Помоги проекту - поделись книгой:
Сырая скамейка в парке. Один. Вдалеке ото всех. Сигарета за сигаретой, вдох за выдохом, мысля за мыслью. Стайка голодных ворон рядом жалобно каркает; что-то выклевывают в снегу. «А мне нечем вас угостить...» Одна из ворон поворачивается на мой голос. Вертит головой. Наверное, что-то отвечает, но я не слышу ее. Как я могу кого-то услышать, если сейчас не слышу даже своего сердца?.. Мысленно складываю буквы в слова. Это занимает больше часа. И все равно получаются глупые, надуманные высокопарности. Исправляю, дополняю, в итоге сдаюсь. Как ей сказать, что мне пора уезжать? Не успели мы оправиться после недавней разлуки, не успели залечить свежие раны, не успели напиться друг другом... Задаюсь самым знаменитым из существующих вопросов: «Что будет дальше?» Нет ответа. Нужно сказать все как есть. Не мучить себя. Не мучить ее. Куплю билет с конкретной датой возвращения...
Поворачиваю назад. Иду медленными шагами. На ходу разматываю шарф с горла. Снимаю шапку, расстегиваю молнию куртки. Чувствую морозное дыхание Босфора. Игнорирую подъехавший к остановке автобус – иду пешком, в сторону центра. Подставляю лицо колючему ветру. Заглушаю боль болью. Когда болит, нельзя поддаваться... Зейнеп звонит, когда я пью кофе с кюнефе[68] в маленькой кафешке Султанахмета. Резко спрашивает: «Мишуня, что происходит? Я знаю, что-то случилось...» Я ухожу от ответа: «Уже вышла из университета?» – «...Сегодня вечером поговорим. Не задерживайся... и... я... Ладно, созвонимся». – «Нет уж, договори...» – «...Я тебя люблю. Что бы ни случилось... Не забывай. Пока». – «Не забуду... Пока». Можно за доли секунды сказать многое, если слова продиктованы любовью...
...Нас штормило – мы знакомы со свойствами бури. Однако и штиль надолго не задерживается в наших отношениях. В самый сладостный час легкости шторм может нагрянуть неожиданно. Ворваться в солнечную идиллию, перевернуть все вверх дном. Наверное, над нами не будет вечного ясного неба. За штормом – штиль, за штилем – шторм. Законы природы распространяются и на человеческие отношения? Отчего погода в доме не может быть постоянно безоблачной?
Больше не будет продолжительных расставаний. Это мое первое обещание себе в новом году. Устал. В этот раз покидаю Стамбул с целью вернуться уже навсегда. Больше не будет обратных билетов. Больше не будет предотъездных отчаяний. Больше не будет страданий, исчисляемых в часах, днях, неделях, месяцах разлук. Частые разлуки покрывают трещинами отношения. Съезжу в Баку, окончательно завершу там дела, уложу формальности и вернусь сюда, к очагу счастья...
С каждым годом все тяжелее покидать город души. Вырывать из земли прижившиеся корни. Расставаться, хоть и на время, с мечтой: уж слишком дорого она мне досталась. Не было тарелочки с голубой каемочкой, голливудской улыбки фортуны, щедрых даров Судьбы. Приходилось отвоевывать каждую крупицу будущего, биться до последнего. Прижигать кровоточащие раны раскаленным ножом стойкости. Это не героизм, которым гордятся на публике. Это победа над собой. Мы можем доказать самим себе, что мечты – это реальность, настоящее...
Вдали от любимой я превращаюсь в нытика. Тоска извергается. Не умею скучать тихо, плача под одеялом или выкуривая сигарету у окна. Я энергично ищу половинку в запутанном пространстве часовых поясов, бесконечных километров. Не могу без нее. Она – единственная. Она одна умеет переворачивать омлет в воздухе и так же ловко управляется с моим сердцем. Она научила меня любить сейчас, сегодня. У нас одно сердце на двоих. Разлуки, прощания, тоска ему противопоказаны. Эй, судьба, слышишь, подбери нам испытания полегче! Договорились?..
3
...Ядро любви хрупкое, какой бы крепкой ни была оболочка...
Избегаю воспоминаний во время разлуки: они не одухотворяют, наоборот. Каждая мысленная вспышка сжимает сердце, останавливает дыхание, затуманивает взгляд. Не хочется вспоминать. Хочет бросить всё, бежать сломя голову навстречу той, кто воспоминания превращает в реальность. Приятно вспоминать вместе: вне вынужденных расставаний и невысказанных чувств. В разлуке я не вспоминаю, только считаю минуты. А те, как назло, тянутся утомительно монотонно...
Что в разлуке пугает, так это вероятность потери. Не знаешь, кого или чего именно, – но есть страх, что это неизвестное может быть связано с любовью, раскинувшейся между двумя городами. Пусть лучше потеря будет материальной: кожаные перчатки, серебряный перстень или раритетная пластинка Айтен Алпман. Такую утрату пережить легче. Что может быть болезненнее потери чувства?.. В разлуке боишься, что у кого-то из двоих иссякнут силы. Ядро любви хрупкое, какой бы крепкой ни была оболочка. С каждой разлукой слои оболочки раскалываются, медленно обнажая «сердцевину». А ее сломать ничего не стоит...
В разлуке главное – настрой. Мысли в настоящем, без перелистывания прошлого – каким бы сказочным оно ни было. Остается думать о лучшем: что сил хватит обоим, что вера вечна, что любовь побеждает отчаяние. В любви мысли особенно материальны. Поэтому надо заменять грустные мысли радостными. Выбираться из темного болота... В разлуке нужно быть отважными. Отвага, позитивный настрой, любовь – три залога победы над отчаянием.
...Зейнеп помогает сохранить веру керамический ангелочек в позолоте – мой подарок на прошлогодний День святого Валентина. «Помнишь твою надпись на оборотной стороне ангелочка? «Melekler kadar güzel Zeynepe. E.»[69] Я перечитываю эти слова по нескольку раз в день, они стали моей молитвой. О преодолении разлуки...» Неужели молитва не спасет нас в последний раз?..
Она готовит тыкву, когда злится. Покупает в «Мигросе» среднюю шаровидную тыквину, разрезает на четыре части, очищает от семечек, кожуры. Заливает водой. Посыпает сахаром, тушит на маленьком огне. Измельчает грецкие орехи, взбивает сливки, ошпаривает кипятком горсть изюма. Тщательно смешивает три ингредиента – соус готов. Тем временем вынимает уваренные кусочки, раскладывает их по пиалам и разминает мякоть вилкой. Добавляет соус, посыпает для украшения ниточками шафрана...
Кабак татлысы[70] здорово помогает во время депрессий. «Съем пару пиал и чувствую, как боль притупляется. Будто внутри распускается нежный цветок. И лепестки у него такие яркие, оптимистичные. Оранжевое чудо – мое спасение...» Зейнеп всегда отказывается от кофе, если злится, – пьет зеленый чай с листьями ежевики. Сама сушит их в летний сезон, собирает в бумажные пакеты. «Женщины нашего рода постоянно пили чай из ежевичных лепестков. Это омолаживает кожу, помогает при диабете, усмиряет тоску. Правда, такой чай в Турции разрешали пить только девочкам старше 12 лет».
Еще она читает Лорку, когда злится, – у великого испанца самая светлая печаль на свете. Тихо, почти неслышно цитирует строчки из «Песни уходящего дня», когда я заговариваю об отъезде:
Снег за окном прекратился. Приближается февраль.
4
...Сигарета – лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь грусть...
У моей грусти голос Нины Симон. Сейчас я тоже хотел бы «хоть немного сахара в моей кружке, хоть немного сладости в моей душе». Привык к грусти – через нее постигаю радость. Для кого-то странно, для меня привычно. Не могу быть всегда жизнерадостным. С годами начинаю принимать грусть как данность. Если она поселяется в душе, я не пытаюсь изжить ее позитивным кино, светлыми книжками, заряжающей музыкой. Любое состояние нужно принять, пережить. Да и похандрить порою полезно... Начало чего-то нового может пугать: всегда есть страх первого шага. Точнее, страх того, что за ним последует. Сотни вопросов, сомнений, подозрений...
Гюльсюм дополнила наше счастье чудодейственными ощущениями. Поистине окрыляющими. Намереваемся ближе к лету удочерить ее – подарить бабочке частичку нас самих. Это очень серьезный поступок. Под нерушимой плитой уверенности пробиваются сорняки сомнений, особенно у меня как у главы будущей семьи. Смогу ли я вырастить ребенка? Нужно время, чтобы убедиться в беспочвенности этих тревог. У нас получится...
Грусть загоняет в пещеру одиночества. Остаюсь наедине со своей тенью. Нужно время, чтобы навести порядок в мыслях. По вечерам я хожу в маленькую пивную недалеко от дома – курю, думаю, слушаю Нину Симон. «Black is the color of my true» или «Wild is the wind», душевные баллады о победах и поражениях в жизни. От томного, хрипловатого голоса Симон мой постоянный внутренний диалог сменяется тишиной. Слушаю Нину, медленно прощаясь с грустью. Грусть уходит, когда понимает, что ее причина найдена. «Это мой новый рассвет. Новая жизнь, новое начало...» Да, Нина, так оно и есть...
...Боюсь задохнуться в грусти. Порой ее так много, что я теряю контроль над собой. В голове шум, в глазах темнеет, кровь закипает. Сигарета – лучшее болеутоляющее. Вместе с дымом выдыхаешь грусть... Сильные люди – те, кто распахивает дверь перед грустью со словами «добро пожаловать». Ведь и радость, и грусть – частые гостьи повседневности, ни одну из них нельзя обделять вниманием...
С утра гулял по набережной, а потом зашел в маленькую кафешку, в обеденное время. В накуренном помещении в спешке перекусывают десятки клерков. Почему-то днем грусть хочется переживать в окружении людей; вот ночью наоборот – ищешь укромное место... Заказываю гранатовый чай, кусок орехового пирога в шоколадной глазури. Прошу услужливого официанта принести еще пачку «Кента», которая обходится мне втридорога. Вытаскиваю ноутбук из сумки, подключаюсь к Интернету: забронирую авиабилет в Баку на следующую неделю и напишу письмо Зейнеп. Конечно, я бы мог ей позвонить. Но пишу письмо. Несколько строк – и в них все бесконечное разнообразие моих чувств.
Люблю свою женщину. Мне нужно время, чтобы отпустить то, что отпустить так невыносимо трудно: страх потери, страх неизвестности. Эй, расслабься! Страх в начале нового – нормальное явление, так и должно быть. Я успокаиваю сам себя. Впрочем, самоуспокоение – не признание поражения. Это больше похоже на передышку перед следующим сражением... Письмо отправлено.
От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>
Кому: Zey Cetin cetin.zeynepli@gmail.com
Дата: 17 Января 2008 13:44:55
Тема: ...
5
...Не могу оставаться хладнокровным, когда посягают на мое счастье...
Я боюсь звонков ранним утром. Боюсь растерять в предрассветном лесу частички моего счастья. Боюсь потерять контроль над ситуацией. Боюсь повторения вчерашнего дня. Тревожная трель мобильного заставила меня подпрыгнуть в кровати. На часах 05:34. Хватаю «Нокию», нажимаю зеленую кнопку. Сонное «эфендим»[71]. Это Нусрет: «Гюльсюм сильно болеет...» Дальнейшие свои действия помню как в тумане. Вроде бы позвонил Зейнеп, как-то оделся, выбежал из дому. Несся с одной мыслью: не потерять малышку!
...Не могу сохранять спокойствие. Не могу держать себя в руках. Не могу оставаться хладнокровным, когда посягают на мое счастье. Я не позволю Судьбе так жестоко его отнять... Смотрю на некогда порхающую бабочку – она тает на глазах. Целую Гюльсюм во вспотевший лобик, пытаюсь уловить весенний запах кожи. Он исчез. Сейчас бабочка пахнет лекарствами. Надсадно кашляет, выдыхая остатки чудесного аромата. На ее бледных щеках соль моих слез... Зейнеп еще не подъехала. Бригада частной клиники будет через пять минут. Хорошо хоть пробок нет... Над головой белый потолок приюта, а мне так нужно увидеть небо. Я посмотрю в глаза Аллаху и спрошу: «За что?»...
...Внутри происходит непонятное. Я чувствую, как душа отделилась от тела. Если с Гюльсюм что-то случится, я навсегда лишусь души. Умру. Если не физически, то как-то по-другому, еще страшнее. С трудом поспеваю за носилками. Мы уже в клинике. Врачи везут мою бабочку, и я не знаю куда. По дороге у нее начались судороги. Высокую температуру с трудом сбили. На ней кислородная маска. Глазки закрыты. Сухощавая медсестра удерживает меня за плечи: «Вам дальше нельзя. Подождите здесь...» Хочу сказать ей, что у них в руках моя душа. Но сил больше нет. Не чувствую ног. Они ватные, неуправляемые. Меня усаживают на холодную банкетку в коридоре. Гюльсюм, я здесь!
...Закрываю глаза. Мне нужно попасть в сказочный мир моей девочки. Скорее всего она там. В домике с карамельными стенами. Мне нужно попасть туда, взять ее за руку и вернуть в настоящее. Не получается. Ледяная стена преграждает мне путь. Я пытаюсь сломать ее, колочу изо всех сил, разбиваю кулаки, но результата нет... В моих руках недочитанная книга Гюльсюм. «Приключения Эмиля из Леннеберги». Она лежала под подушкой бабочки в приюте. Гюльсюм, как и я, любит читать по ночам, под одеялом, с маленьким фонариком. Я захватил книжку, когда уезжали в больницу – малышка, наверное, захочет дочитать историю о вихрастом мальчугане. Скоро. Сейчас мои надежды поселились в этой небольшой книжке. Солнце, ты дочитаешь ее обязательно, слышишь?..
...Зейнеп сидит рядом, я слышу дыхание любимой. Ее голова на моем плече. К лицу прикасаются странные горячие сквозняки, разгуливающие по клинике в безветренную погоду. Вспоминаю молитвы, строки из Корана. Аллах должен услышать меня. Нас. Обычно он со мной, но сейчас, когда я нуждаюсь в нем как никогда, кажется, находится вне зоны досягаемости. Может, отчаяние ослепило, оглушило меня? Часто звонит Нусрет – отвечает Зейнеп. Говорит на непонятном языке. Не похож на турецкий. Я перестал различать звуки... Зейнеп обнимает меня: «Мишуня, все будет хорошо. Она поправится. Ты мне веришь?» Молчу. «Ты мне не веришь?» С трудом отвечаю. «Верю». Рука в руке...
Мы в кабинете врача. «У девочки сложная форма пневмонии. К счастью, вы вовремя обратились к нам, теперь опасность миновала. Иншаллах, через пару недель малышка поправится. Пока побудет у нас...» Мои глаза открываются. Ледяная стена рушится, внутренняя тревога сменяется нечеловеческой усталостью. Аллах услышал меня...
Мы направляемся в палату Гюльсюм: она спокойно спит. Целую ее в макушку – ее кожа снова пахнет весной! На тумбочке оставляю книгу Линдгрен... Зейнеп плачет, прижимаясь ко мне. «Я же тебе говорила, нужно верить...» – «Вы и есть моя вера, любимая»...
6
...Неужели Бегбедер оказался прав? Неужели любовь живет три года?..
Быть пьяным днем приятнее, чем вечером. Адреналин щекочет кровь, возникают будоражащие ощущения, будто исподтишка совершаешь что-то неположенное. Это похоже на земную свободу без желания воспарить в небо: не сносит крышу, всего лишь уменьшается напряжение в теле. Замерзшие внутренности согреваются, расслабляются...
Узкий стакан опустошен. Подзываю официанта. Прошу принести еще «львиного молока» и обновить блюдо с мезе[72]. Я впервые пью ракы днем. Не дождался вечера – голова раскалывалась от переизбытка мыслей. Порою нужно снимать напряжение примитивными способами. Выпить в одиночестве. Заставить себя расслабится. Ракы под силу развеять самые тяжелые думы. Терпеть не могу, когда этот турецкий напиток банально называют анисовой водкой. Ракы – это нечто большее. Восточная философия с греческими корнями. «Этот божественный эликсир может превратить любого пьющего в поэта», – говаривал «отец нации» Ататюрк...
Разбавляю ракы водой – белеет, мутнеет, мягчает. Видом напоминает разбавленное молоко. Пью не залпом – смакую мелкими глотками, закусываю дольками дыни, айвы или жирной брынзой. В отличие от многих турок, я не могу совмещать ракы с джаджиком[73]. В желудке тяжелеет...
В мейхане[74] малолюдно. Дым сигарет смешался с ароматом имамбайылды с кухни. По моей просьбе включили диск Ибрагима Татлысеса[75]: проникновенным голосом поет о том, что мне больше всего хотелось бы забыть. Я украдкой смахиваю слезы, кричу официанту: «Эй, кардеш, повтори...» Обезболивающее... Решил напиться вдрызг. Вообще-то я и алкоголь – несовместимый дуэт. Но сегодня мне нужно забыться, потерять управление, заснуть беспробудным сном. Слишком больно находиться сейчас в настоящем.
Не получилось. Достиг точки легкого опьянения и остановился. Зачем пить до беспамятства? От боли? Она и так пройдет. Нужно время. Оказывается, я слишком правильный, даже напиться не могу. Эх...
На сегодня «львиного молока» достаточно. В расцвеченном алкоголем тумане возвращаюсь домой. Зейнеп второй день не звонит... Надо отоспаться после бессонных ночей рядом с выздоравливающей Гюльсюм. Через 48 часов покидаю Стамбул. На время? Теперь сомневаюсь. Отчаяние это или усталость, да какая разница... Неужели Бегбедер оказался прав? Неужели любовь живет три года?..
Без скандалов, криков, битья посуды. Между нами поселилась тишина. Гнетущая. Не слышно ничего, кроме биения сердец. Уж лучше громкое выяснение отношений, чем такое молчание в тишине. Нам будто нечего сказать друг другу. Слова простыли, эмоции иссякли, голоса отключились. Смотрю ей в глаза и понимаю: мы не изменились. Мы те же. Но между нами словно уменьшилось притяжение. Будто появилось толстое затуманенное стекло. Протираем его. Без толку. Как увидеть друг друга?.. Гюльсюм выписали из больницы. Сейчас она находится в доме родителей Зейнеп, под постоянным присмотром. Я навещаю ее в дневное время, когда Зейнеп в университете. Нам пока не нужно встречаться – зачем? Чтобы осознать оглушающую тишину между нами?..
Бабочка спрашивает, почему я редко прихожу к ней. «Поживи здесь, с нами, ну пожалуйста!» – «Нет, малышка. Как же я оставлю Айдынлыг одну? Она привыкла к своему дому. Да и уезжать мне скоро... Ненадолго... в Баку...» По словам Гюльсюм, Зейнеп часто плачет. «Она говорит, что это слезы радости. Я ведь выздоравливаю... Но в ее слезах вижу одну грусть... Вы что, поругались?» Детей невозможно обмануть. Они легко распознают ложь, хотя и не всегда об этом говорят. «Birtanem[76], мы, взрослые, порой грустим. Это быстро проходит. Ведь у нас есть такие прекрасные создания, как вы. Благодаря детям взрослые продолжают верить в сказку»...
Мы устали. Вот главная причина тишины. Устали от давления обстоятельств. Не знаю, что нам поможет. Отдых? Разговор? Запутался. В одном уверен: мне нужно уехать. Необходимо время. Говорят, оно лечит, а иногда сближает... Звонил шеф. Директор компании, где я работал и, судя по всему, до сих пор работаю. «Возвращайся. Отдохнул, отвлекся, теперь приступай к работе. Я сохранил за тобой место, замену не искал. Приедешь – зарплату твою тоже обсудим». Согласился. Решаю ли я свои проблемы или прячу голову в песок?..
7
...Одиночество – это факт, которому боишься смотреть в лицо...
В Стамбуле опять метель. За окном возмущается рассерженная зима. Суматошно носится по опустевшему городу, сбрасывает с деревьев, крыш остатки вчерашнего снега. Я прячусь дома, не заперев входной двери. Жду ее. Жду поцелуя перед отъездом.
Прежняя тишина. Никто не стучится, не приходит, не звонит. Обстоятельства выгоняют меня из города души, грозят одиночеством, повторением прошлого в настоящем. Судьба давно нащупала мои болевые точки. В голове самопроизвольно включается счетчик нечаянных потерь, пепельница переполнена окурками, из недочитанных книг выпали закладки, и огонь в камине умирает от тщетности ожиданий. Одиночество – это факт, которому боишься смотреть в лицо... Распахнутые двери шкафов. Разбросанная по спальне одежда. Дюжина галстучных змеев, соскользнувших с опрокинутой вешалки. Пустые чемоданы на ковре. В одном из них свернулась калачиком Айдынлыг. Сладко похрапывает. Моя единственная отрада в опустевшем замке настоящего. Мне бы ее спокойный сон – не помню, когда в последний раз по-человечески засыпал. От бессилия проваливался в темную яму. В одежде. В майке, помятых штанах. С нечищеными зубами. С бесполезной надеждой на сказочные сны...
Разделяю тоску с ночью. Выхожу на улицу, не заперев входной двери. Вдруг она придет? Не хочу томить ее на пороге в такую холодную погоду... Раздвигаю руками вьюгу по дороге к набережной. Айдынлыг беспокойно трусит за мной. Спешу к Босфору, к нашей с Зейнеп любимой скамейке. Не отпускаю собаку с поводка. Не могу закурить – сигарета намокает, тухнет. Оглядываюсь вокруг. Былое мается в темноте. Все мысли о ней. О нас. Вот наше сгорбившееся сосновое дерево. В нем нет шаблонной красоты, привлекательно своей необычностью. Именно поэтому полюбили эту сосну – за внутреннюю красоту под внешним уродством... Вот занесенный снегом павильончик с продырявленной крышей. В нем с наступлением весны торгует жареными каштанами Муджаит, добродушный старичок с глубоким шрамом на левой щеке. Каждый год на четыре месяца он переезжает с окраины Эдирне[77] в Стамбул, чтобы приготовить и продать душистые каштаны. Выращивает их на собственном участке. Зейнеп почти ежедневно угощала старичка чем-нибудь вкусненьким. Перед выходом на прогулку с Айдынлыг забегала на кухню, упаковывала в фольгу часть ужина. Сейчас павильончик напоминает мне меня же: одинокий, разрушенный, замерзший...
До прошлой недели думал, что жизнь заботится обо мне и даже какие-то драматические события идут мне во благо. Мысленные отрады вчерашнего дня кажутся сегодня глупыми иллюзиями. Сегодня горечь воспоминаний растрескала мои обветренные губы до крови... Босфор отвернулся от меня. Не откликнулся на приветствия. Не ответил на вопросы. Только волны безмолвно накатывают друг на друга, оберегая пролив от разбушевавшейся природы... Возвращался в очаг одиночества после часа попыток докричаться до самого себя. На сером коврике у порога таяли два отпечатка не от моих ботинок. Значит, кто-то приходил. Вбегаю в квартиру. Никого. Тишина. Галстуки окончательно сползли с вешалки, выстроившись в разноцветную шеренгу рядом с голубым чемоданом. Неужели это была Зейнеп? Иллюзия...
Запихиваю вещи в шкаф. Оставляю небольшую спортивную сумку, портфель для лэптопа. Чем меньше вещей возьму с собой, тем меньше воспоминаний. Мохнатый шарф толстой вязки, подаренный ею «просто так». Кофейные трусы-боксеры с белой надписью «High dangerous vibration», преподнесенные на позапрошлогодний День святого Валентина. Забавную шапку-шлем молочного цвета из французского бутика Баленсиага. Помню, тогда злился на нее за такой дорогой подарок, а она по-детски оправдывалась, целуя меня в мочку правого уха. «Могу хоть раз подарить тебе брендовую вещь? Тем более такую жизненно необходимую – шапку-шлем...» Она хихикала, пряча лицо в воротник моей куртки. На Зейнеп невозможно злиться. Даже сейчас, когда между нами метель разлуки...
8
...Все говорят, что всё будет хорошо. Но никто не говорит, когда именно...
Разыскиваю женщину в красных туфлях. Ту самую, что когда-то в одном из ортакёевских переулков указала путь к любви. Она спрятала меня на время в окопе веры, где пережидал атаку обстоятельств. Потом проводила до лабиринта воссоединения одиноких сердец. Там, в мире самых возвышенных чувств, я и нашел половинку. Девушку с глазами цвета зеленого кофе. Нашел свою жар-птицу, которая сейчас отдаляется от меня... Ищу ответ у окружающих, хотя знаю, что ответ надо искать в себе. Пока это невозможно. Чувства заморожены. Чтобы растопить лед, нужно время. «Все говорят, что всё будет хорошо. Но никто не говорит, когда именно». Риторика из прошлого, всплывающая в настоящем...
Обдумываю варианты выхода из кризиса. Понимаю, что выход только один: необходимо время. Время меняет лучшее на худшее, светлое на темное, дождливое на солнечное. И наоборот. Времени подвластно неподвластное. Признаю в нем лучшего лекаря. Нам с Зейнеп нужно исключительно время. Чтобы победить усталость от бесконечных разлук, восстановить ритм одного сердца на двоих... Аллах вовремя послал нам Гюльсюм. Бабочку, еще теснее связавшую меня с Зейнеп. Уезжаю успокоенный – Гюльсюм рядом с любимой. Будет напоминать обо мне. Соединять временно разведенные мосты. Бабочка стала ангелом-хранителем нашей любви. «Если на пути влюбленных появляется ребенок, значит, их любовь благословлена Всевышним» – моя прабабушка Пярзад приписывала эти слова Омару Хайяму...
Подмывает позвонить Зейнеп, хотя бы на секунду услышать родной голос. Рука тянется к телефонной трубке. Останавливаю себя сам. Дай ей время. Понять, принять, окрепнуть. Лучше напишу письмо. В аэропорту, перед вылетом... Скучаю.
За минуту счастья платишь двумя минутами одиночества. Расплачиваешься, как правило, предварительно. Впрочем, случается, судьба выбивает чеки и в настоящем, в разгар дольче виты. Удар в спину... Ничего не получаем бесплатно. За улыбку платим слезами. За радость – грустью. За сладость – горечью. За веру – отчаяньем. За любовь – одиночеством. У жизни свои расценки. Остается только надеяться, что каждому из нас посчастливится почаще попадать на дни индиримов[78]. Скидки – это обычное везение. Оказаться в нужном месте в нужный час... Роюсь в жестяной коробке с чеками, квитанциями, счетами. За коммунальные услуги заплатил до конца года. С этим чисто. Копаюсь дальше. Ищу чеки за... счастье. Вроде долгов перед Судьбой нет. Тогда почему поток перекрыт? Почему снова мучаюсь в одиночестве? Может, настала пора оплаты за продолжение счастья? Готов заплатить...
Не верю в конец нашей сказки. Слишком много неосуществленных планов, задумок, идей. Обещал ей белый дом в Кемере. С голубыми ставнями и комнатами с видом на море. С большой верандой, где вечерами будем пить кофе, провожать закат, слушать шелест оливковых деревьев. Она обещала родить мне дочь – малышку со сверкающими глазами, пухлыми щечками, восприимчивой душой. Буду читать ей сказки перед сном, мастерить для нее вертушки из красно-желтой полимерной пленки, учить русскому языку, рассказывать о наших семейных традициях.
...Через два часа подъедет такси. Отвезет в аэропорт. Я покидаю Стамбул, не веря в то, что наша история любви завершилась. Дыхание Зейнеп благословляет меня жизнью. Без него я бы не жил. Надежда – приложение к отчаянию... Смотрю из окна: метель утихла, чайки носятся над городом, отдалившись от Босфора. Не держу зла на Друга. На подоконнике осталась пустая кружка с засохшими кофейными дугами внутри. Вот-вот должна приехать тетушка Нилюфер – присмотрит за квартирой и Айдынлыг, пока меня не будет. Входная дверь не заперта. Жду Зейнеп. Неужели так и уеду без прощального поцелуя?.. Во мне не грусть, а пустота. «Вместе навсегда». Повторяю постоянно...
9
...У любви нет золотой середины. Она либо цветет, либо увядает...
От кого: El Safarli <esafarli@gmail.com>
Кому: Zey Cetin <cetin.zeynepli@gmail.com>
Дата: 04 Февраля 2008 11:40:33
Тема: ...
Поделиться книгой: