Евангелие от Сына Божия

Вскоре она совершенно уверовала, что изрекает одни лишь непреложные истины. Иоанну Крестителю она явно благоволила и любила вспоминать:

— Только Елисавета увидела меня, Иоанн зашевелился у нее во чреве.

В день, когда мой троюродный брат появился на свет, Захария вновь обрел дар речи и смог благословить сына.

И вот Иоанн вырос. Был он тощ — куда худее Захарии и Елисаветы. Жил отшельником в пустыне и проповедовал у излучины реки Иордан. Паломники, желавшие отмолить многие грехи свои, стекались сюда толпами. Иоанн вкладывал в проповеди такую силу слова и страсть души, что первосвященник Большого храма прислал из Иерусалима левитов, чтобы спросить его:

— Кто ты? Уж не Христос ли?

«Христос» — по-гречески «мессия». Многие просвещенные иерусалимцы предпочитают изъясняться по-гречески.

Но Иоанн ответил:

— Я крещу водой, и только водой. Я не Мессия.

Фарисеи были разочарованы. Они сказали:

Ты совершаешь обряд крещения, не будучи Христом. Кто же ты?

Я — глас вопиющего в пустыне, — ответствовал Иоанн. — Но вслед за мною при дет другой, пока вам неведомый. Он выше меня и избран Господом, я же не достоин расстегивать его сандалии.

Иоанн произнес эти слова накануне моего прихода. А я и знать об этом не знал. Я собирался идти к нему как обыкновенный паломник.

10

Люди рассказывали, что Иоанн носит лишь повязку из верблюжьего волоса вокруг чресл. И это оказалось правдой. Он был наг и черен от знойного солнца, куда смуглее всех навещавших его паломников, — худющий человек с длинной редкой бородой.

По слухам, Иоанн утверждал, будто мясо и вино поселяют в человеческом теле демонов. Поэтому сам он питался только диким медом и саранчой. Говорят, саранча помогала Иоанну изгонять неверие из сердец его паствы. А дикий мед согревал его голос, когда он взывал словами пророка Исайи:

— Сделайте извилистые дороги прямыми, а ухабистые гладкими — для Господа нашего!

Рассказывали также, что от употребляемой им в пищу саранчи дух Иоанна сделался суров и он вопрошал кающихся грешников:

— Змеиное отродье, кто предупредил вас, чтобы вы бежали от грядущего гнева Господня?

А когда люди спрашивали: «Что же нам делать?» — Иоанн отвечал:

— Пусть тот, кто имеет два теплых одеяния, поделится с тем, кто не имеет ничего.

Еще он твердил о Том, кто сильнее его, Иоанна, и придет за ним следом.

Впервые его увидев, я поспешно отвел глаза. Недолго осталось ему пробыть в нашем мире. Я понял это так ясно, словно смерть уже распростерла над ним свои крыла.

Затесавшись в толпу паломников, я смог разглядеть Иоанна прежде, чем он увидел меня. Люди принимали крещение, уходили, я оставался. Место было голым и пустынным, но, сокрытый в тени большого камня, я пронаблюдал за обрядом крещения много раз. За полдень, когда камни раскалились под палящим солнцем, мы наконец остались вдвоем, и я выступил вперед.

— Я ждал тебя, — коротко сказал Иоанн.

Глаза его были разом светлее неба и бледнее луны. Редкая борода длинна. На щеках и в ушах кустились волосы. В бороде застряли крылышко и лапка саранчи, чему я немало удивился. Ведь Иоанн много раз на дню погружался в воду, омывая новообращенных. Откуда же остатки пищи? Но это не отвращало. Просто лицо его было изборождено ущельями, и, естественно, там водились малые твари.

Иоанн взглянул на меня и произнес:

Ты — мой троюродный брат. — И добавил: — Я знал, что ты придешь сегодня.

Почему ты знал?

Он вздохнул. Дыхание его прошелестело ветром в пустыне. Он ответил:

— Мне велено ждать тебя. Но я очень устал. И рад, что ты уже здесь.

Он показался мне таким близким и родным, что я готов был каяться во всех грехах. А ведь никому прежде я не открывал свою душу — гордость не позволяла (да и грехи мои были малы). Теперь же я, тридцатилетний человек, уважаемый мастер плотницкого дела, чувствовал себя мальчишкой, невинным и робким, перед умудренным и суровым мужем. Я старательно искал, в чем бы покаяться, но на память приходили лишь мелкие грехи: то недостаточно почтительно поговорил с матерью, то томился среди ночи плотским соблазном, да еще случалось рассудить поспешно и несправедливо — пару раз, не больше.

— Что ж, — сказал Иоанн, — все равно кайся. Грехи наши всегда больше, чем нам о том ведомо.

Я вошел в реку. Иоанн последовал за мной и вдруг, одной рукой зажав мне нос, другой с львиною силою надавил на лоб, так что я погрузился в воду по самую макушку. Все произошло быстро, и я, не успев набрать воздуха, наглотался иорданской воды, захлебнулся. И в этот миг постиг всё — ясно и зримо, и жизнь моя переменилась навсегда.

Что это? Уж не Всевышний ли слетает к нам голубем? Только я показался из воды, этот голубь сел на мое плечо. И я вновь обрел все утраченное. Я снова был в согласии с собою: пусть бедный, но полный достоинства человек. А потом мне явились небеса. Небеса на миг приоткрылись, и я увидел миллион — нет, миллион миллионов душ.

Раздался Глас — прямо оттуда, свыше. Он сказал мне в ухо:

— Я знал тебя раньше, чем сотворил во чреве.

Я затрепетал, страшась и ликуя. Никогда прежде не знал я таких сильных чувств. Я обратил взгляд к небу и произнес:

— Господи Боже! Я — малое дитя.

И Бог сказал мне, как когда-то пророку Иеремии:

— Не говори «я — малое дитя», ибо тебе предстоит идти туда, куда я пошлю тебя.

Голубиный клюв — благословляющий перст Божий — коснулся моих губ. Слово Божье прожгло меня огнем до самых костей. Такой жар я ощущал лишь однажды, в детстве, когда болел горячкой.

Иоанн снял руку с моего лба. Мы стояли посреди реки. Голубь улетел. Мы немного поговорили. Я поведаю и об этом разговоре, всему свой черед. Уходя, я знал, что никогда больше Иоанна не увижу. Я шел, а он пел, но не мне, а водам реки Иордан. Вкус этих бурых вод долго оставался на моем языке, и песчаная пыль этой пустыни долго иссушала мои ноздри на длинном пути домой, в Назарет.

11

Солнце клонилось к закату, вызолачивая камни и скалы. Голос Иоанна Крестителя все догонял меня, и было это не пением — песен он не знал, — а кличем овна, созывающего стадо.

Я шел упруго, уверенно. Теперь я был — не как все. Даже ноги мои ступали шире. Я наконец познал человека, поселившегося внутри меня. Человека лучшего, нежели я был прежде. Теперь я стал им.

Небо заволокла огромная туча. Начался ливень. С одного конца пустыни на другой перекинулась радуга, и надо мною разлилось Божественное сияние. Я лег на мокрый горячий песок, но Его голос приказал мне:

— Встань.

Я повиновался. Он продолжал:

— Когда-то Я поговорил с пророком Иезекиилем, и он спас народ наш в вавилонском плену. Теперь те же слова предназначены тебе: «Сын Человеческий, посылаю тебя к сынам Израилевым, к народу, который, возмутившись против Меня однажды, остается непокорным до сего дня. Они неблагодарные и жестокосердные дети. Но ты передашь им слова Мои. Они не чужестранцы, говорящие на непонятных наречиях, а дети дома Израилева. Не страшись! Я дам тебе силу, чтобы ты мог противостоять им. Не бойся их».

Потом голос добавил в самое мое ухо: — Такие слова обратил Я к Иезекиилю. Но тебе скажу: ты — Сын Мой, и потому будешь сильнее любого пророка. Даже пророка Иезекииля.

Мне предстоял долгий переход по малознакомой земле. Я шел, вновь исполненный ликования и страха. Еще я чувствовал неимоверную усталость. Слова Господа показались мне ближе и понятнее Священного Писания, которое я изучал с раннего детства. Но и теперь, когда Он был совсем рядом, я по-прежнему испытывал страх. Ведь это Его глас раскатывается эхом на сто верст окрест, когда рушатся скалы. Я не знал, как служить Богу, который может враз покрыть кожу всех людей и тварей в Египте кипящими волдырями, наслать град на цветущие поля или огонь на деревья и травы, чтобы сжечь их дотла. Я воздел руки к небесам, словно хотел спросить: неужели я и впрямь избран, чтобы исполнить Твою волю? И Бог ответил:

— Раз ты пока слаб, не возвращайся в дом свой. Поднимись лучше на гору, что высится здесь, пред тобой. Иди же. И прими пост среди этих пустынных каменистых утесов. Воду найдешь под камнями. Пей, но ничего не ешь. В последний день твоего поста, до захода солнца, ты постигнешь, почему Я избрал тебя.

Вскоре я понял, что Он оберегает меня от напастей. Я стал подниматься в гору, но тут как раз стемнело, и я принужден был делить ложе со змеями и скорпионами. Однако ни одна из этих тварей ко мне не приблизилась. Поутру я продолжил путь и большую часть дня поднимался в гору. И не единожды вспомнил стенания пророка Исайи, поскольку здесь воистину властвовали лишь бакланы да выпи.

Куда ни кинь взгляд — всюду простиралась одна лишь великая пустошь. С гребней скал на меня хищно взирали стервятники, сидевшие попарно, бок о бок. Мне вдруг вспомнилось, как Иоанн Креститель на прощание спросил: —Явился ли тебе Божий лик, когда ты поднял голову из воды?

Иоанн ждал ответа, не сводя с меня глаз. Я размышлял. Быть может, миллион миллионов душ, которые я увидел в тот миг, и были ликом Божьим? Однако Иоанну я ответил вопросом на вопрос:

Разве лицезрение Бога не есть смерть? Не есть конец?

Для всех, кроме Христа, — сказал он. А потом добавил: — Однажды меня посетил Святой Дух. Он был так близко, что я за крыл глаза руками. Но Святой Дух молвил: «Я позволю тебе взглянуть на спину Мою». И я увидел Его спину — осанистую и благородную. — Иоанн сжал мой локоть. — Я знал с самого детства, что следом за мной придет брат, что он станет мне сменой. Мать рассказала мне все, о чем поведала ей твоя мать, все, что с нею случилось. — Он расцеловал меня в обе щеки. — Я крещу водой, — произнес он, — Я очищаю любую душу, которая искренне раскаялась в грехах своих. Ты же будешь крестить Духом. И — с Божьей помощью — искоренишь зло. — И он поцеловал меня снова.

Запах, который шел изо рта у Иоанна Крестителя, запах изможденного тела, остался в моей памяти навсегда. Этот запах неистребим — сколько ни смачивай водой запекшиеся губы и воспаленное горло. Он — знак безмерной усталости и утрат, постигших человека на его пути к цели. Но кожа Иоанна была чиста и невозмутима, как выжженная солнцем каменистая пустыня. А еще от него пахло водами Иордана и тяжелой вязкой мудростью иорданской воды и ила.

12

Валуны на вершине лежали, точно надгробья, и меж них зияли провалы немереной глубины. Был полдень. Весь жар близкого солнца изливался прямо на меня.

Я сидел в тени большого камня и глядел на земли Израиля. К северу простиралась Галилея, к югу— Иудея. В воздухе висела золотистая дымка. Уж не отсвет ли золотых иерусалимских куполов? Однако я недолго всматривался в далекие холмы, пытаясь разглядеть священный город. Прожив весь предыдущий день без пищи, я терзался муками голода.

Но я знал, почему Господь послал меня на гору. Мало быть Сыном Божьим и братом Иоанна Крестителя, надо еще пройти испытания. И первое из них — пост. Я сказал себе:

— Не стану есть до захода солнца.

И тут же услышал Господа. Я не видел Его, и Он ничем, кроме голоса, не выдал

своего присутствия. Но я отчетливо услышал:

— Ты не станешь есть, покуда Я не раз решу тебе.

И я оставался без пищи весь этот и все последующие дни. К пятому дню голодные боли в животе сменились торжественной пустотой. Я ослабел и усомнился, найду ли в себе силы спуститься с горы. Я воззвал:

Долго ли. Господи? И Он ответил:

Долго. Еще долго.

Поскольку я пришел не спорить, а исполнять Его волю, пост стал даваться мне все легче и легче. Я избегал палящего солнца и полюбил вкус воды и мудрость, что постигается в тени больших камней (пока они совсем не остынут от ночного холода). А ночи на горе были холодные. На вершине не росло ни кустика, ни травинки. Да это и к лучшему. Иначе я бы не удержался и принялся глодать шипы и колючки.

На исходе второй недели мне привиделся царь Давид, и я понял, что он совершил великий грех. Не разобравшись, чем именно он провинился, я запомнил зато, как он был наказан. А еще я запомнил, что после его смерти Господь явился его сыну, царю Соломону, и спросил:

— Что даровать тебе? И Соломон ответил:

— Господи Боже, я отрок малый, не знаю ни моего выхода, ни входа, и раб Твой — среди народа Твоего, великого народа, которому несть числа. Даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы различить, что добро и что зло.

Помню, речь эта так понравилась Богу, что Он молвил:

— За то, что ты не просил ни долгой жизни, ни богатства, ни смерти врагов твоих, но просил лишь разума, чтобы уметь судить, Я даю тебе сердце мудрое и разумное.

А вдобавок Бог дал Соломону все, о чем он не просил, — и богатство, и славу, — и не было в те дни царя более великого, чем царь Соломон.

Однако теперь голос Господа сказал мне:

— Соломон не выполнил Моих заповедей. Он изрек три тысячи пословиц, спел общим счетом тысячу и пять песен, люди стекались отовсюду, чтобы внять мудрости Соломона, ибо в этом он превосходил всех земных царей. И остальные цари несли ему в дар серебро и слоновую кость, обезьян и павлинов, но… — произнес Господь в самое мое ухо, — царь Соломон полюбил многих чужестранных женщин: и дочь фараонову, и моавитянок, аммонитянок, идумеянок, сидонянок, хеттеянок, — хотя Я повелел сынам Израиля: «Не входите к ним, чтобы они не склонили сердца вашего к своим богам». У Соломона же было семьсот жен и триста наложниц. Нет, хоть он и дожил до глубокой старости, но с каждым годом радовал Меня все меньше и меньше. Слишком много подарков получил он от Меня, слишком много. Потому-то, — продолжил Господь, — тебе Я вовсе не дам богатства. И ты никогда не коснешься женщины, иначе Бог покинет тебя.

Перечислив грехи царя Соломона, Он дал мне пишу для размышлений — преимущество, которого сам Соломон был в свое время лишен. К тому же я ослабел от долгого поста и совершенно не хотел женщины. Запрет Господа не показался мне серьезным лишением. Пост мой продолжался.

В эти недели мне часто являлись пророки: Илия, Елисей, Исайя, Даниил и Иезекииль. Все, что говорили они, помню дословно, как если бы говорил это сам.

Однажды мне приснилось, будто я — пророк Илия и веду спор с прорицателями Ваала. Более сорока язычников взошли на мою гору, чтобы принести в жертву тельца, но сперва они разрушили алтарь Господа, возведенный на самой вершине. Потом в знак преданности Ваалу они исполосовали себя ножами. Из ран хлестала кровь, язычники истошно вопили, но Ваал не отзывался.

Видя, что Ваал в моем присутствии безмолвствует, я поставил стоймя двенадцать больших камней, чтобы обозначить двенадцать колен Израилевых, и воздвигнул алтарь заново. После чего вырыл вокруг камней ров, положил на алтарь дрова и, заколов тельца, кинул мясо на дрова. И принялся лить воду на принесенную жертву: лил, покуда ров не наполнился водой.

И тут, взметнувшись, пламя Божье охватило тельца, мокрые дрова, камни и мгновенно слизнуло из рва всю воду. Я же обезглавил всех до единого прорицателей Ваала и лишь тогда проснулся.

Проснувшись же, осознал, что я вовсе не Илия, а видел сон, согласно его пророчествам. И сон этот говорит о том, что мой пост должен длиться сорок дней и сорок ночей. Иначе — если я не изменюсь сам и не изменится народ Израиля — всем нам грозит Божья кара.

Я понял, что в юности размышлял о древесине под резцом куда больше, чем о своем народе. И не прислушивался к Иосифу, который часто повторял: «Все мы повинны

в грехе Израиля, ибо не прилагаем усилий, дабы его избыты.

Я еще не ведал, что стану печься о грешниках больше, чем о праведниках. Я довольствовался тем, что вспоминал слова пророка Исайи: «Хотя народ твой — что песок морской, но лишь остаток обратится к Господу». И тогда, на шестой неделе своего поста, вдохновленный пророком Исайей, я надеялся, что с помощью этого остатка правоверных евреев мне удастся возродить все, утраченное моим народом. Я повторял речения Исайи вслух, вперив взгляд в самое солнечное око, пока глаза мои не начинало жечь огнем и я не принужден был возвращаться в тень. Я раздумывал, с какими проповедями обратиться к грешникам, и решил вновь прибегнуть к словам Исайи: «Омойтесь, очиститесь; отрешитесь ото зла в деяниях своих; освободите угнетенных».

И настал сороковой день. И настал вечер, и Господь обратился ко мне:

— Завтра можешь сойти с горы и принять пищу.

Тут меня снова одолел голод — жестокий и необоримый.

Я неотступно думал о пище, но Бог сказал:

— Сегодня останься на горе. И жди гостя.

13

Вскоре гость появился — прекрасный, как князь. Его шею украшала золотая цепь с подвеской, а на подвеске был изображен овен, свирепый, но самый прекрасный из всех виденных мною овнов. Волосы князя, длинные, как и мои, отливали шелковым блеском. На нем были бархатные одежды цвета багряного заката, а на голове корона — золотая, как солнце. Он взошел на крутую гору, но одежда не запылилась и на коже не проступил пот. Я признал его сразу — и не ошибся. Дьявол не замедлил представиться, а я подумал: он — самое совершенное из Господних созданий.

Он спросил:

— Ты знаешь, какой смертью умер пророк Исайя?

Я промолчал. И вынужден был выслушать такую тираду:

— Исайя был убит иудейским королем, язычником Манассией, предшественником Аммона. Манассия был плохим евреем. — Дьявол горестно покачал головой, точно сам был евреем хорошим (а я уверен, что не был!). Затем он назидательно поднял перст и заговорил снова: — Этот Манассия жаж дал уничтожить религию своих отцов и по велел изгнать Исайю из родного дома, с тем чтобы скитался он вечно, а на него охотились, как на дикого зверя. Услышав об указе, Исайя бежал, а солдаты Манассии устремились в погоню. Оказавшись в пустыне, пророк стал искать дерево с большим дуплом, где мог бы стоя уместиться чело век. И нашел — в толстом дубе с гнилой сердцевиной. Там он и притаился. Но по сланцы Манассии обнаружили его убежище, принесли пилу и распилили ствол. Исайя скончался в страшных мучениях. Ты знал об этом?