Евангелие от Сына Божия

— Нет, не о такой смерти я слышал. Дьявол засмеялся. У меня же его рассказ

унес больше сил, чем весь мой долгий, многонедельный пост.

Дьявол, однако, и не думал умолкать.

— Тебе не стоит много размышлять над кончиной Исайи. Ты ведь не пророк, а во истину сын. На моей памяти — а я помню немало! — бог ни разу не учинял ничего подобного. И теперь один твой вид наводит меня на самые занятные размышления. Ибо ты, похоже, не повинен ни в едином известном мне грехе.

Он взглянул на меня с явной приязнью. В матово-черных глазах его блеснули искры.

— Ты не голоден? — спросил он заботливо. — Может, хочешь выпить?

И он вытащил из-под полы плаща не замеченный мною прежде кувшин с вином и хорошо прожаренную баранью ногу. Он подошел ко мне почти вплотную, так что ноздри мои втянули винный дух и аромат мяса. Из складок плаща пахнуло и самим дьяволом, его телом вперемешку с какими-то благовониями. Он источал алчность — запах сродни тому, что исходит из отверстия меж ягодиц. Поэтому я отказался от предложенной им пищи, хотя остальные запахи раздразнили мой аппетит, как духовитый дымок из печи, где томится мясо. Он же, видя мою решимость, снова улыбнулся и произнес:

— Ну, разумеется, тебе вовсе не нужна еда. Ты же сын божий и запросто можешь превратить все эти камни в хлеб. А хлеб — достойная еда для ессея. Но что я вижу? Твои одежды в пыли и грязи! И при этом ты — сын божий? Странно. Почему твой отец избрал именно тебя? Кстати, когда будешь беседовать с ним в следующий раз, передай от меня привет. Тебе, верно, и невдомек, а ведь мы с твоим отцом немало беседовали, немало спорили и теперь всегда рады получить весточку друг от друга. При встречах я никогда не упускаю случая сказать ему, что мужчина и женщина действительно венец творения, лучшее из всего живого, что он создал, но я разбираюсь в этом его изделии куда лучше, чем он сам. Кроме того, он насоздавал множество мелких тварей, о которых и ведать не ведает. А я очень даже ведаю. Да и неудивительно. Я ведь был когда-то его слугой, самым преданным и доверенным. Так что прикинь, насколько хорошо он мне знаком.

Я потрясенно подумал: с дьяволом не страшно, с ним хорошо и покойно. А еще я вдруг понял, каково живется грешникам. Даже ощутил вкус вина, которое они пьют в жалкой таверне. Все лишения долгого поста позабылись, и конечности мои враз окрепли, точно на них пролился целительный бальзам. Я понял, что способен говорить с дьяволом, что мы найдем общий язык. Пусть от запаха, источаемого им, становится не по себе, но он снисходителен к желаниям, которые я прежде не смел допустить до своего сердца.

В то же время, при всем доверии к гостю, я не мог согласиться, что Господь, Владыка мира, знает о своем творении меньше, чем дьявол.

— Это невозможно! — воскликнул я. — Он всемогущ. Пред Ним склоняются небеса и земля, звезды и солнце. Пред Ним, а не пред тобой.

Сатана фыркнул, точно конь. Похоже, узда не пришлась бы ему по нраву.

— Твой отец, — молвил дьявол, — всего лишь бог, один среди многих. Не забывай, какому множеству божеств поклоняются римляне. По-твоему, их боги не достойны уважения? А твой отец, кстати, даже не может справиться со своим народом, с еврея ми, хотя живут они кучно и многие признают его единственным и неповторимым. Ты бы лучше задумался: не слишком ли часто и надолго он впадает в гнев? Пристало ли это великому богу? Ведь он, когда разъярится, забывает об элементарном чувстве меры. И изрыгает слишком много угроз. Не терпит, чтоб ему прекословили. На самом же деле, скажу тебе по секрету, капля непокорности и вкус предательства придают жизни немалую привлекательность. Эти радости отнюдь не зло, а, скорее, обаятельные пороки.

Это не так, — с усилием выговорил я. — Мой Отец — Господь, и Он властен над всеми и всем. — Я говорил, словно жевал мякину.

Он не властен над самим собой, — ответил дьявол.

14

Только представьте! Дьявол произнес это без малейшего страха!

— Твой отец, — продолжал он, — не вправе требовать от своего народа абсолютного повиновения. Он не понимает, что женщины — существа, отличные от мужчин, и живут по своим законам. На самом деле твой отец не имеет ни малейшего представления о том, что есть женщина. Он ее презирает, а вслед за ним — это делают и его пророки, говорящие, как считается, с его голоса. Да так оно, собственно, и есть. Ведь он никогда и ни за что их не наказывает! Возьмем, к примеру, Исайю. Ну разве не дорог он сердцу отца твоего, когда провозглашает: «За то, что дочери Сиона надменны, и ходят, подняв шею и обольщая взорами, и выступают величавою поступью, и гремят цепочками на ногах, оголит Господь темя дочерей Сиона, и обнажит Господь срамоту их». Срамоту их, — смачно повторил дьявол. И снова продолжал словами Исайи: — «Отнимет Господь красивые браслеты и ожерелья, цепочки на ногах и серьги, и перстни, и кольца в носу, верхнюю одежду и нижнюю, и платки, и покрывала. И будет вместо благовония зловоние, и вместо подвязки будет веревка, вместо завитых волос плешь, и вместо красоты клеймо».

Отец говорит обо всем народе Сиона, — возразил я. — Так нас учили.

А вот и неверно, — сказал дьявол. — Он притворяется, будто говорит обо всех. На самом деле женщин он попросту унижает. Зато самые грозные проклятия он приберегает для мужчин. И, обращаясь к на роду, обращается исключительно к мужчинам: «Гнев Господа на все народы, и ярость Его на все воинство их. Он предал их заклятию, отдал их на заклание. И от трупов их поднимется смрад, и горы размокнут от крови их». Какой гнев! Какая мощь! Его собственные неудачи жгут его сердце. Разве может он допустить, что он не всемогущ? Нет! У него не хватает духу признать поражение. Он не в силах сказать: да, я про играл, но мои воины сражались отважно и честно. Нет же, он слишком мстителен. Поэтому Исайя твердит: «И зарастут колючими растениями дворцы, крапивою и репейником — твердыни, и будут они жилищем шакалов, пока сам дух Его не соберет их».

Но когда? — спросил вдруг дьявол. — Когда же прольется на нас Святой Дух? Твой отец прислал тебя для исправления сердец человеческих, а его собственное сердце купается в крови им убиенных. Его любовь ко всему, что он создал, захлебывается в его же проклятиях. Он заходится в приступах ярости, но и они не облегчают терзающей его страсти. А как выдает его речь! Ведь он на самом деле алчет величия и богатств, которые якобы презирает!

Может, ты веришь, что твой отец не восхищается женщинами? Просто он скрывает это даже от самого себя. Потому что ненавидит женщин за их чары. Боится, что его обольстят. Иезекииль хорошо знал, что на сердце у твоего отца. В конце концов, он слышал эти слова от самого Господа: «Я поклялся тебе и вступил в союз с тобою, и ты стала Моею. Я омыл тебя водою, и смыл с тебя кровь твою, и помазал тебя елеем. И опоясал тебя виссоном, и надел на тебя узорчатое платье, и покрыл тебя шелковым покрывалом. И нарядил тебя в наряды, и положил на руки твои браслеты, и на шею твою ожерелье, и дал тебе серьги к ушам твоим, и возложил на голову твою прекрасный венец. Так украшалась ты золотом и серебром, питалась ты хлебом из лучшей пшеничной муки, медом и елеем и была чрезвычайно красива, и достигла царственного величия. И пронеслась по народам слава о красоте твоей, которую возложил Я на тебя». Теперь послушай, как он негодует. В этом негодовании он, право же, жалок! «Но ты понадеялась на красоту твою и, пользуясь славою твоею, стала блудить и расточала блудодейство твое на всякого мимоходящего, и умножала блудодеяния твои. Блудила с сыновьями Египта — соседями твоими, людьми с большою плотью; и с сынами ассирийскими прелюбодействовала, ибо была необузданна. Посему, блудница, за то, что в блудодеяниях твоих раскрываема была нагота твоя, Я соберу всех любовников твоих, которыми ты услаждалась, соберу их отовсюду против тебя и предам тебя в руки их, и они разорят блудилища твои, и сорвут с тебя одежды твои, и возьмут наряды твои, и оставят тебя нагою и непокрытою, и побьют тебя камнями, и разрубят тебя мечами своими. Они сожгут дома твои огнем и совершат над тобою суд пред глазами многих жен. Так положу я конец блуду твоему».

Уж не думаешь ли ты, что все это и вправду произносится для порицания Иерусалима? — спросил дьявол. — Разве в словах твоего отца не трепещет желание? Разве он не хочет женщину?

— Это грязный навет! — Я хотел негодовать, возмущаться, а вместо этого лишь беспомощно повторил: — Ты возводишь гнусную напраслину.

Сатана возразил:

— Слова твоего отца источают не меньше похоти, чем мои.

Я смятенно умолк. Я не смел отрицать, что кровь моя побежала к чреслам быстрее и член отвердел, когда он повторял слова Отца.

И тут дьявол произнес:

— Думаешь, мы по-прежнему сидим на вершине горы? Нет! Мы поднялись выше всех святых мест.

Он всецело завладел моим зрением. Внизу, под нами, раскинулся Иерусалим. И были мы уже не на горе, а на центральном куполе Большого иерусалимского храма.

У меня закружилась голова. И в этот миг дьявол произнес:

— Поскольку ты — сын божий, можешь прыгнуть. Ну же, вперед! Ангелы отца твоего подхватят тебя и не дадут разбиться.

Меня и вправду потянуло прыгнуть. Но я вдруг почувствовал, что я — не Сын Божий. Пока не Сын!

Подо мною зияла пропасть. И я знал, что эта пропасть уготована многим и многим поколениям. Едва они окажутся наверху, их закрутит вихрь — тот бес-смутьян, что живет в нашем дыхании и таит в себе страх прыжка.

Дьявол снова пронзил меня темными очами. Искры в них сверкнули, точно звезды в ночи; они сулили мне неземное блаженство.

— Останешься с отцом — будешь ишачить на него всю жизнь, — сказал дьявол. — От тебя ничего не останется. Прыгай же. Это путь к спасению. Прыгай.

Я разобьюсь. Но вдруг мое небытие будет кратким? И я вскоре вернусь к живым? Дьявол вобрал, втянул меня в себя. Я заранее знал все, что он скажет, — по блеску темных глаз. Прыгни я сейчас, дьявол завладеет мной без остатка. Шагнуть по его приказу навстречу собственной смерти?

Тут он проговорил: —Ты возродишься. Тайком. Никто не узнает. Я сумею его отвлечь.

Он принялся описывать мою грядущую благодатную жизнь.

— Все в моей власти! — вскричал он.

В своей алчности он был великолепен. Воистину, неприкрытая корысть способна создавать настоящие шедевры.

— Те, кто мне преданы. — продолжал дьявол, — стоят на земле уверенно и креп ко. Их экскременты — не жалкий козий по мет, вроде бисера, который выдавливает из костлявой задницы твой друг Иоанн. Ха! Он даже какать в Субботу не смеет! А в другие дни таскает за собой мотыгу, чтобы закапывать собственные испражнения.

А я в этот миг подумал: вдруг не разобьюсь? Вдруг меня вправду подхватят ангелы? Вдруг я полечу с ними — благодаря чудной силе, дарованной мне Господом?

Но как? Как узнать? Между мною и Отцом моим стоит Сатана, Вдруг в его власти отвести подставленное ангелом крыло?.. Я не прыгнул. Хотел, но не осмелился. Я сказал себе: «Я стану Богу не отважным, а скромным и покорным сыном». Так и пристало. Разве не провел я большую часть жизни в тихих трудах? Разве не были движения рук моих бережны и осторожны, когда я постигал тайны древесных волокон?

И я вдруг понял, почему Бог выбрал мне в родители Марию и Иосифа. Я сказал:

— Изыди, Сатана. — Голос мой был поначалу слаб, но я повторил: — Изыди, Сатана. — И голос зазвучал громче и тверже. Он набирал силу из гулкой пустоты. И я познал мудрость Божию. Ибо даже в пустоте поста обретается сила, которая смеет противостоять ненавидящему пустоту дьяволу. Разве есть существо более одинокое, чем дьявол? Я наконец осмелился взглянуть в глаза Сатане. И произнес: —Ты мне не нужен. Мне нужен Отец мой.

Я говорил, а сердце щемила боль хоть и малой, но горькой утраты. Я терял что-то желанное, терял навсегда…

Сатана возопил, как пронзенный копьем зверь:

— Твой отец готов разрушить собственное творение! Из-за какой-то ерунды!

Возопил и исчез. А меня окружили ангелы, торопясь омыть глаза мои. И я погрузился в сон. Никогда прежде не знал я такой безмерной усталости.

Наутро я снова проснулся на знакомой горе, где провел сорок дней поста. Теперь я был готов спуститься вниз. Путь в Назарет предстоял долгий, по безлюдной дороге. Однако в первые два дня никаких грабителей мне, к счастью, не встретилось. К счастью, потому что я был слишком изможден после часового разговора с Сатаной. Дыхание мое было смрадным, и я пока не чувствовал, что окончательно выбрался из дьявольских тенет.

Но, воодушевленный собственной стойкостью, я шел, повторяя слова Исайи:

— «Младенец родился нам; сын дан нам; владычество на плечах его; и нарекут имя ему: чудный, советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира».

И пусть я, ничтожный, был не достоин этих слов, я полагал, что Бог выбрал меня в сыновья, поскольку я родился и рос не царем, а среди простых людей. Я мог различить в чужой душе и добро, и мелкие пороки. И сумей я приумножить данную мне силу (а я знал, что Он щедро наделит меня силой), возможно, тем самым приумножится и добродетель в человеческом мире. Так начал я верить в Отца своего. И решил служить Ему не покладая рук. Скоро Он придет спасти Иерусалим. Он — Царь вселенной. Я буду служить Ему с радостью. Он успокоит скорбящих, накормит голодных. Даже отчаявшимся грешникам благодаря Ему будут отпущены грехи. Я возликовал. Неужели это — мои собственные мысли? Похоже, схватка с дьяволом начисто лишила меня способности мыслить трезво и я возомнил о себе слишком много. Впрочем, тогда, в то утро, я не слишком боялся Сатаны. Он завладел лишь малой частью моей души. Это была проверка на преданность Господу, и я ее выдержал, и теперь язык мой постепенно очищался от скверны. Тут мне явилось чудо, самое скромное и прекрасное чудо из всех чудес: посреди безводной пустыни я наткнулся на сливовое деревце с плодами. Они утолили мою жажду, влили в руки и ноги теплую, животворную силу. Я упал на колени, желая возблагодарить Создателя. Но, едва начав молиться, снова поднялся.

Сколько вопросов! Почему Господь оставил меня наедине с Сатаной? Не затем ли, чтобы сбить с меня излишнее благочестие?.. Вскоре эта догадка подтвердится. Мне предстоял великий труд, из тех, что нельзя исполнить на коленях.

15

Я вернулся в Назарет и вошел в дом моей матери. Она встретила меня с радостью и облегчением. Чего только не передумала она за эти сорок с лишним дней. Она знала, что я отправился к троюродному брату, и считала, что мы путешествуем где-то вместе. Потом до нее дошли рассказы о страшной участи Иоанна. (События эти произошли, пока я был на горе.) Дело в том, что Ирод Антипа, сын покойного царя Ирода, давно не доверял Иоанну Крестителю. Антипу, как в свое время его отца, мучили ночные кошмары: ему привиделось, что пророк настраивает людей против него, подначивает народ на восстание. И он заточил Иоанна в темницу в крепости Махерус, что высилась на неприступных скалах над Мертвым морем. Тут я понял, что пробил мой час. Пора оставить Назарет. Я должен стать проповедником и продолжить дело Иоанна.

Однако моя мать воспротивилась. Она не хотела, чтобы я скитался по безлюдным дорогам, благословляя незнакомых странников. По ее мнению, мне следовало стать добродетельным ессеем. Она мечтала отправить меня в Кумран, в общину самых истовых ревнителей веры. Но меня туда не влекло. Эти отшельники, покаявшись во всех прегрешениях и малых провинностях, передавали братству все свое имущество и жили вдали от мира много лет, прежде чем их объявляли ессеями Кумрана. Они не смели открыть рта без особого приглашения своих старейшин.

Неужели мать желает для меня подобной доли? Я готов был пройти все проверки и искусы, которые уготовил мне Бог, но держать экзамен перед первосвященниками? Ну уж нет! Впрочем, понять мою мать всегда было непросто. Она, разумеется, гордилась моим происхождением, но тревожилась за меня чрезмерно. Всякий день ждала какой-нибудь напасти. Страх жил в нашем домишке постоянно: вылезал из щелей, как ночной зверек, и скрипел половицами в темноте. И еще одно. При всей своей скромности мать была крайне тщеславна, и оба конца этой палки ударяли по мне, поскольку Мария, ко всему прочему, обладала и железной волей. Сама она, кстати, считала себя женщиной вовсе не сильной, а слабой и беззащитной. Хуже того! Она и меня полагала себе подобным и потому совершенно не готовым выйти в мир. Я же, зная, какой удел меня ждет, болезненно переживал, что родная мать в меня не верит.

Я не рассказал ей, что произошло на горе за сорок дней поста, но она, должно быть, поняла, что я наконец пообщался с Отцом. Впрочем, она и не желала ничего слышать. Имея великое, поистине царское сердце, она — как настоящая царица — не желала слышать то, что выходило за пределы ее понимания.

И все же она была мне матерью. И знала меня очень хорошо. И потому наверняка сообразила, что на горе я встречался не только с Отцом, но и с тем. Другим. Ей представлялось, что я, будучи существом слабым, наверняка поддался козням дьявола, водителя темных сил, и теперь меня надо непременно наставить на истинный путь, отправив к кумранским отшельникам. Что ж, теперь можно признаться: мать ничем не облегчила мой удел. Ее увещевания угнетали меня, в особенности потому, что она действительно обладала даром предвидения.

Наш спор длился и длился, тихий, но неуступчивый, и тут возникло неожиданное развлечение. В Кане, неподалеку от Назарета, играли свадьбу. Отец невесты, зажиточный человек, которому Иосиф с подмастерьями когда-то поставил добротный дом, пригласил мою мать, меня и моих братьев, Иакова и Иоанна, на семейное торжество. Впервые после смерти Иосифа Мария вышла на люди. Собственно, она так долго колебалась, идти или не идти, что мы в конце концов опоздали и пришли, когда церемония уже закончилась. Мать очень смутилась, но тут же пристально оглядела стол и сказала:

— У них нет вина.

Вино попросту кончилось, поскольку гулять на свадьбу собралась вся деревня. Однако на брачном пиру вино не должно иссякать, иначе молодую чету ждут немалые беды. И я решил испробовать силы, которыми наделил меня Господь.

Перед нами стояли шесть высоких каменных сосудов с водой. На столе же лежала виноградинка, одна-единственная, оторвавшаяся от грозди. Я взял ее в рот и прожевал, напряженно думая о Духе, что живет внутри нее. Я ощутил рядом с собою невидимого ангела. И в тот же миг вода в сосудах сделалась вином. Я знал это точно. Чудо совершилось благодаря чистому вкусу одной виноградины и присутствию одного ангела.

Я почувствовал близость Царства Божия. Ибо знал теперь, что Царство это состоит из превеликой красоты. Мой Отец не только гневливый Бог, в Нем есть доброта — нежная, как легкое, неравнодушное касание рук. Несмотря на это откровение, я преисполнился и печали. Потому что понял: мне не пировать на людских пирах. И вскоре я действительно покинул веселое сборище, поручив Иакову и Иоанну проводить мать домой.

Выходя, я услышал, как дядя невесты обратился к жениху:

— Обычно хозяева сразу выставляют на стол лучшее вино, а когда гости нальются, достают напитки похуже. Вы же приберегли лучшее вино напоследок! Да будет благословен ваш брак!

Таково было первое из моих чудес, и совершилось оно в Кане Галилейской. Однако похваляться я не спешил. Ангел, посланный Отцом моим, вовремя нашептал мне мудрую мысль: «Как бочонок, до краев полный меда, может вмиг опустеть, так и глупый сын может растратить дарованный ему запас чудес». Я не признался даже матери. Она лишь порадовалась, что у хозяев все-таки оказалось вино, и это немного скрасило ей неизбежность моего ухода. Я ушел поутру — в плаще и сандалиях, с посохом в руках и материнскими слезами на сердце.

16

Я решил проповедовать в Капернауме, куда от Назарета идти всего полдня. Что бы ни говорил дьявол, я по-прежнему считал пророка Исайю своим наставником, а он написал: «На пути приморском, за Иорданом, в Галилее языческой, народ, ходящий во тьме, увидел свет великий». Вот я и выбрал Капернаум. Он стоит у самого Галилейского моря (которое на самом деле озеро, но величиной с целое море), из этого моря вытекает река Иордан и течет дальше на юг, к Иерусалиму

Однако прежде, чем идти в Капернаум, я решил поговорить с евреями в синагоге родного Назарета. Ведь язык мой был не так искусен, как руки с топором или рубанком, и меня тянуло начать там, где меня хоть кто-то знал.

Но я растерялся и повторял только одно:

— Кайтесь, ибо близится Царство Божие. Скоро всему конец.

Слова мои не возымели никакого действия. Только все вдруг примолкли. Да и как могут люди возрадоваться, узнав, что им грозит Страшный суд, причем очень скоро? В Назарете меж тем стояло ясное солнечное утро. Я же, обуреваемый новыми мыслями — о том, что вера, пусть самая крепкая и истовая, должна быть проста и естественна, как дыхание, — добавил (а говорил я на древнееврейском):

— Благодарю Тебя, Отец, за то, что ута ил это от мудрых и понимающих, но открыл простосердечным младенцам.

Спустя много-много времени я прочту, что написал в своем евангелии Лука:

«И все, кто присутствовал в синагоге и слышал эти слова, преисполнились ярости, и поднялись, и изгнали его из города. Приведя его на склон горы, на которой стоял их город, они хотели сбросить его с утеса. Но Иисус прошел сквозь толпу и отправился своей дорогой».

Лука не был евреем. И всё в его описании изрядно преувеличено. Он вообще ненавидел евреев. На самом деле я держал речь в маленькой синагоге, которую посещал с детства, и никто там не стал бы гневаться на меня или гнать прочь. Но смешки… Да, смешки, точно мыши побежали по полу меж ног. Я даже почувствовал на себе маленькие бесшумные лапки. И шепоток различил, пожалуй, еще прежде, чем он прозвучал вслух:

— Плотник велит нам покаяться. А другие спрашивали:

— И что же, интересно, Господь скрыл от мудрых и понимающих и отдал малым детям?

Я понял, что в местах, где меня не знают, так проповедовать нельзя. Твердо решив научиться говорить складно, я отправился из Назарета в Капернаум. Сердце мое все еще точила обида за напраслину, которую дьявол возвел на Господа. А мой Отец даже не стал защищаться…

В какой-то миг мысли мои прервались: я споткнулся и упал, причем тяжело и неудачно, хотя обыкновенно был легок на ногу. Но меня подняли чьи-то сильные руки, и твердый голос сказал на ухо:

— Слова пророков — не Мои слова. Про роки — люди честные, но склонные к пре увеличениям.

Я же молвил:

— Бог мой, я слаб. Мне не хватает красноречия.

— Верно, — ответил Бог. — Вот и Моисей говорил: «О Боже, я тяжело говорю и косноязычен». И Я ответил ему так же, как скажу сейчас тебе: «Кто дал уста человеку? Не Я ли — Господь? Потому иди, а Я стану при устах твоих и научу, что говорить. Твои слова падут не на бесплодную почву».

Заручившись таким обещанием, я взбодрился. Отец мой также сказал:

— В Капернауме ты не ударишь в грязь лицом. Не уставай повторять одно и то же много раз. Люди что камни: они глухи. По этому повторяй снова и снова: «Так сказал Господь Бог». И не заботься о том, слышат тебя или нет. Слова — тоже Мои творения, и доходят они многими путями.

Встав на ноги, я почувствовал, что Святой Дух поднимает меня еще выше. И услышал вокруг себя шелест невидимых крыльев, потом — тарахтенье тысячи колесниц и шум буйного, веселого застолья, который шел вроде бы из-за ближнего холма. И тут Бог заговорил опять:

— Когда уверуешь в Меня, сможешь творить чудеса — руками, глазами и голосом своим.

Да, рука Божия была крепка и надежна. Я направился в Капернаум.

17

Я шел по галечной кромке Галилейского моря и вдруг увидел, как два рыбака, могучие люди с большими, сильными руками, забрасывают сети. Старший — на вид чуть моложе меня самого — был, как я вскоре выясню, Симон. Брата его звали Андреем. Вытягивая на берег хороший улов, Симон заметил в сети большую прореху. Он тут же ловко залатал ее длинными лоскутами сыромятной кожи.

Я подумал: мне непременно нужен человек, умеющий чинить сети. Мало поймать рыбу, надо еще не упустить ее. И я без долгих раздумий крикнул рыбакам во весь голос:

— Пойдемте со мной, я сделаю вас ловцами людей.

Я позвал их с радостью, поскольку вдруг ощутил, что прожил сорок дней не только без пищи, но и без друзей. Разумеется, за время, прошедшее после поста, я повидал разных людей: и на свадьбе, и в назаретской синагоге, но я их не выбирал, они не стали мне ни друзьями, ни соратниками.