Несколько бесполезных соображений

Что ж, наверно, во время путешествия мы всегда испытываем приятное заблуждение. Убегая от будничной действительности, мы неделю-другую переносим прелести нашего нового образа жизни на город, на ландшафт, на народ. Париж — это лакомый хрустящий бисквит, зыбкая, как желе, иллюзия легкой жизни, в которой каждый с удовольствием принимает участие. Ах, этот беспечный французский народ, как нам хотелось бы прижать его весь целиком к своей летней рубашке! Есть и такие люди, которые свое преклонение перед французской литературой готовы переносить на каждого встречного парижского почтальона, а всех пассажиров метро считать титанами духа. И потом эти очаровательные полицейские! Душечки Шс§! (А как же, мы даже местный жаргон знаем.) Они с таким удовольствием подмигивают девчонкам, а на дежурстве почитывают Вольтера. Такого в Голландии не увидишь.

На фоне всех этих отрадных сердцу заблуждений статья английского ученого, профессора Роберта Пейна, опубликованная в «Нью стейтсмен», звучит парадоксально и иронически. Этот респектабельный джентльмен долгие годы жил в Париже как во сне и вдруг — проснулся, получив зверскую взбучку от полиции, которая со знанием дела разгоняла невинную студенческую демонстрацию возле кафе «Флора». Резиновые дубинки парижских полицейских пробили огромную брешь в иллюзиях этого друга латинян. К своему ужасу, он обнаружил, что в тени Родена можно бесчинствовать так же, как и на Пиккадилли. И вот добротной английской прозой он выражает опасение, что подобные методы едва ли способствуют гармоническому развитию французской культуры. Однако этот человек просто не уразумел, что его отколошматили по ошибке. Резиновой дубинке положено обрушиваться на головы тех, кто не сотрудничает в «Нью стейтсмен», а получает только шишки. И вот ведь незадача: достаточно одного удара по черепу, чтобы больше никогда не рассуждать непринужденным тоном об английских бобби и не умиляться на Шс§. От отпускных иллюзий не остается и следа.

Еще бы, ведь это хрупкий мыльный пузырь. Давайте-ка в августе, собираясь за границу, отправимся туда тихонько, ведь нужно совсем немного, чтобы сквозь блестящую целлофановую оболочку «добродушного национального характера» разглядеть и полицейского агента, и обывателя, и афериста, и бесправного, и скрягу, и жулика. Сколько же их на белом свете, до ужаса однотипных, попирают ногами восторженное сердце отпускника!

«Тhe rеst is silence»,[18] - говорит Гамлет. Он тут хотя и ни при чем, но, по-моему, вполне уместно закончить рассказ его словами.

Дети

Каждый раз, когда я прихожу в гости к Адри Зюлтвауверу, мне становится стыдно, потому что он все делает лучше меня. Уже наблюдая за тем, как он относится к жене, я чувствую теснение в груди, ибо он прямо-таки осыпает ее знаками внимания и буквально ничто в его тактичном поведении не походит на ту неодолимую лень, которая овладевает мною, стоит только моей спине коснуться мягкого плюша отцовского кресла. В эту минуту моя любовь к жене напоминает любовь Обломова — я бы с радостью кинулся ради жены в пропасть, но бежать за фунтом соли мне неохота, вот почему я старательно пропускаю мимо ушей ее просьбы, тогда как Адри по собственной воле оглашает воздух возгласами вроде «Давай я сделаю!» или «Посиди, Мин, я сам схожу». И он снует по квартире не с тупой покорностью человека, знающего, что в браке все зависит от соотношения «давать» и «брать», а с радостным лицом поклонника Протестантского радиовещания, чьи позывные всякий раз побуждают меня навострить уши.

А видели бы вы, как он обращается со своими детьми! У него их двое — девочка лет около пяти и девятилетний мальчуган, — два этаких микрокосмика, непрерывно извергающих целый фейерверк каверзных вопросов, какими и мое собственное потомство ставит меня в тупик. Но Адри и во время таких бурь незыблем, как скала. Он, точно орел, занимает неприступную позицию, которую своими руками воздвиг из трудов по педагогике и детской психологии. Их можно увидеть в его шкафу: «Трудный ребенок» или «Молодежь наступает» — сплошь солидные трактаты, а главное, он их все прочитал, заложил страницы полосками бумаги, а некоторые фразы подчеркнул четырехцветной ручкой, которая, когда он читает, всегда висит у него сбоку, как меч.

— Сегодня у меня с Аннеке был очень милый разговор, — сказал он вчера вечером и, задушевно улыбаясь, взглянул на меня поверх очков. — Жаль, тебя при этом не было.

— Адри, — крикнула Мин из кухни, — ты не вынесешь мусор?

— Сию минуту, иду!

И он бросился выполнять ее поручение с такой готовностью, словно его послали за выпивкой, и, весело насвистывая, потащил ведро к выходу.

Снова усевшись в кресло, он повторил:

— Сейчас я тебе все расскажу. Перед сном Аннеке прибежала ко мне с куклой и спросила: «Папуля, а как появляются на свет дети?» Ничего себе вопросик! А ведь ей нет еще и пяти. Но я к этому был подготовлен, ты знаешь.

— Еще бы, — сказал я, скосив взгляд на книги.

— Так вот, — продолжал Зюлтваувер, — я сел против нее и ровным, спокойным тоном рассказал про цветы. Ну там про цветочную пыльцу, про тычинки. И про пчелок, что — жу-жу-жу — перелетают с цветка на цветок… Ах, дружище, до чего трогательно было видеть, с каким самозабвением она слушала мой деликатный рассказик. «Теперь ты понимаешь, Аннеке, — сказал я ей, — что так бывает и у людей». — «Да, папуля». И она, вполне удовлетворенная, легла спать.

— Замечательно, — сказал я. А про себя подумал, что не мешало бы эту пластинку проиграть дома. Дети в последнее время частенько задают коварные вопросы о подобных вещах, а чистая правда о них все-таки изобилует деталями, которые еще годик-другой не следовало бы афишировать, ведь я хоть и достаточно просвещен, чтобы не верить в аиста и в капусту, но тем не менее не стану совать брошюры Кинзи[19] на полку с детскими книжками. А что касается цветов… впрочем, пчелки-то…

— Слушай, Аннеке плачет!

Встревоженная Мин вошла в комнату.

— Я сейчас же пойду к ней. — По тону чувствовалось, что Адри уже все понял и знает, где собака зарыта. — Пойдем со мной, приятель, это отвлечет ее от грустных мыслишек.

В кроватке мы увидели на подушке зареванное личико, но девочка не сразу открыла нам причину слез.

— Успокойся, деточка, скажи нам, почему ты плачешь? — уговаривал ее Зюлтваувер. И наконец последовало признание:

— Ох, папочка… У меня же нет тычинок.

Вот это да!

Поздно вечером, катаясь на новых роликах по Лейдсестраат, я наткнулся на Виллебранда, который как вкопанный стоял перед магазином Де Грёйтера.

— Что-нибудь случилось? — полюбопытствовал я, потому что вид у него был крайне озабоченный.

— Да вот, занял очередь, — ответил он, — утром буду первым.

— За чем очередь-то? — спросил я.

— Да за комбижиром, — спокойно объяснил он. — Прошлый раз он кончился прямо перед моим носом. Но уж теперь я буду умнее.

— Слушай, Виллебранд, — начал я самым что ни на есть ласковым тоном больничной сиделки. — На твоем месте я бы сейчас пошел домой и лег спать. Какой комбижир, что ты? Война-то давно кончилась! Теперь, если верить радиопередачам, у нас мирное время.

— Тогда зачем же я здесь стою? — изумленно спросил он.

— Понятия не имею, — сказал я. — Вспомни-ка, что ты делал в начале вечера.

— Сперва в кино ходил, — припомнил он, — потом поел. А потом лег в постель…

— В постель?..

— Теперь мне все ясно! — воскликнул он с облегчением. — То, что я здесь стою, мне просто снится. Ну-ка, встряхни меня хорошенько.

Чего не сделаешь для друга! Я схватил его за плечи и что есть сил встряхнул.

— Ой-ой, ты что это?! — испуганно вскрикнул он и с опаской посмотрел на меня.

— Ну, вот ты и проснулся, — радостно сказал я.

— И я тоже, — раздался чей-то ехидный голос. Это была мефрау Виллебранд, лежавшая под одеялом рядом с мужем. К своему удивлению, я обнаружил, что сижу в зимнем пальто на краю супружеской кровати, а моя рука все еще покоится на голубом пижамном плече Виллебранда.

— Ты как сюда попал? — зевая, спросил он и окинул меня критическим взглядом.

— Да я увидел тебя на Лейдсестраат, — сказал я. — Ты занял очередь за комбижиром.

— Что за бред! — воскликнул он. — Война ведь давно кончилась.

— Вот это самое я тебе и сказал, — ответил я, — а ты попросил тебя разбудить.

Виллебранд с женой обменялись многозначительным взглядом.

— Может, пойдешь домой… — предложил он.

— Ну знаешь, — обиделся я, — мне ведь только хотелось помочь тебе, и все. Я вышел из комнаты. Когда я открывал наружную дверь, Виллебранд неуверенно бросил мне вдогонку:

— Во всяком случае, большое тебе спасибо.

Дома меня ожидало еще одно потрясение: войдя в спальню, я увидел себя в постели рядом с женой. Читатель может себе представить, какой у меня был вид, когда я разбудил самого себя. Думается, только жена считала, что все не так уж плохо.

— Только бы вы оба, — сказала она, — не торчали целыми днями дома, ведь нет ничего хуже, когда муж все время мозолит жене глаза, да при этом еще и бездельничает.

И мы уговорились, что отныне будем работать по очереди, через день. Сегодня рассказ пишу я, а завтра я. Этот рассказ мой. Заметно?

Будний день

Я спускался в переполненном лифте одного из правительственных зданий в Гааге, и лифт застрял между пятым и четвертым этажом. Произошла серьезная поломка, и лифтер, закусив губу, принялся за ремонт.

— Вот так влипли! — сказал бледный, добродушный с виду мужчина, стоявший вместе с женой возле меня.

— Что верно, то верно, — отозвался я.

Жена его между тем напряженно меня разглядывала. И наконец воскликнула:

— Вот теперь, когда вы заговорили, я вас узнала.

Я посмотрел на ее круглое сияющее лицо.

— Анни, — торжествующе представилась она.

— Анни… — смущенно повторил я. За те двадцать лет, что мы не виделись, она стала втрое толще.

А она сказала:

— Как ты располнел! — И, повернувшись к мужу, добавила не без кокетства: — Это мой первый жених, ты о нем знаешь.

Супруг приосанился.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Раз такое дело, давайте наконец познакомимся!

Мы, смеясь, пожали друг другу горячие руки, потому что в застрявшем лифте становилось душно.

— Он, бывало, всегда встречал меня у дверей конторы, — сказала Анни. — Стихи мне писал. И вообще здорово за мной приударял.

— Еще бы, — сказал я.

Муж непонятно почему одобрительно кивнул головой.

— Да, она мне все это рассказывала, — самодовольно заметил он. — Вы ведь и кольцами обменялись, разве нет?

— Лифтер! — окликнул стоявший в углу старик. — Тут девушке стало дурно.

— Я делаю все, что от меня зависит, — отозвался служащий. — Все, что в человеческих силах.

— Ты мое кольцо сохранил? — спросила Анни.

— Конечно, — солгал я.

— Ой, Фриц, не надо! — крикнула она, глядя на мужа с комическим испугом. Тот весело рассмеялся.

— А кольцо, которое вы подарили Анни… — начал он.

— Не рассказывай, Фриц, не рассказывай! — воскликнула она и толкнула его в бок.

— Да чего там, — продолжал он оживленно. — В войну с золотом было туго, верно я говорю?.. А мне надо было поставить коронку на зуб… Вначале она, правда, ни за что не соглашалась, но потом…

— Ну, хватит глупости говорить! — сказала Анни.

— А что тут особенного? Вот он, взгляните, — сказал ее муж и широко открыл рот.

В тот же миг лифт со стоном рванулся с места и поехал вниз.

В холле мы несколько застенчиво распрощались.

Да-а, девушкой она была очень мила.

* * *

Министр запаздывал, а когда наконец появился, то был жизнерадостен и добродушен, как самый обыкновенный человек. Из-за стены фраков, державших министра в плену, как некое сокровище, доносились по временам взрывы смеха, каким мужчины под пятьдесят изображают радостное настроение. Юбилейный комитет, что называется, млел от почтительности, и в первую очередь председатель с пока что пустой, но алчно жаждущей заполнения петлицей на груди; он с глубочайшим интересом ловил каждое слово, слетавшее с губ могущественной персоны. Природная сонливость круглого, без признаков растительности председательского лица сменилась благоговейным восторгом, к какому обязывало присутствие высокого гостя. С виду он походил на человека, который вдруг впервые в жизни очутился на ярком солнце. Его блеклые глаза не отрывались от мудрого оратора, губы готовы были в любую минуту сложиться в улыбку, а гаснущая юбилейная сигара в вяло повисшей руке праздно потрескивала, обрастая длинным столбиком пепла.

— А теперь мы с вами немного посекретничаем, — вдруг обратился к председателю министр и с обворожительной настойчивостью взял его под руку. Они вышли из круга обступивших их людей и важно двинулись вперед, как и подобает мужчинам, которые, отбросив шутки в сторону, перешли к обсуждению далеко идущих планов. Министр разглагольствовал многозначительно, с апломбом, энергично жестикулируя, его собеседник с самой серьезной миной кивал в ответ. И тут…

Посреди сказанной его превосходительством фразы будничное «я» председателя вдруг вспомнило о зажженной сигаре. Он по-прежнему не сводил глаз с лица высокочтимого гостя, а рука его тем временем поднялась и с ужасающей медлительностью сунула сигару горящим концом в рот. Я видел, как это произошло. Сперва беспрепятственно исчез столбик пепла, потом губы сомкнулись вокруг тлеющего кончика, и тотчас же язык и нёбо принялись спешно передавать центральной нервной системе депеши о случившейся неприятности.

Ничего не заметив, министр продолжал говорить. Председатель, однако, молниеносно вытащил сигару изо рта и крепко стиснул губы. Взгляд его выражал отчаяние, рот был набит пеплом. Единственным выходом был бы смачный плевок, но всем своим заячьим сердцем председатель чувствовал, что глава юбилейного комитета не смеет плевать под ноги члену кабинета правящей партии без риска испортить себе карьеру. Глубокомысленные кивки прекрасно уживаются с битком набитым ртом — независимо от того, чем он набит. Но тут у него прямо спросили его мнение, и молчать дольше было невозможно. Душераздирающее зрелище: он мужественно сглотнул, а потом глухо произнес:

— Вы правы, ваше превосходительство.

Уважаемый лектор

Я должен был прочитать в провинциальной глубинке занимательную лекцию для персонала одной фабрики. Невзирая на изобилие всевозможных значков — кружочков, стрелочек, перекрещенных молоточков, — я все же умудрился отыскать в железнодорожном справочнике подходящий поезд, но перед самым местом назначения задремал и выскочил уже на следующей остановке. Попутчики выбросили мне вдогонку шляпу и портфель, и вскоре я со вздохом облегчения уже сидел в автобусе, рассчитывая предстать перед аудиторией с получасовым опозданием.

В холле фабричного здания, массивным чудовищем высившегося во мраке, меня ожидало, озабоченно качая головой, фабричное руководство.

— Видите ли, поезд… — начал я и сочинил какую-то историю насчет опоздания и ледохода. Управляющий, невероятно мрачный субъект с уныло опущенными уголками рта, кивнул мне и сказал:

— Самое главное, вы здесь. А то мне не хотелось отсылать людей домой. — И с печальной усмешкой прибавил: — Да их не так уж и много. Какая-то лекция… Сами понимаете…

Я понимал. И последовал за ним по темным коридорам в скупо меблированную столовку, где примерно пять десятков мужчин и женщин молча томились в духоте, словно явились сюда за судебным приговором.

— Станьте вон за тот пюпитр, — сказал управляющий, — и говорите погромче. Среди них есть такие, что здорово туги на ухо.

Для примера он указал на первый ряд, где две пожилые женщины уже загодя дремали.

— Начнете сразу? — спросил он в заключение. — Или хотите сперва освежиться?

Я выбрал последнее, и он объяснил мне, где находится туалет: прямо по коридору, потом свернуть в другой коридор, а там до конца и налево.

— Вы легко найдете.

Он, очевидно, не сообразил, что свет горел только в столовке. Первый коридор я прошел благополучно и, наткнувшись на стену, смекнул, что он кончился. Оставалось свернуть в другой коридор, а там «до конца и налево». Так как я ничегошеньки не видел, то начал ощупывать стену руками. «Сплошь камень» — доносили мне органы осязания. Шажок за шажком пробирался я вперед — коридор был бесконечным. Я уже хотел было плюнуть на все, но вдруг почувствовал под рукой какой-то выступ. Да это же дверь! А вот ручка. Я вошел внутрь, плотно притворил за собой дверь и стал искать кнопку выключателя. Ага, вот она. Я нажал на нее и…

Темная комнатушка неожиданно вздрогнула, и я нутром почувствовал, что поднимаюсь. «Да ведь это лифт!» — догадался я и, повинуясь привычному рефлексу, быстро нажал кнопку еще раз.

Бум! Мы остановились. Для проформы я попытался открыть дверь, хотя в глубине души понимал, что это пустой номер, что я застрял между этажами и спуститься вниз мне не удастся.