Без него что стало бы с моим мировоззрением?

— Не знаю, — сказал я. — А где оно теперь?

— Да вон бежит, — воскликнул сосед, указывая рукой в окно, вон, в синем пальтишке.

Ну, я — на улицу, но догнать его так и не смог.

Из сборника «Начнем с малого» (1950)

Конец

Мы с сынишкой отправились в центр города, чтобы купить ему брюки и рубашку. Захватили на дорогу печенья и бутербродов и пустились в путь, ведя приятный разговор: «Видишь ту маленькую собачку?» или «А этот мужчина смеется: хо-хо-хо».

На углу Спей стоял молчаливый продавец воздушных шариков.

— Ну, папа… Купи вон тот, зеленый.

Он весь так и лучился радостью, а я смотрел на него и ни капельки не жалел о своих центах.

В магазине было полно народу, однако, когда наконец подошла наша очередь, сын даже в этой давке не торопился сделать выбор из трех подходящих брюк. Продавец уже начал переминаться с ноги на ногу, но тут он принял решение.

— Эти!

Черные вельветовые брюки. Их, разумеется, необходимо было сразу же надеть вместе с новой голубой рубашкой.

— Не хватает только ремня, — деликатно подсказал продавец, и я быстро сдался при виде широкого кожаного корсета для затягивания следопытов и охотников.

— Теперь ты совсем большой мальчик, — сказал я, когда он, совершенно обновленный, подошел ко мне. Уже сама походка говорила о том, что он согласен со мной. Он щагал спокойнее, угловатее, размашистее.

— Папа, — вдруг произнес он. — Мне не нужен этот шарик.

— Почему? — удивился я. — Ведь он тебе очень нравился.

Он задумчиво посмотрел на весело танцующий шарик.

— Детская забава… Не для больших мальчиков…

И он подтянул брюки, вылезавшие из-под нового ремня.

— Значит, отпустим его? — спросил я.

Он кивнул.

Так и случилось, что мальчик выпустил шарик из рук, не плача о потере. Правда, он долго смотрел ему вслед. Ведь вместе с шариком улетало его детство — все выше и выше, пока окончательно не исчезло из виду.

Из сборника «Между двух стульев» (1951)

Ловкий Ионафан

Итак, ребятки, расскажу я вам на сон грядущий сказочку, а потом мы погасим свет.

Был на свете человечек по имени Ионафан, и жил он совсем один в дремучем лесу. В лесу, конечно, кишмя кишели гномы, феи, странствующие принцы, коротали свой ведьмы, но человечек не замечал их, так как дни и ночи просиживал в своем домике, склонившись над ретортами и старинными фолиантами. Как-то юный дрозд, который приносил ему каждое утро бутылочку росы, спросил его:

— Чем вы тут занимаетесь, менеер?

На это Ионафан лишь коротко ответил:

— Ищу.

Больше ничегошеньки от него добиться не удалось. Звери и птицы удивленно пожимали плечами, но всецело доверяли ему, и только гном Сорвиголова распространялся направо и налево, что это наверняка кто-то из Общества любителей природы, ведь, с тех пор как его оштрафовали за колдовство в пьяном виде, гном стал подозрительным и всюду видел подвох.

Однажды утром, облаченный в воскресную пару, Ионафан с чемоданчиком в руках вышел из своего домика. Нервно сощурив глаза от солнечного света, он произнес:

— Я нашел.

И тут же скрылся в облаке пыли. Добравшись до деревни, он сразу направился прямиком в трактир. Заказал пива, отпил большой глоток и поперхнулся. Ведь он все эти месяцы не читал рекламных объявлений, откуда ему было знать, что это пиво самое лучшее. Но никто его не упрекнул, напротив, некоторые завсегдатаи из торгового люда даже услужливо похлопали его по спине.

— Послушайте, — вымолвил наконец человечек, — нет ли среди вас кого-нибудь, кто знает толк в игрушках?

— Ну, допустим, я, — сказал какой-то толстяк.

— В таком случае у меня есть для вас занятная штучка, — сказал Ионафан, достал из чемодана коробочку и извлек из нее крохотного, на редкость красиво сделанного жучка. Осторожно посадив его на стол, он нажал на головку и — глядь, хитроумный аппаратик быстро-быстро пополз вперед.

Сперва мужчины отнеслись к этому равнодушно, даже немного скептически, однако потом этот жучок их здорово заинтересовал.

— Красивая вещица, — сказал толстяк. — Сколько она стоит?

— В этом исполнении я могу поставлять их по центу за штуку, — ответил Ионафан.

«Батюшки мои, — подумал торговец, — да ведь это почти что даром, только бы прибрать эту штуковину к рукам — и дело в шляпе, уж тогда я утру нос нюрнбергским игрушечникам». Однако другие торговцы рассуждали точно так же. Они принялись наперебой набавлять цену и в конце концов до того разругались, что полезли друг на друга с кулаками. С трудом удалось Ионафану улизнуть от драчунов. Он рысцой помчался в королевский дворец и осведомился, дома ли самодержец. Поначалу его не хотели впускать, но, когда он показал свое изобретение нескольким вельможам, к нему отнеслись более благосклонно.

— Входи, входи! — весело воскликнул король. — Зови меня просто королем. Позволь тебе представить: Вим, военный министр. Тоже парень хоть куда. А теперь выкладывай, с чем пожаловал, да поживее.

Увидев жучка, они прямо-таки остолбенели.

— А зверей покрупнее можешь сделать? — спросил король. — Львов, тигров или что-нибудь в этом роде?

— Могу, мой повелитель, — вежливо ответил человечек. — Но тогда и цена будет другая.

— Это не имеет значения, — сказал король. — Отличный помощник тебе, Вим, а какие перспективы для обороны!

И он тут же назначил Ионафана на должность чиновника секретного департамента и, ударив шпагой по плечу, произвел в рыцари. Это был первый и единственный раз, когда Ионафана ударили. Впрочем, немногим позже его вышвырнули за дверь. Случилось это в полдень, военный министр ворвался во дворец и заорал:

— Ваше величество, нас надули. Жук-то настоящий!

— Что? — гневно переспросил король и побагровел.

А Ионафан сказал:

— Ну а разве это не чудо?

— Вон из моего дворца! — завопил король. — Грязный обманщик!

И он чуть было не раздавил жучка. На счастье, у того были крылышки, поэтому он счел за благо подняться в небо и, дрожа от страха, улетел в лес.

— Никак не пойму, в чем дело, — сказал он главной фее. — Вначале я шел нарасхват, а как только выяснилось, что я не пластмассовый, меня едва не отправили на тот свет.

Но главная фея, погруженная в чтение «Всемирных новостей», рассеянно ответила:

— Пустяки, не принимай близко к сердцу, малыш. С людьми всегда так, чокнутые они какие-то.

Зыбкая иллюзия

В мою дверь позвонили три французских студента с голыми волосатыми ногами и рекомендательным письмом от моего парижского приятеля, художника. Славные ребята лет двадцати или около того, которые почти без гроша в кармане объехали на попутных машинах всю Европу, а сейчас учтиво расспрашивают приехавшую ко мне в гости тетушку, что она думает о черном юморе в послевоенной литературе. Она ничего не ответила, зато осведомилась о ценах на рыбу в Париже. Ее вопрос вызвал у юношей оживленный спор, но в конце концов цена на рыбу была установлена.

Амстердам, по их мнению, прекрасный город. Люди здесь, как они заметили, всегда веселые.

— Ах, мсье, беззаботный народ эти голландцы! Не то что французы.

Вслед за тем они описывают Париж как скопище угрюмых дистрофиков.

— Нет смысла жить, мсье.

— Tiens,[17] - говорю я. Это очень удобное словечко для людей со скудным запасом французских выражений — оно нигде и ничему не противоречит, всегда к месту и свидетельствует о том, что ты внимателен. Но пока я поддакиваю и продолжаю слушать, как тяжело складывается жизнь парижского студента-заочника, мне вспоминаются слова, которые я во время отпуска говорил своей жене на бульваре Сен-Мишель: «Ведь только здесь начинаешь жить по-настоящему, это тебе не унылые физиономии амстердамцев!»

«Еще бы! — воскликнула она. — Народ здесь, по-моему, такой жизнерадостный!»