Несколько бесполезных соображений

— Вы Клагеса[14] не читали?

— Нет, — ответил я.

— Очень интересно, — сказал шпиц. — Только немного заумно и к тому же по-немецки. Вам непременно понравится.

Некоторое время мы молча шагали рядом. Внезапно меня осенило, что говорящие собаки попадаются нечасто. — Ты умеешь разговаривать? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — Я граф Лестер — перевоплощенный, конечно. Жил с тысяча пятьсот тридцать восьмого по тысяча пятьсот восемьдесят восьмой год. Замок имел, в Дирене. Тоже ужасное было время.

— Тоже? — спросил я.

— Да, как и теперь. Вот ведь гнусность — заставить человека перевоплотиться в собаку. Сплошные интриги и произвол. Мой последний повар стал кассовым аппаратом в одном лондонском кафе и втихомолку прикарманивает — достаточно, чтобы каждый вечер ходить куда-нибудь развлекаться. А мне только и остается углы обнюхивать.

— Все в руце божией, — заметил я афористически. — А что, кассовые аппараты действительно развлекаются?

— О, Лондон велик! — беспечно сказал он.

Мы все брели, брели. Стал накрапывать дождь.

— А с какой стати ты, собственно, вспомнил Клагеса? — спросил я.

Он залаял, обнажив зубы.

— Пардон, — сказал я, — но ведь ты только что разговаривал.

— Спятил ты, что ли! — возразил он. — Собаки не умеют говорить.

— Не обижайся, — сказал я. — Похоже, тут какое-то недоразумение.

Я приподнял шляпу, свернул в переулок и по рассеянности налетел на полицейского. Извинившись, я пошел дальше, но он разочарованно воскликнул:

— В нем ничего нет!

— Где? — спросил я, обернувшись.

— В вашем бумажнике, — сказал он. — Я его только что подобрал, но он совершенно пустой.

Он действительно с обескураженным видом протянул мне бумажник.

— Не обижайтесь, — сказал я скромно. — Я зарабатываю очень мало. Все сразу спускаю.

Он сделал равнодушный жест, и мы вместе пошли дальше.

— Вы часто воруете? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Только в свободное от службы время, — ответил он — Раньше я еще убивал, но теперь уже годы не те.

— Wer jetzt kein Haus hat, baut sich keines mehr,[15] - процитировал я.

— Вы немец? — деловито осведомился он.

— Нет, — объяснил я. — Это из Рильке. Есть такой поэт.

— А при чем же тут строительство? — спросил он.

— Забудьте об этом, — сказал я. — Дети у вас есть? Вы их бьете?

Он вдруг остановился.

— Рильке! — воскликнул он. — Ну конечно! Это был мой отец. Вам знаком его рифмованный справочник столичных адресов? Штука любопытная и абсолютно бесполезная.

Он сорвал с меня шляпу и вскочил на подножку трамвая. Странный тип.

Я вошел в кафе, чтоб на досуге поразмыслить о случившемся. Кельнер был голый.

— Кофе или ничего? — спросил он.

— Ничего, — сказал я.

— Вон! — рявкнул кельнер. — Мы тут в игрушки не играем.

Это был веский аргумент: люди вроде него святым духом питаться не могут. Я опять вышел на улицу. Дождь не прекращался. Было хмуро и слякотно.

В подворотне стояли два старика. В ту самую минуту, когда я проходил мимо, тот, что повыше, двинул другого в ухо.

— Вам больно? — спросил я пострадавшего.

— Нисколько, — бодро ответил он. — Мы спорим о жизни, а у моего друга воинственная натура.

— Вот вам и философский камень, господа, — учтиво сказал я.

— Не бросайтесь камнями! — испуганно закричали оба и побежали прочь. Несмотря на свой преклонный возраст, они не поняли, что я выразился фигурально и имел в виду просто-напросто начало всех зол. Этот неудачный опыт убедил меня в бесполезности жизни. Я вынул из уха затычку и исчез.

Удивительный случай

В субботу вечером, когда я один сидел у себя в кабинете и читал Эдгара Аллана По, кто-то резко нажал кнопку звонка. Я отворил дверь и увидел щуплого человечка в унылой кепке.

— Добрый вечер, — сказал он. — Менеер Лауверс дома?

— Нет, — ответил я.

— А когда я смогу его застать? — спросила кепка.

— Никогда, — ответил я. — Такой здесь не живет.

Человек ухватил себя за подбородок. Отступив назад, он осветил карманным фонарем номер дома.

— Шестнадцать! — воскликнул он с облегчением. — Вот видите, я знал, что не ошибся. Лауверс живет в доме номер шестнадцать.

Я покачал головой.

— Правда-правда. Толстый такой, с белой собачкой.

Из вежливости я сделал вид, будто стараюсь припомнить. Но в конце концов сказал, что в жизни не видел ни этого господина, ни его собачонки.

Кепка начала проявлять признаки нетерпения.

— У него одутловатое лицо, у этого Лауверса. Я уже не первый раз его навещаю.

— Да нет здесь такого, менеер! Говорят вам…

В эту минуту отворилась дверь гостиной, и в коридор вышел тучный мужчина с одутловатым лицом, одетый в домашнюю куртку, с ним рядом суетилась белая собачка. Протягивая руку, он бросился прямо к кепке и воскликнул:

— Да ведь это Кеес! Наконец-то вы ко мне выбрались!

— Ну что, убедились? — сказал гость, взглянув на меня укоризненно.

Я был порядком озадачен; потом все выяснилось. Лауверс живет в нашем доме уже полтора года. Оказывается, из-за административной путаницы в жилищном управлении дом сдали не только нам, но и Лауверсу. По странному стечению обстоятельств раньше мы с ним ни разу не встретились. Когда мы были в передней комнате, он находился в задней. Если же в заднюю комнату уходил я, скажем, чтобы взять книгу, он в это время был в коридоре или на прогулке. Так мы за все время ни разу и не встретились. Только сейчас, благодаря посетителю, эта история выплыла наружу. Ну да ничего, что-нибудь придумаем.

Кстати, Лауверс неплохой парень. Только немного толстоват.

Спиритический сеанс

— Я пошел, до свиданья, дядя Хенри, — сказал я, уже в куртке войдя в кабинет, где он, как всегда, дремал над книгой, а облезлый пес Дус лежал у его ног.

— Хорошо, мой мальчик, — рассеянно ответил он и поглядел на меня с непостижимым, задумчивым дружелюбием очень старого человека, который в меланхолическом окружении изящных безделушек и целлулоидных воротничков ждет смерти так же спокойно, как ждут поезда. Картина эта стояла у меня перед глазами, когда я, слыша собственные шаги на замшелой аллее, оглянулся на уродливый старый дом, где нот уже целый месяц прерываю своим приходом сумбурные дядины разговоры с самим собой.

Беседовали мы с ним только о погоде, поэтому я с радостью принял приглашение своих старых амстердамских приятелей навестить их.

Входя в квартиру, я был готов ко всему — в карты и то сыграл бы с удовольствием. Но встреча превзошла все мои ожидания. В уставленной книгами комнате на круглой дубовом столе стояли бутылки и хрустальные рюмки, благодаря чему первоначальная неловкость быстро рассеялась. Я даже дошел до того, что согласился фамильярно называть Хенком корпулентного адвоката, большого поклонника искусств, потому только, что четверть века назад, когда мы оба были совсем иными, мы питали друг к другу симпатию, но, известно, бутылка вина, как по волшебству, развеивает дымку, туманящую прошлое.

И пошло: Хенк, Фреек, да не выпить ли нам за Анни. Суровая женщина с такими волосами, что ими впору набивать диванные подушки. Жена Хенка. И все в таком же духе.

Компания состояла из людей трезвых, деловых, однако же не столь самоуверенно-неприступных, как представители высшего света. Беседа протекала плавно, остроумно, непринужденно, иронично, как и подобает в обществе интеллектуалов-соглашателей.

Хенк рассказал случай из своей практики: некий лавочник, всеобщий любимец, кроткий гений квартала, с вечной любезной улыбкой на лице, как оказалось, совершил неслыханно изощренное преступление. Все заговорили о загадке так называемого человека с улицы. Я привел цитату из «Человека толпы» Эдгара По, с детской наивностью стремясь прослыть в этой высокоинтеллектуальной среде образованным человеком. Все это заметили, но я мужественно продолжал и в конце концов стал рассказывать о дяде Хенри.

— Вот уже несколько недель я живу в его доме, но, по сути дела, до сих пор ровным счетом ничего о нем не знаю. Меня бы не удивило, если бы оказалось, что по ночам он выкапывает в саду трупы или что он главарь бандитской шайки. Может статься, в свое время он убил мою тетку и ее призрак является ему по ночам. В таком случае его бормотанье, которое доносится до меня, когда я лежу в постели, не так уж невинно, как кажется. Я имею в виду, старик вроде него — сплошная загадка, стоит только набраться смелости и усомниться в его пресловутой порядочности.

От привидений разговор перекинулся на спиритизм. В этом кругу им занимаются, только не по убеждению, а на вечеринках, забавы ради.

— Давайте повертим рюмку, — предложил Хенк, и уже через пять минут я знал, что это такое. На освобожденном круглом столе разложили кольцом карточки с буквами алфавита, а в центре кольца хозяйка поставила перевернутую рюмку.

— Ну и что теперь? — недоверчиво спросил я.

— Теперь все мы слегка коснемся пальцем ножки рюмки, — сказал Хенк. Он принял на себя руководство и стал вдруг на редкость сосредоточенным.

Когда мы сделали так, как он велел, рюмка завертелась по карточкам с буквами. Сперва я заподозрил, что ее толкает Анни, но вскоре убедился, что мои подозрения безосновательны: рюмка шла самоходом, никто ее не подталкивал.

— Самый настоящий дух, — с иронической напыщенностью изрек Фреек, выполнявший роль скептика-зубоскала.

— Дух, ты здесь? — спросил Хенк.

Рюмка повернулась к буквам «Д» и «А».

— Ну и что из этого? — спросил Фреек. Остальные прыснули со смеху. Хенк шепотом сердито их утихомирил.

— Кому предназначено послание?

— Ф-р-е-е-к-у, — протанцевала рюмка. Засим, как своего рода божья кара, последовало весьма пикантное сообщение о некоей Лиз, которое заставило жену Фреека вспыхнуть от ярости, а у остальных вызвало многозначительные ухмылки.

— Это и есть передача мысли? — наивно спросил я по глупости. На что Фреек, с трудом сохраняя невозмутимость, холодно ответил:

— Наверное, да, и я знаю, чья это мысль.

Назревала ссора, притом ожесточенная, так как мы уже здорово нагрузились. Все были слишком возбуждены и стали крайне обидчивыми — только задень. — Хватит шуметь! — закричал наконец Хенк. — Давайте продолжим.

И рюмка опять двинулась по кругу, формулируя невысказанные мысли, превращая нашу вечеринку в некое моральное саморазоблачение. В конце концов прозвучало и мое имя.

— От кого послание? — осведомился Хенк.

— От дяди Хенри, — ответила рюмка.

— В таком случае продолжайте.

Мы напряженно следили за мучительно медленно возникавшими словами. Сомневаться, однако, не приходилось — когда рюмка замерла, на бумаге было написано: «Я зажарил собаку и ем ее с аппетитом».

— Это все? — спросил Хенк с плохо скрытым удовольствием.

— Да, — по буквам ответила рюмка и опять остановилась.

— Ваш дядюшка — явный гурман, — заметила Анни, подливая в рюмки вино.

Еще с полчаса мы изощрялись в безудержно фантастических комментариях, пытаясь громким смехом снять нервозность. Так продолжалось до полуночи, пока наша вечеринка не выдохлась, как проколотый воздушный шарик.

— Вам надо поскорее ехать домой, не то ваш дядя ночью примется за садовника, — сказал Фреек и даже предложил подвезти меня.

Час спустя я вышел в Лунене у садовой калитки. Гул мотора замер вдали. Я кое-как проковылял по ведущей к дому аллее и увидел, что в кабинете еще горит свет. «Только не смейся, когда увидишь дядю в кресле и Дуса возле него», — подумал я.

Он действительно спал в своем кресле, но, когда я вломился в комнату, тут же проснулся. Все еще во власти сна, он испуганно посмотрел на меня.

— Здравствуйте, дядюшка! — весело сказал я. — Вы еще не ложились?

— Да, мой мальчик, да… — глядя на меня отсутствующим взглядом, сказал, он. — Я, собственно, ждал тебя только ут… — Конец фразы поглотил зевок.

Я сел напротив него. Тишина. Уныло тикали часы.

— А где Дус? — спросил я, не обнаружив собаки в комнате.