Это случилось в Виши

БАЙЯР. А вы сами откуда?

ЛЕДЮК (короткая пауза: он колеблется, говорить ли правду). Я живу в деревне. В городе бываю не так часто. А разве есть указ насчет принудительного труда?

БАЙЯР (всем). Ну, так слушайте. (Его искренний, уверенный тон заставляет всех прислушаться.) Я нам кое-что скажу, только не надо на меня ссылаты я понятно? (Все кивают. Взглянув на дверь, он поворачивается к Лебо.) Ты слышал, что я сказал?

ЛЕВО. Не делай из меня идиота! Господи, я же знаю, что тут не до шуток!

БАЙЯР (всем). Я работаю в железнодорожных мастерских. Вчера пришел товарный состав — тридцать вагонов. Машинист — поляк, я не мог с ним потолковать, но один стрелочник говорит, будто слышал голоса внутри.

ЛЕДЮК. В товарных вагонах?

БАЙЯР. Да. Поезд из Тулузы. Я слышал — последнее время в Тулузе втихомолку устраивали облавы на евреев. Да и откуда взяться польскому машинисту на юге Франции? Дошло?

ЛЕДЮК. Концлагерь?

МОНСО. Причем тут концлагерь? Немало народа едет на работу в Германию добровольно. Это не секрет. Каждый, кто туда едет, получает двойной паек.

БАЙЯР (спокойно). Вагоны заперты снаружи.

Короткая пауза.

Оттуда идет вонь, бьет в нос за сто шагов. Внутри плачут дети. Их слышно. И женщин тоже. Добровольцев так не запирают. Никогда не слыхал.

Долгая пауза.

ЛЕДЮК. Но я никогда не слыхал, чтобы они здесь применяли свои законы о чистоте расы. Все-таки, несмотря на оккупацию, тут французская территория — они об этом повсюду кричат.

Пауза.

БАЙЯР. Меня беспокоит цыган.

ЛЕВО. Почему?

БАЙЯР. По расовым законам они той же категории. Неполноценные.

Ледюк и Лебо медленно поворачиваются к Цыгану.

ЛЕВО (поворачивается сновя к Байяру). Если только он и в самом деле не стащил эту кастрюлю.

БАЙЯР. Ну, если он украл кастрюлю, тогда конечно...

ЛЕБО (быстро, Цыгану). Эй, послушай. (Тихонько, но пронзительно свистит. Цыган смотрит ня него). Ты стащил кастрюлю?

Лицо Цыгана непроницаемо. Лебо неловко его допрашивать, но у него нет выхода.

Скажи правду, а?

ЦЫГАН. Не крал, нет.

ЛЕБО. Имей в виду, я ведь не против воровства. (Укязывяя на других.) Я не из них. Мне доводилось ночевать и в чужих машинах, и под мостом, пойми, для меня всякая собственность — все равно кража, так что у меня к тебе нет никаких претензий.

ЦЫГАН. Не крал, нет.

ЛЕБО. Послушай... ты ведь цыган, так как же тебе прожить иначе? Верно?

ОФИЦИАНТ. Они тащат все, что плохо лежит.

ЛЕБО (Байяру). Слышишь? Наверно, его забрали просто за кражу, вот и все.

ФОН БЕРГ. Простите...

Они поворачиваются к нему.

Разве всех вас арестовали за то, что вы евреи?

Они молчат, настороженно и удивленно.

Ради бога, простите. Я не мог себе этого представить.

БАЙЯР. Я ничего не говорил насчет евреев. Насколько мне известно, здесь нет ни одного еврея.

ФОН БЕРГ. Ради бога, простите.

Молчание. Оно затягивается.

(В полном смущении, с нервным смешком.) Дело в том, что... я как раз покупал газету, а тот господин вышел из машины и сказал, что ему надо проверить мои документы. Я не могу себе этого представить!

Молчание. В них затеплилась надежда.

ЛЕБО (Байяру). А зачем им было хватать его?

БАЙЯР (взглянув ня фон Берга, обращается ко всем). Я ничего не знаю... но послушайтесь моего совета. Если что-нибудь подобное случится и вы туда попадете... в тот поезд... на двери изнутри вы увидите четыре болта. Постарайтесь найти какой-нибудь гвоздь, или отвертку, или хотя бы острый камень... надо расковырять дерево вокруг болтов, и тогда дверь откроется. Имейте в виду, не верьте тому, что они вам скажут... Я слышал, в Польше есть лагеря, где евреев загоняют работой в могилу.

МОНСО. А вот у меня есть кузен; его послали в Освенцим — знаете, это в Польше? Я получил от него несколько писем, он очень доволен. Его даже научили класть кирпичи.

БАЙЯР. Постой, приятель, я говорю то, что слышал от людей, которые в курсе дела. (Помедлив.) От людей, которым положено быть в курсе дела, понял? Не верьте всяким россказням о новых землях или о том, что вас обучат ремеслу, и все прочее. Если вы попадете в этот поезд — выбирайтесь, пока он не дошел туда, куда едет.

Пауза.

ЛЕДЮК. Я слышал то же самое.

Они поворачиваются к нему, а он поворачивается к Байяру.

А как по-вашему, где достать подходящий инструмент?

МОНСО. Как это на нас похоже! Мы находимся в свободной зоне, никто нам еще не сказал ни слова, а мы уже сидим в поезде, едем в концлагерь, не пройдет и года, как мы будем покойниками.

ЛЕДЮК. Но раз тот машинист — поляк...

МОНСО. Пусть поляк, что это доказывает?

БАЙЯР. А я вам говорю — если у вас есть под рукой инструмент...

ЛЕДЮК. Мне кажется, этот человек говорит дело.

МОНСО. По-моему, вы зря поднимаете панику. В конце концов, в Германии еще до войны много лет подряд забирали евреев, они делают это и в Париже, с тех пор как туда вошли, и вы хотите сказать, что все эти люди убиты? Как это укладывается у вас в голове? Война войной, но нельзя же терять чувство реальности. Немцы все-таки люди.

БАЙЯР. Беда в том, что они фашисты.

ЛЕДЮК. Нет, простите. Беда как раз в том, что они — люди.

БАЙЯР. С этим я в корне не согласен.

МОНСО (взглянув на Ледюка). Странная, как видно, была жизнь у вас — вот все, что я могу сказать. Мне доводилось играть в Германии, я знаю немцев.

ЛЕДЮК. Я учился в Германии пять лет и в Австрии тоже, и я...

ФОН БЕРГ (радостно). В Австрии? Где?

ЛЕДЮК (медлит, потом решается на откровенность). В Вене, в Институте психиатрии.

ФОН БЕРГ. Да что вы!

МОНСО. Так вы психиатр! (Остальным.) Не удивительно, что он такой пессимист.

ФОН БЕРГ. Где вы жили? Я ведь коренной венец.

ЛЕДЮК. Извините, но, пожалуй, разумнее не уточнять.

ФОН БЕРГ (оглядываясь по сторонам, словно совершил оплошность). Простите, пожалуйста... да, конечно.

Короткая пауза.

Я просто хотел полюбопытствовать, не знаете ли вы барона Кесслера. Он так покровительствовал медицинскому институту.

ЛЕДЮК (подчеркнуто холодно). Нет, я не вращался в этих кругах.

ФОН БЕРГ. Что вы, он такой демократ. Понимаете... (застенчиво) он мой двоюродный брат...

ЛЕВО. Так вы из знати?

ФОН БЕРГ. Да.

ЛЕДЮК. Как ваше имя?

ФОН БЕРГ. Вильгельм-Иоганн фон Берг.

МОНСО (почтительно). Тот самый... князь?

ФОН БЕРГ. Да... простите, мы с вами встречались?

МОНСО (польщенный). О нет. Но я, конечно, слышал ваше имя. Ваш род, кажется, один из самых древних в Австрии?

ФОН БЕРГ. Ну, это больше не имеет значения.

ЛЕВО (поворачивается к Байяру, окрыленный надеждой). Так на какого же черта им сдался австрийский князь?

Байяр озадаченно смотрит на фон Берга.

Я хочу сказать... (Снова поворачиваясь к фон Бергу.) Вы ведь католик, да?

ФОН БЕРГ. Да.

ЛЕДЮК. А ваш титул указан в документах?

ФОН БЕРГ. О да, в паспорте.

Пауза. Все сидят молча — у них пробудилась надежда, но они сбиты с толку.

БАЙЯР. Может, вы... занимались политикой или что-нибудь в этом роде?

ФОН БЕРГ. Нет, что вы, политика меня никогда не занимала.

Пауза.

Конечно, нельзя забывать, что они испытывают неприязнь к аристократии. Может быть, это все и объясняв!

ЛЕДЮК. У фашистов? Неприязнь?

ФОН БЕРГ (удивленно). Да, конечно.

ЛЕДЮК (у него нет на этот счет своей точки зрения, и самый вопрос ему безразличен, но он хочет вызвать аристократа на разговор). В самом деле? Для меня это новость.

ФОН БЕРГ. Уверяю вас.

ЛЕДЮК. Но за что им вас не любить?

ФОН БЕРГ (смущенно смеется, не желая показать, что он обижен). Неужели вы спрашиваете это серьезно?

ЛЕДЮК. Не обижайтесь, я просто невежда в этих делах. Я привык считать, что аристократия... поддерживает любой реакционный режим.

ФОН БЕРГ. Ну, некоторые из нас конечно. Но большинство вообще не желает брать на себя никакой политической ответственности.

ЛЕДЮК. Интересно. Значит, вы все еще всерьез относитесь к своему... своему титулу и...

ФОН БЕРГ. Дело не в титуле, а в моем имени, в моей семье. У вас ведь тоже есть имя, семья. Я полагаю, что вам тоже не хочется их позорить.

ЛЕДЮК. Понимаю. А под «ответственностью» вы, наверно, понимаете...