Это случилось в Виши

ФОН БЕРГ. Да я и сам не знаю... мало ли что это может означать. (Смотрит на часы.)

Пауза.

ЛЕДЮК. Пожалуйста, извините меня, я вовсе не хотел быть назойливым.

Пауза.

Я никогда об этом не задумывался, но сейчас мне ясно — они хотели бы лишить вас даже той власти, какая у вас есть.

ФОН БЕРГ. Что вы? Какая же у меня власть? А если б и была, им стоит только пальцем пошевелить, чтобы ее уничтожить. Разве в этом суть?

Пауза.

ЛЕДЮК (как зачарованный — в словах фон Берга он чувствует какую-то правду). А в чем же? Поверьте, я не собираюсь вас попрекать. Совсем наоборот...

ФОН БЕРГ. Но ведь это так просто! (Смеется.) У меня есть известное... положение. Мой род существует тысячу лет, и они понимают, как опасно, если кто-нибудь вроде меня... не признает всего этого хамства.

ЛЕДЮК. А под хамством вы подразумеваете?..

ФОН БЕРГ. Разве вам не кажется, что фашизм, чем бы он ни был еще, — это величайший взрыв хамства? Океан хамства.

БАЙЯР. Боюсь, мои друг, что дело куда серьезнее.

ФОН БЕРГ (вежливо, Байяру). Да, конечно, вы совершенно правы.

БАЙЯР. По-вашему, получаются, что они просто не умеют вести себя за столом, только и всего.

ФОН БЕРГ. Конечно не умеют. Их ужасно бесит всякая утонченность. Они считают это, видите ли, признаком вырождения, упадка.

БАЙЯР. О чем вы толкуете? Значит, вы покинули Австрию потому, что они не умеют вести себя за столом?

ФОН БЕРГ. Ну да, и не только за столом. А их восторг перед всякой пошлостью в искусстве; приказчики из бакалейной лавки, напялив мундиры, приказывают оркестру, какую музыку играть, а какую нет! Да, хамство само по себе может заставить человека покинуть свою родину, так мне, по крайней мере, кажется.

БАЙЯР. Другими словами, если бы они умели вести себя за столом, разбирались в искусстве и не мешали оркестру играть, что ему нравится, вы бы поладили с ними.

ФОН БЕРГ. Да разве это мыслимо? Как могут люди, уважающие искусство, преследовать евреев? Превращать Европу в тюрьму? Навязывать всему человечеству эту расу жандармов и насильников? Разве люди, которые любят прекрасное, на это способны?

МОНСО. Я охотно бы с вами согласился, князь фон Берг, но должен кое-что сказать в защиту немецкой публики — я перед нею играл: ни одна публика на свете так не чувствует малейших нюансов спектакля, они сидят в театре благоговейно, как в церкви. И никто не умеет слушать музыку, как немцы. Разве не так? У них — страсть к музыке.

Пауза.

ФОН БЕРГ (страдая от того, что должен это признать). Боюсь, что да, это правда.

Пауза.

Не знаю, что вам сказать. (Он подавлен и совершенно растерян.)

ЛЕДЮК. Может, вы говорите о разных людях?

ФОН БЕРГ. Увы, я знаю многих образованных людей, которые стали фашистами. Да, это так. Пожалуй, искусство не служит от этого защитой. Странно, оказывается, о многом ты просто никогда не задумывался. До сих пор я считал искусство... (Байяру.) Возможно, вы и правы — я тут чего-то не понимаю. По совести говоря, я в основном музыкант — разумеется, только любитель, и политика никогда...

Дверь кабинета открывается, МАРШАН появляется, пятясь и продолжая разговор с невидимым собеседником. Прячет в боковой карман бумажник с документами; в другой руке держит белый пропуск.

МАРШАН. Будьте спокойны, я отлично все понимаю. До свидания, господа. (Показывая собеседнику пропуск.) Предъявить у выхода? Хорошо. Спасибо.

Закрыв дверь, поворачивается и торопится пройти мимо арестованных; когда он проходит мимо Мальчика...

МАЛЬЧИК. Что они у вас спрашивали, сударь?

Не глядя на Мальчика, Маршан сворачивает в коридор. Услышав его шаги, в конце корвдора показывается ПОЛИЦЕЙСКИЙ, Маршан вручает ему пропуск и уходит. Полицейский исчезает.

ЛЕБО (не то с удивлением, не то с надеждой). А я готов был поклясться, что он еврей! (Байяру.) Как ты думаешь?

БАЙЯР (он явно думает так же, как Лебо). У тебя ведь есть документы?

ЛЕБО. Ну, конечно, у меня хорошие документы. (Вынимает из кармана брюк измятые бумажки.)

БАЙЯР. Вот и стой на том, что они в порядке. Может, он так и поступил.

ЛЕБО. Взгляни-ка на них, а?

БАЙЯР. Я ведь не специалист.

ЛЕБО. А все-таки я бы хотел знать твое мнение. Ты как будто во всем этом разбираешься. Как они, по-твоему?

Дверь кабинета открывается. Байяр быстро прячет бумаги. Появляется ПРОФЕССОР и указывает пальцем на Цыгана.

ПРОФЕССОР. Следующий. Ты. Идем со мной.

Цыган встает и направляется к нему. Профессор указывает на кастрюлю, которую он держит в руках.

Это можешь оставить.

Цыган медлит, смотрит на кастрюлю.

Я сказал: оставь здесь.

Цыган нехотя ставит кастрюлю на скамейку.

ЦЫГАН. Чинить. Не красть.

ПРОФЕССОР. Ступай.

ЦЫГАН (указывая на кастрюлю, предупреждает остальных). Она моя.

Цыган входит в кабинет. Профессор следует за ним, закрывает дверь. Байяр берет кастрюлю, отламывает ручку, кладет в карман и ставит кастрюлю на прежнее место.

ЛЕБО (снова обращаясь к Байяру). Ну, что ты скажешь?

БАЙЯР (разглядывает бумагу на свет с обеих сторон, возвращают ее Лебо). В порядке — насколько могу судить.

МОНСО. Мне кажется, что тот человек был еврей. А вам, доктор?

ЛЕДЮК. Понятия не имею. Евреи не раса. Они бывают похожи на кого угодно.

ЛЕБО (радуясь, что сомнения его рассеяны). Наверно, у него просто хорошие документы. Я же знаю, какие бывают документы, стоит на них взглянуть, и сразу видишь — липа. Но если у тебя хорошие документы, а?

Пока он говорит, Монсо вынимает свои документы и разглядывает их. То же самое делает Мальчик. Лебо поворачивается к Ледюку.

Но ваша правда. Мой папаша, например, похож на англичанина. Беда в том, что я пошел в мамашу.

МАЛЬЧИК (Байяру, протягивая свой документ). Пожалуйста, взгляните на мои.

БАЙЯР. Я ведь не специалист, малыш. Да брось ты их разглядывать у всех на виду.

Монсо прячет свой документ, Мальчик тоже. Пауза. Они ждут.

МОНСО. Наверно, все дело в том, внушаешь ли ты доверие, тот человек держал себя с таким апломбом

Старый еврей едва не валится ничком на пол. Фон Берг подхватывает его и вместе с Мальчиком снова усаживает на скамью.

ЛЕБО (все более нервно). Черт бы их драл, хоть бы бороды сбрили! Разгуливает с такой бородищей в эдакой стране!

Монсо смотрит на собственную бороду, и Лебо проводит рукой по лицу.

Ну, я просто не люблю терять время на бритье...

ФОН БЕРГ (Старому еврею). Как вы себя чувствуете, сударь?

Ледюк перегибается через фон Берга и щупает пульс Старого еврея. Пауза. Он опускает его руку и обращается к Лебо.

ЛЕДЮК. Вы говорите серьезно? Они в самом деле мерили вам нос?

ЛЕБО. Ну да, двумя пальцами. Вот тот, в штатском. Они зовут его Профессором. (Пауза, Байяру.) Мне кажется, ты прав: все дело в документах. У этого коммерсанта было явно еврейское лицо.

МОНСО. Теперь я в этом не уверен.

ЛЕБО (с досадой). Минуту назад вы были в этом уверены, и вдруг...

МОНСО. Но даже если и нет, это только доказывает, что они проводят проверку. Всего населения.

ЛЕБО. А ведь и в самом деле!

Пауза.

По правде сказать, меня почти никто не принимает за еврея. Мне на это наплевать, но... (Фон Бергу.) А как было с вами, они вам мерили нос?

ФОН БЕРГ. Нет, они велели мне сесть в машину, и все.

ЛЕВО. По правде сказать, ваш нос длиннее моего.

БАЙЯР. Прекрати! Прекрати сейчас же!

ЛЕВО. Разве я не могу выяснить, за что меня арестовали?

БАЙЯР. Ты хоть раз в жизни думал о чем-нибудь, кроме самого себя? Мало ли что ты художник! Ваш брат только всех разлагает!

ЛЕВО (с нескрываемым страхом) Какого черта, о чем же еще прикажешь мне думать? Ты-то сам о чем думаешь?

Открывается дверь кабинета. Появляется КАПИТАН ПОЛИЦИИ, делает знак Байяру.

КАПИТАН. Проходите.

Байяр встает, изо всех сил стараясь сдержать дрожь в коленях. В коридоре появляется ФЕРРАН — хозяин кафе; он спешит, неся в руках поднос с кофейным сервизом, накрытым большой салфеткой. На нем передник.

Наконец-то!

ФЕРРАН. Простите, капитан, но для вас мне пришлось заварить свежий.

КАПИТАН (уходя в кабинет вслед за Ферраном). Поставьте на мой стол.

Дверь затворяется. Байяр садится, отирает пот с лица.

Пауза.

МОНСО (тихо, Байяру). Ничего, если я вам кое-что скажу?

Байяр поворачивается к нему, готовый дать отпор.

Сейчас, когда вы встали, у вас был ужасно неуверенный вид.

БАЙЯР (обиженно). У меня? Вы меня с кем-то путаете.

МОНСО. Простите, я вам это не в укор.

БАЙЯР. Конечно, я немножечко нервничаю, отправляясь в фашистское логово.

МОНСО. Потому-то и надо выглядеть как можно самоувереннее. Я убежден, что только это помогло коммерсанту. Со мной уже были такие случаи — в поездах, даже в Париже... меня не раз задерживали... Самое главное — не выглядеть жертвой. Или, вернее, не чувствовать себя жертвой. Они могут быть полными болванами, но у них особый нюх на обреченных. А когда человеку нечего скрывать — они это видят сразу.

ЛЕДЮК. А как же можно не чувствовать себя жертвой?

МОНСО. Надо вообразить себя тем, кем ты хочешь быть в предлагаемых обстоятельствах. Я актер, мы только этим и занимаемся. Зритель — настоящий садист. Он только и ждет, чтобы ты проявил малейшую слабость. Вот и приходится думать о чем-нибудь таком, что внушает уверенность в себе, все равно о чем. Вспомнить, например, как тебя хвалил отец или как учитель восхищался твоими способностями... Думайте о чем угодно (Байяру), но чтобы это... возвышало вас в собственных глазах. В конце концов, вы же стараетесь создать иллюзию: заставить их поверить, что вы тот, кто указан в ваших документах.

ЛЕДЮК. Правильно, мы не должны разыгрывать роль, которую они нам навязывают. Вот это мудро. Я вижу, вы человек смелый.

МОНСО. К сожалению, нет. Зато у меня есть талант. (Байяру.) Надо создать для них образ человека, который прав, а не такого, кто в чем-то провинился и внушает подозрения. Они сразу чуют разницу.

БАЙЯР. Плохи ваши дела, дружище, если вам приходится играть, как на сцене, чтобы почувствовать свою правоту. Буржуазия продала Францию, она впустила фашистов, чтобы уничтожить французский рабочий класс. Достаточно вспомнить причины этой войны, и у вас появится настоящая уверенность в своей правоте.