Евангелие от Сына Божия

Эти же двое мне понравились сразу. Я любовался, глядя, как они забрасывают сети и морская гладь пусть на миг, но смиряется, точно околдованная. Будучи плотником, я знал о воде куда меньше, чем о дереве. Мне представлялось, что рыбу наверняка охраняют особые рыбьи чары и рыбакам надо обладать большой силой духа, чтобы заманить такие существа в свои сети.

Воодушевившись, я повторил:

— Идите же со мной, я сделаю вас ловцами людей.

Нас разделяла полоса воды. Но взгляды наши скрестились над нею, и мы поняли друг друга без слов. Судя по всему, Бог позволил мне позаимствовать у дьявола кое-какое обаяние.

Да-да, я действительно научился обольщать — даже словом — не хуже самого Сатаны. Я обращался к незнакомым людям со всей учтивостью и в то же время по-приятельски доверительно, словно нас связывали отношения давние и очень близкие.

Мне вспомнилось, как Сатана, перед тем как исчезнуть, сказал: «Я ценю тебя весьма высоко, поэтому позволь на прощанье коснуться руки твоей». Я же, желая, чтобы он ушел побыстрее, сам дотронулся до него и тут же понял, что лишился малой толики Божьего покровительства и защиты.

Малой толики. А теперь я уверился, что многое, с Божьей помощью, уже вернулось назад. Потому что Симон и Андрей без промедления подогнали лодку к берегу, уложили улов в мешки и повели меня по тропе к какому-то дому. Там меня познакомили с Иаковом, сыном Зеведея, и его братом Иоанном, и я увидел в этом хорошее предзнаменование (потому что так же звали моих родных братьев). Стоило Симону их позвать, они оставили отца своего, Зеведея, на попечение работников и пошли с нами. Я невольно задумался: чего ищут они? Быть может, развлечений, а вовсе не служения Господу? Но Симон за них поручился, а Симон должен был стать моей главной опорой. Так уж я порешил. И стал называть его Симон-Петр, потому что Петр на языке римлян означает «камень», а я хотел быть за ним, как за каменной стеной. И он действительно стал мне надежной опорой — навсегда. Кроме одного-единственного раза.

Теперь я шел в Капернаум с четырьмя спутниками. И, глядя на них, думал, что сомневаться в них не стоит, что они заслуживают настоящего доверия и почтения. В дороге Петр отозвал меня в сторону и поведал такую историю:

— Позапрошлой ночью в наши сети по пало так много рыбы, что лодка переполни лась до краев. Боясь, что мы вот-вот утонем, я начал молиться, и мы спаслись. Знаешь, когда я молился, мне привиделось твое лицо.

После этого Петр опустился передо мною на колени и провозгласил:

— Не бери меня с собою, о Господи, ибо я человек порочный и греховный.

Но я схватил его за руку и заверил, что он, как мне кажется, человек очень хороший. И добавил, что его присутствие придаст мне сил в Капернауме. И мы двинулись дальше, прямиком к капернаумской синагоге. В то утро я проповедовал там истины, которые почерпнул у Иоанна Крестителя.

Была Суббота, и в синагоге собралась огромная праздная толпа. Трудиться в этот день запрещалось. Я понял, что застал Петра, Андрея, Иакова и Иоанна за работой, потому что все дни были для них одинаковы и они не соблюдали Субботу. Рыбакам важно одно — чтобы шла рыба. Я понял и другое: их познаний не хватит, они не смогут проповедовать вместе со мной. Во всяком случае, не сегодня. Впрочем, я чувствовал, что и сам сумею выступить достойно.

Я заговорил. Рассказал, как тяжело на сердце у Бога. Из всего множества созданных им мужчин и женщин Бог избрал один народ, свой народ, евреев. Конечно, немало евреев сохранили преданность Богу, но многие Ему изменили. А Бог-то уготовил для послушных Ему евреев небесный рай.

Что до изменников, не чтящих Закон, погрязших в грехах и пороках, — их ждут великие муки. Суд над ними будет вечным, им предстоит спускаться все глубже по каменным ступеням страданий в темницах Отца моего, все глубже и глубже — в бездонную пропасть. Тогда-то грешники и поймут, что по одному лишь мановению Его руки могут разрушиться целые государства — с той же легкостью, с какой погибает под тяжелой поступью раздавленный червяк или мышонок. Грешники поймут все, но будет — увы! — слишком поздно! Я говорил с напором, и каждое мое слово рассекало воздух, точно взмах меча.

— Кайтесь, — твердил я, — и вам отпустятся все грехи ваши.

Повторяя учение Иоанна Крестителя, я черпал в нем новую уверенность и силу. Голос мой возвысился над распевом фарисеев и книжников. В капернаумской, да и в других синагогах книжники и фарисеи обыкновенно читали молитвенные свитки слабыми, плачущими голосами, монотонно и жалобно, словно огонь их сердец не горел, а тлел, заглушённый долгими годами сделок с собственной совестью. Из сжатого спазмами горла доносилось лишь сипенье. Мой же голос был полнозвучен и звонок.

Я сказал — хотя за миг до этого сам не знал, что зайду в своих речах так далеко:

— Придите ко мне все, кому тяжек труд их, и я дам вам покой. Примите мое бремя на свои плечи и учитесь у меня, ибо сам я, как и вы, кроток и смирен сердцем, и вы обретете покой в душах ваших.

А потом я добавил и, добавив, почувствовал, что Бог наделил меня еще большей силою:

— Если воззовете вы: «Боже, изгони бесов!» — от них не останется и следа.

И все исполнилось, как я сказал. В точности. Из толпы вышел человек, и остальные испуганно посторонились, поскольку с виду он был вылитый разбойник: со сломанным носом и многими шрамами на лице. Короче, отъявленный громила. Дух его был так нечист, что даже тело его испускало мерзкое зловоние. И этот-то грязный человек крикнул мне:

— Что тебе до нас, Иешуа Назарянин? Ты пришел погубить нас?

Я понял, что удары, исказившие его лицо, были расплатой за исказивший его душу непокой. Он приблизился. Я стоял непоколебимо. И, заглянув в глаза его, произнес:

— Обрети мир свой.

Он замер. Я знал: беса, снедающего его сердце, нужно выманить, выгнать, как зверя из глубокой норы. Я знал также, что он пришел ко мне именно за этим. Мне не требовались ни чародейские кольца, ни знахарские травы. Я лишь коротко выдохнул:

— Бес, выходи! Изыди!

И злобная тварь вырвалась прямо из его горла и возопила по-звериному.

Черный, грязный дух этот оставался невидим, но все почувствовали, что он вырвался и находится посреди синагоги. Попадали пустые скамейки, по полу пронесся ветер, заклубилась пыль. Однако вскоре восстановился прежний покой.

Богобоязненные евреи ужаснулись. Каково было им, ставящим превыше всего чистоту, оказаться в синагоге вместе с грязными бесами? Они не знали, чем и как бороться с нечистью. И не желали иметь дело с людьми, которые жаждали объявить этой нечисти открытую войну. Поэтому они сказали:

— Что это за новое учение? Кем он повелевает? Неужели духом нечистым?

Мне вдруг показалось, что я бросил камень в середину Галилейского моря и теперь круги от него пошли во все стороны, ко всем берегам. Скоро молва обо мне разнесется на всю округу.

— Просите, — обратился я к людям, со бравшимся в синагоге. — Просите — и да но будет вам. Ищите — и найдете. Стучите — и отворят вам.

Мои новые друзья, Симон-Петр, Андрей, Иаков и Иоанн, покинули синагогу вместе со мной и отправились обратно, в дом Симона-Петра.

18

Новообретенная сила так и клокотала во мне. В доме Петра мы застали мать его жены, метавшуюся в тяжелой горячке. Но стоило мне взять ее за руку, жар спал. Женщина поднялась с постели и на радостях закатила нам целый пир. Мы наелись досыта.

Вечером к дому стянулись друзья Симона, Андрея, Иакова и Иоанна. Они привели с собой людей, которые полагали, что в них вселился бес. И я изгонял нечисть, счастливый и потрясенный собственной силой. Едва я прикладывал руку к телу страдальца, бесенята выпрыгивали наружу.

Утром же Петр сказал:

— Многие люди ищут встречи с тобой. Боюсь, соберется целая толпа. Хочу предупредить тебя: они просто любопытствуют. Жаждут новых чудес. Но помогут ли чудеса изменить души людские?

Его слова заставили меня вспомнить об участи Иоанна Крестителя, который томился в темнице Ирода Антипы. Боль, точно нож, пронзила мою грудь. Раз Господь наделил меня такими талантами, меня наверняка невзлюбят те, кто Его ненавидит. И станут мстить. Я решил позвать с собою Петра, Андрея, Иакова и Иоанна. Мы пройдем по всем синагогам Галилеи и будем повсюду изгонять бесов. Лучше творить чудеса и идти дальше, оставляя в людских сердцах удивление и радость, чем оставаться на месте, в кругу одних и тех же людей, которым чудеса эти быстро наскучат. Я понял, что благодаря Петру рассудил здраво и мудро.

Уже в другом городке, во внутреннем дворике синагоги ко мне приблизился прокаженный и спросил:

— Ты можешь очистить мою кожу от струпьев?

Я не отвечал. Больной продолжил:

— Пока кожа моя нечиста, меня не пустят в синагогу. Но как получить очищение, не входя в синагогу?

Лечить проказу мне еще не доводилось. Но я не мог отвернуться и уйти. Я шепотом обратился к Господу:

— Даруй мне сегодня такую силу.

Стараясь не выдать своего отвращения, я глядел прокаженному в глаза. Я вспомнил записанные на скрижалях слова, которые Бог обратил когда-то к Моисею: «Брось свой жезл на землю». Моисей бросил. Жезл превратился в змея, зашевелился, и Моисей в страхе побежал прочь. Но Господь остановил его: «Не убегай. Протяни руку свою и возьми его за хвост».

Моисей поймал змея, и он снова стал жезлом в его руке. Потом Бог велел: «Сунь руку к себе за пазуху». Моисей повиновался, а когда вынул, рука его покрылась белыми струпьями проказы. Тогда Бог сказал: «Сунь руку обратно за пазуху». Моисей сделал и это, и рука опять стала такою же, как его тело.

Теперь же я услышал голос Божий:

— Сделай то же самое.

И я понял, что Он передал мне силу, которой когда-то наделил Моисея,

Я протянул руку, коснулся груди прокаженного и коротко сказал:

— Ты очистишься.

И проказа вмиг отступила. Кожа больного была чиста. Чудо это показалось мне столь великим, что я велел исцеленному:

— Никому ни слова.

Но он вышел на улицу и принялся рассказывать о своем исцелении каждому встречному. Городок забурлил. Я понял, что сейчас самое время укрыться в пустыне, иначе меня одолеют толпы прокаженных. Я и без подсказки Отца моего понимал, что всех, да еще разом, не излечишь.

Тогда-то я и постиг, что людские хвори имеют свою иерархию, как, допустим. Божьи ангелы. И для исцеления высших — или, если угодно, низших, то есть самых тяжелых, — недугов нужно, чтобы Святой Дух удесятерил мои силы, опустившись в земную юдоль на десять ступеней глубже обычного. Я-то, впервые в жизни исцелив прокаженного, совсем обессилел. Так, может, и у Бога силы на исходе? Ведь я творю чудеса не сам по себе, а с помощью Святого Духа. А Дух этот — не что иное, как нить, связующая меня с Отцом моим. Разве нет?

Я поспешно удалился в пустыню, предупредив моих последователей, что подожду их в Капернауме.

19

Я провел две ночи, лежа на земле среди змей и скорпионов и стараясь не поддаться страху. Я напоминал себе, что Иоанн Креститель брал скорпионов в руки, вел с ними беседы, и скорпионы его не кусали. Уговоры, однако, не очень-то помогали. Я очень боялся, хотя ни один скорпион меня покуда не укусил.

Новый поход в Капернаум прошел успешнее прежнего. Первым мне встретился осанистый центурион в латах, с орлом на щлеме. Кто знает, сколько людей пало под его разящим мечом? Но со мною он был обходителен.

— Господин мой, — сказал он, — лучшего из моих слуг разбил паралич,

Я не раздумывая ответил:

— Позволь мне излечить его.

Ответ центуриона лишь увеличил почтение, которое я питал к нему, и к тому же немало меня удивил:

— Господин мой, я не достоин принимать тебя под своим кровом. Но слуга мой излечится благодаря одному твоему слову. Я умею приказывать воинам, и они повинуются беспрекословно. Я велю солдату идти, и он идет. Заболевший слуга сделает все, что необходимо для его излечения, если ты наделишь меня силой и подскажешь, что ему приказать.

В глазах центуриона стояли слезы. Я подивился и, повернувшись к моим спутникам, воскликнул:

— Встречал ли я в ком-нибудь веру более глубокую? Такой не сыщешь в целой Галилее! — Затем я обратился к центуриону: — Иди. Твой слуга будет здоров.

И он выздоровел. Мне тут же об этом сообщили. Так я и понял, что могу наделять Божьей силой других людей, причем даже не евреев. Я возрадовался. И с удовольствием шел по улицам, принимая приветствия почтительно расступавшихся горожан. Со мной здоровались многие, в основном мужчины, чьи губы были очерчены ярко-красной краской. Тогда-то Симон-Петр и поведал мне, что в Капернауме, в этом небольшом городке, по преимуществу живут мужчины, которые отдают любовь не женщинам, а другим мужчинам. Они покрывают губы соком красных ягод, а в тавернах рассказывают о спартанцах, храбрейших из всех греков, великих воинах, которые ищут усладу исключительно в объятиях друг друга.

Меж моих рыбаков возник жаркий спор. В конце концов Петр сказал:

— Спартанцы спят друг с другом, но и с мечом. А капернаумцы лишь малюют губы женской помадой.

Несмотря на их распри, я полюбил моих новых соратников. Они были добры душой, а молиться предпочитали под деревом, поскольку в храме их не особенно привечали. Я был с ними мягок и добр.

В синагоге же я произнес гневную речь о заточении Иоанна Крестителя в темницу крепости Махерус. Иоанн был для меня так реален, словно стоял возле меня, и слова мои лились связно, без запинки цепляясь друг за друга. С каждым днем в синагоге собиралось все больше и больше народу, и для желающих уже не хватало скамеек — ни внутри, ни в прихожей, ни снаружи. Однажды четверо мужчин попытались внести несчастного паралитика, но толпа не про- пустила их даже к двери. Отчаявшись пробиться, они раздобыли лестницу, взобрались на крышу, прорубили дыру меж продольных балок и опустили страдальца (вместе с кроватью) туда, откуда доносился мой голос. Я подумал, что больной, о котором так пекутся, наверняка человек достойный, и не раздумывая произнес:

— Тебе простятся грехи твои.

И он встал с постели. Я знал — почему. Все, кто стремились ко мне, прошли сквозь многие мучения и знали, сколь велико бремя их грехов. Они тем самым были готовы к исцелению. Страдания этого паралитика уравновесили зло, которое он причинил ближним, и я смог простить его без всяких колебаний.

Книжники возмутились. Я услышал шепот:

— Иешуа святотатствует. Кто вправе от пускать грехи? Только Бог.

Я понял, что веду себя чересчур откровенно. Однако сохранять терпение и невозмутимость было трудно. И больше всего вреда приносили благочестивые евреи. Их целомудренная святость была с душком; они подванивали, точно устрицы, гниющие на солнце подле взрастившего их моря.

Поэтому на вопрос о том, как я смею отпускать грехи, я ответил:

— Зачем искать разумные объяснения? Этого человека принесли ко мне парализованным, а потом он сам вынес свою кровать из синагоги. И шел почти не спотыкаясь — ну разве совсем чуть-чуть.

Книжники затаили обиду.

С каждым днем я все отчетливей понимал, почему Господь избрал именно меня. Я видел, как люди, творение Отца моего, испытывают Его долготерпение. Мы. люди, живем Его щедротами, ничего не давая взамен, и лишь множим свои грехи. Потому-то Ему и понадобился простой человек вроде меня, который мог бы выслушать рассказы о людских ошибках. Я вспоминал, какая пустота поселилась в душе моей во время поста, и постигал, откуда взялись все бреши и пустоты в сердцах других людей и почему они не могут уважать и любить себя, даже когда размышляют о добрых своих поступках. Душа опустошается пред лицом грехов своих. Как же глубоко сочувствовал я грешникам в тот миг, когда понял замысел Божий. И я молился, чтобы Господь всегда обращался к людям через меня.

20

Я понял, что нуждаюсь в учениках, которые последуют за мной везде и всюду и исполнят то, что сам я, по скудости своих способностей, исполнить не умею. Встретив на таможне Левин, я тут же сказал: «Идем со мной», потому что лицо его было хорошим и умным, а в глазах горел ясный огонь.

Левий пошел с нами. Меня нисколько не смущало, что он — сборщик налогов. Однако вскоре я узнал, что мытари, собирающие подать для римлян, — самые непопулярные люди во всей стране. У меня же было одно мерило для грешников: есть ли что-то в их лицах, что внушает надежду на счастье и спасение? Для меня даже в мошеннике, даже в прислужнике римлян крылось больше Божественной сути, чем в безгрешном, но забитом, не вдохновенном праведнике.

Кроме того, мне нужно было набрать двенадцать человек, по одному на каждое колено Израилево, двенадцать человек, которые не отведут взгляд и позволят мне проникнуть в самую его глубину, в самое сердце.

Лишь один человек по-прежнему оставался закрытым для меня, и звали его Иуда Искариот. Чернобородый, красивый. Я хотел видеть его среди двенадцати своих последователей, хоть и не мог заглянуть ему в душу. Не мог — потому что в глазах его полыхало пламя. Оно сверкало, слепило. И я, ослепленный, позвал Иуду с собой. Он заявил, что любит бедняков, а богачей — прожив среди них достаточно долго — презирает. Собственно, богачом был его родной отец, и Иуда говорил, что досконально знает все хитрости и обманы сильных мира сего. Я понял, что смогу почерпнуть у него много полезного. В то же время я заподозрил, что такого соратника мне подарил сам Сатана. Впрочем, это меня тоже не особенно тревожило. У нас были другие, более насущные заботы.

Я жил среди этой дюжины людей, готовых следовать за мной повсюду, и надеялся, что смогу обучить хотя бы нескольких из них изгонять бесов. Тогда я пошлю их проповедовать в одиночку. Для этого, однако, нам надо было по-настоящему сблизиться. На Симона-Петра я мог положиться вполне, чего не скажешь о сыновьях Зеведея, Иакове и Иоанне, а также об Андрее, Филиппе, Варфоломее, Фоме, еще об одном Иакове, Фаддее, Симоне Кананите и Иуде Искариоте, речь о котором шла выше. Его, как я понял, вообще ничему не обучишь. Слишком горд. Еще меньше надежды было на сборщика податей Левия, который прозывался еще и Матфеем, но я все-таки стану называть его Левием, а единственным Матфеем пусть остается всем известный автор одного из евангелий.

Мой выбор учеников вызвал большое неудовольствие фарисеев. Мне случалось сидеть за столом в доме Левия бок о бок со множеством грешников, по преимуществу сборщиками налогов. Их тяготила необходимость служить римлянам, и они стыдились своих единоверцев евреев. Оттого и тянулись ко мне.

Но стоило книжникам и фарисеям однажды застать нас вместе за трапезой, они возмутились:

— Как может он общаться с этим отребьем?

Я же не хотел усугублять свои распри с капернаумскими фарисеями, поэтому ответил просто:

— Тому, кто цел и невредим, лекарь не нужен. Он нужен тому, кто болен. Я здесь, чтобы покаялись грешники, а не праведники.

Я не знал, как объяснить фарисеям, что, столкнувшись лицом к лицу с нечистым духом, грешники порой проникаются отвращением к прежним своим привычкам, в то время как праведники только и думают, как бы уберечься от соблазнов Сатаны, и потому зачастую терзаемы душевным раздором.

Кстати, я с радостью вкушал пишу за одним столом с грешниками. Некоторые из знакомцев Левия были грязны и неопрятны (поскольку Левий привечал в своем доме самых обнищавших друзей), но, узнав этих людей поближе, я, право же, усомнился в достоинствах многих богачей. Ведь богачи никогда не употребляют свое богатство на счастье ближнего. Здесь же, в кругу обездоленных грешников, я увидел, что они умеют не только обидеть друг друга, но и искренне пожалеть. Лица бедняков за столом Левия были полны гордого достоинства, словно незачищенная, траченная солнцем, дождем и ветром узловатая древесина.

Впрочем, я понимал, что для фарисеев все это — не доводы. Они твердят только одно:

— Ученики Иоанна Крестителя постились. Почему твои не делают то же самое?

По ночам я представлял их надменные лица, благочестивые речи и размышлял. Эти евреи говорят, что заботятся о моей религии, но при этом отвергают грешников. Почему?

Вопросов у меня было множество. Действительно, почему я выбрал в ученики людей, которые едят и пьют куда охотнее, чем молятся? Может, в пику тем, кто хвастливо провозглашает себя истинными потомками Авраама и считает, что от них требуется лишь прилежно посещать синагогу? Я говорил себе, что когда-нибудь этих праведников не пустят на небесный пир. Туда пригласят лишь бедняков и грешников. Так рассуждал я, потягивая вино и удивляясь тому, что пью так много. В родительском доме вино пили только в дни особых торжеств. Теперь же мы запивали вином любую трапезу.

Мои ученики любили кутить и предаваться веселью. Но и я не прочь был выпить с ними доброго вина. И вообще, сейчас не время умерщвлять плоть постом. Надо готовиться к служению Господу. Пост же сделает нас угрюмыми, и мы станем похожи на праведников, которые так боятся других людей, что восхваляют Бога лишь словом и никогда — делом.