Евангелие от Сына Божия

Вот такие мысли обуревали меня, пока я пил вино. Я принесу спасение всем грешникам. Но времени так мало, а впереди столько препятствий! Голова моя шла кругом. Что, к примеру, делать с язычником, который пожелает креститься? Сможет ли он отринуть своих прежних идолов? Станет ли он тогда изгоем в родной семье?

Наши распри с фарисеями Капернаума разгорелись еще жарче, когда мои ученики, проходя в Субботу полевой дорогой, сорвали несколько колосьев.

— Это беззаконие, — сказали фарисеи. — В Субботу нельзя собирать урожай.

Я ответил со всею возможной осторожностью, но голос мой прозвучал победительно:

— Суббота для человека, а не человек для Субботы.

В следующую Субботу я застал в синагоге работника с отсохшей рукой. Фарисеи, весьма возбужденные, следили: буду я исцелять его или нет. Они ждали повода для новых обвинений. Я решил отказать работнику в его просьбе.

Однако, едва он заговорил, я понял, что отказать не в силах. Он сказал:

— Я был каменщиком, но однажды мне раздавило пальцы. Умоляю тебя, Иешуа, верни мне руку, чтобы я смог прокормить семью.

Я сдался. И велел ему:

— Подойди ближе. Потом я обратился к толпе:

— Законно ли творить в Субботу добро?

Ответить никто не посмел. Никто не отважился сказать: «Исцели его». Их жестокосердие (а именно трусливые сердца оказываются самыми жестокими) вызвало во мне ярость.

Я обратился к страдальцу:

— Протяни руку вперед.

Он протянул, и мне даже не пришлось до нее дотрагиваться: прямо на глазах она вновь обрела плоть и силу и стала целой, как другая его рука. Я же был в смятении. Большинство фарисеев в гневе покинули синагогу. Я понял, что недалек тот час, когда мне придется вступить в войну с моими собственными соплеменниками.

Позже в тот вечер один из фарисеев, знакомый с жившим в Капернауме придворным Ирода Антипы, сообщил Петру, что Ирод всерьез намеревается приструнить этого Иешуа из Назарета. Я счел благоразумным укрыться в гроте на берегу Галилейского моря. Потому что для солдат Ирода Иешуа из Назарета не Божий Сын. Для них он — еврей-простолюдин.

22

Вечером меня, терзаемого угрызениями совести из-за того, что я так говорил о своей матери, потянуло к морю. И я предложил ученикам:

— Давайте переберемся на другой берег.

Надо сказать, что мои соратники не упускали случая попировать в каждом доме — куда бы нас ни пригласили. Они, разумеется, приметили, что богачи из всех городков в окрестностях Капернаума принимали нас весьма радушно. Поэтому ученики мои вдосталь ели и пили и вели жизнь самую беззаботную. Мне же недоставало покоя.

За прошедшие недели у меня перебывало великое множество больных. Одни страдали недугом душевным, у других отсохли конечности. И я старался вылечить всех. Святой Дух перебирался из моего сердца в самую руку, и для исцеления очередного несчастного хватало одного касания.

Но в эти мгновения мне всегда вспоминался прыжок, который я так и не совершил по приглашению дьявола. Едва благодать исцеления перетекала в тело страдальца, на моей руке оставался боязливый трепет, печать того страха, который я испытал. Да, я тогда по-настоящему испугался смерти. Что ж, теперь мне жить с этим стыдом до конца жизни. Это только справедливо. Не стоит гордиться своими благими деяниями. Лучше поразмышлять о том часе, что я провел с дьяволом. Не осталось ли в моей душе толики душевного расположения к князю тьмы?

Такие сомнения терзали меня всякий раз, когда мне не удавалось кого-нибудь исцелить. В глазах этих людей мне виделась та самая тьма, и они казались мне посланцами Сатаны. Меня неудержимо тянуло к морю или к огромному озеру, вроде моря Галилейского, чтобы дыхание мое вновь стало легким, чтобы сбросить бремя черных мыслей.

Я велел моим ближайшим сподвижникам отослать толпы страждущих прочь. К вечеру многие разошлись, и мы быстро сели в лодку. Кое-кто, однако, устремился за нами на совсем маленьких, утлых лодчонках. А ветер над морем гулял нешуточный.

О борт нашей лодки бились огромные волны, через нос захлестывала вода. Возможно, кто-то из моих спутников и дрогнул душой, но сам я сейчас не ведал страха. Я мирно спал. Бешеная качка дала мне покой. Однако вскоре меня разбудили ученики со словами:

— Некоторые лодки вот-вот затонут. Наставник, ты допустишь, чтоб мы погибли?

И тогда я сказал ветру:

— Уймись.

Наступило затишье. Если честно, я не уверен, что действительно сотворил это чудо. Ведь еще проснувшись, я почуял, что конец бури близок. Но теперь я был доволен, что воды усмирились так вовремя, и обратился к ученикам:

— Чего вы испугались? Где вера ваша? И я услышал, как они говорят друг другу:

— Кто этот человек? Ему повинуются даже моря!

В конце концов мы причалили к берегам языческой страны Гадаринской, неподалеку от города Декаполиса. На душе у меня было тревожно. Это была чужая, недружелюбная земля. Высокие неприступные скалы спускались к самой воде, там и сям на них торчали надгробья.

Вдруг от одного из склепов к нам двинулся великан с факелом в руках. Дух его был столь нечист, что пламя факела неистово полыхало, раздутое этой смрадной силой. Он шел очень быстро. Никто из моих людей, даже Петр, не был готов к схватке. Все поняли, что перед нами сын Нефилимов, сын падших ангелов, которые когда-то предавались любви со смертными женщинами и породили целое племя великанов. Эти свирепые исполины-язычники повсюду несли разрушение и смерть. Но я произнес:

— Мир тебе. — И он тут же остановился. А остановившись, сказал:

Меня нельзя связать, даже цепями. Мной нельзя повелевать.

Тогда чего ты боишься?

Всего, — признался он. — Я живу в гробовой тьме и плачу. И раздираю остры ми камнями плоть свою. Но о тебе я слы шал. Я преклоняюсь пред тобой.

Что же ты слышал?

Что глаза твои сияют великим светом и зовут тебя Иисус. Так, во всяком случае, говорили те, кто вообще отваживается со мной говорить.

Его губы дрожали, и я понял, что еще мгновение — и он призовет свою силу и примется в слепой ярости крушить все вокруг.

— Многие страшатся меня, — добавил он, — Во мне больше бесов, чем в любом из моих соплеменников. Предупреждаю: не тронь меня, Иисус! Остерегись.

Не скажу, что сердце мое не дрогнуло. Человек этот был могуч, как бык. К тому же от него исходило зловоние. Страшный, заросший; волосы его были точно канаты, которыми привязывают к берегу корабль, чтоб не унесло в открытое море.

Он произнес:

Я живу в гробах тех, кто навеки проклят.

Как тебя зовут?

Легион. Нас много, и все это множество — во мне.

Я знал, что в нем сидят бесы, причем так много, что я могу с ними не совладать. Но я почувствовал на спине руку Господа, она подталкивала меня вперед.

— В тебе нечистый дух, мучивший царя Ирода. — молвил я. — Выйди из Легиона! Прочь.

И я взревел, как зверь. Ессеи часто так делают, чтобы укрепить заповедь, полученную от Бога. Мой рев спугнул диких свиней, что паслись на лугу, неподалеку от кладбища. Стадо с бешеным топотом рванулось прочь, и в тот же миг Легион изрыгнул целую стаю демонов. Как же бесновались они, как вопили! Я различил:

— Впусти нас! Впусти нас в свиней гадаринских!

Что ж, демон должен куда-то вселиться. И я позволил им войти в стадо. Свиньи же, приняв разбушевавшихся бесов, устремились с крутизны прямо в море. И было этих тварей числом две тысячи, и все они утонули, до единой. Даже низкие животные не смогли вынести вторжения нечистой силы.

Вскоре на берег стеклись люди, чтобы взглянуть на бывшего бесноватого. Легион оказался одет, умыт, в добром расположении духа. Но это никого ни в чем не убедило. Старейшины Гадаринских земель, трепеща от страха, попросили меня покинуть их берег.

Когда я взошел в лодку, Легион стал умолять, чтобы я взял его с собой. Искушение было велико. Из него получился бы могучий апостол. Но их было уже двенадцать, я не мог добавлять еще. К тому же он был язычником. Поэтому я, скрепя сердце, повелел ему:

— Иди лучше к своему народу и расскажи, что случилось с тобой.

Честно признаться, я все еще не мог побороть отвращения к этому человеку. Ужасны были демоны, вырвавшиеся из его горла, безумны их вопли. Как найти в себе сочувствие к вместилищу бесов?

Легион поселился в городе Декаполисе и говорил обо мне много хорошего его жителям. Язычники дивились его похвалам. В прежние времена у него ни для кого не находилось доброго слова.

23

Возвратись в Капернаум, мы встретили одного из старейшин синагоги, звали его Иаир. Завидев меня, он приблизился и встал передо мною на колени. До сих пор фарисеи не оказывали мне никакого уважения, разве что отводили место для проповедей, да и то неохотно. Теперь же Иаир преклонил колена и взмолился:

— Моя крошка дочь при смерти. Прошу тебя, пойдем со мною, исцели ее. Она должна жить.

К этому времени я уже постиг, что вера и безверие ходят рука об руку. Одинаково тихо прокрадываются они в сердце. Пусть заправилы синагоги хулят меня, но это не значит, что слово мое не отзывается в их сердцах. Встреча с Иаиром придала мне уверенности, и я отправился к нему домой. За нами увязалась целая толпа. Мы шли по улице, и вдруг я почувствовал, что со мной творится что-то недоброе. Я вдруг обессилел. Я повернулся и спросил:

— Кто трогал мои одежды? Какой-то человек ответил:

— Что толку спрашивать у несметной толпы: «Кто трогал меня»?

Но тут предо мною пала ниц женщина:

— Из меня не переставая, вот уже двенадцать лет, течет кровь. Все, что имею, уходит на лекарей, но мне все хуже и хуже. Я. как прослышала про тебя, прибежала и дотронулась до твоих одежд. Надеялась: вылечусь. И чудо свершилось! Кровь не течет.

Она не лгала, это было видно по глазам. И я не стал ее укорять.

— Дочь моя, — сказал я кротко, — иди с миром, и к утру ты полностью исцелишься.

Едва она ушла, к нам подбежал слуга из дома Иаира.

— Твоей дочери больше нет, — сказал он хозяину.

Неужели женщина отняла у меня силы, которые были нужны для спасения ребенка?

Но в эту минуту я ощутил, что Отец мой рядом. Мне передалась Его сила, и я обратился к фарисею:

— Иаир, не бойся. И верь.

Оставалось надеяться, что девочка не умерла, а лишь погрузилась в глубокий, близкий к смерти сумеречный сон. Оттуда я ее вызволить смогу. Насчет своей способности воскрешать настоящих мертвецов я не был вполне уверен.

Я повторил про себя слова пророка Исайи:

— «Воспряньте и торжествуйте, повер женные в прахе».

В доме у Иаира царила великая скорбь. Многие плакали, голосили. Я произнес:

— Девочка не умерла. Она спит.

Я говорил так, чтобы успокоить воздух. Воскрешать мертвых лучше в тишине: душевная сумятица лишь загоняет их дальше, откуда возврата нет. Я попросил плакальщиков покинуть дом и прошел вместе с Иаиром и его женой туда, где лежала их дочь. Взяв ее за руку, я стал читать из Второй Книги Царств, строки эти я помнил наизусть:

— «И вошел Елисей в дом, и вот ребенок умерший лежит на постели его. И вошел, и помолился Господу. И поднялся, и лег над ребенком, и приложил свои уста к его устам, и свои глаза к его глазам, и свои ладони к его ладоням, и простерся над ним, и согрелось тело ребенка. И чихнул ребенок семь раз, и открыл глаза свои».

Потом я обратился к отцу и матери девочки:

— Раз сказанное не нужно проделывать снова.

На самом деле я понимал, какой вред будет нанесен моему делу, если я действительно выполню все, что предписано, а девочка не очнется. Поэтому я лишь коснулся ее рукой, осененной могуществом Господа, и сказал:

— Добрая дочь, я говорю тебе: восстань.

И девочка тут же встала и пошла. Родители ее были потрясены, но я велел им побыстрее накормить ребенка, причем вложить в эту пищу всю свою любовь. Я подчеркнул это недаром, потому что девочка, казалось, совсем не рада была вернуться в мир живых. Кстати, я так и не узнал, побывала она уже в мире мертвых или нет. Зато понял, что муж и жена в этой семье сильно не ладят и разлад этот лег черным покровом на ребенка. Было видно, что девочка растет среди нечистых помыслов. Воздух в комнатах не был сладок, здесь сосредоточились все горести, которые точат и снедают души. Прежде чем уйти, я велел Иаиру и его жене поститься, молиться и каждое утро ставить у изголовья дочери вазочку с цветком.

Казалось бы, все просто: я велел девочке встать, и она встала. Но мне это досталось тяжело. Сперва женщина, которая коснулась моего платья, потом… девочка, возвращенная мною к жизни вопреки ее желанию… Как много сил унесли они! Быть может, не стоило так безоглядно пользоваться щедростью Господа? Не мудрей ли было бы сохранить Его силы для чего-то более важного? Меня потянуло домой, в Назарет. Я понял, что хочу извиниться перед матерью за тот недобрый час, когда я ранил ее материнское сердце.

24

Я вернулся в родные края; ученики последовали за мной. В Назарете я провел с Марией два дня. Но я не уверен, что ее сердце смягчилось. Да и как могла она простить меня после того, как я сказал: «Кто мать моя?»

В Субботу я начал было проповедовать в синагоге, но вскоре услышал недовольные возгласы. Люди восклицали:

— Что это за премудрость?

Я принялся рассказывать о сотворенных мною чудесах, о прокаженном, которого я исцелил, о буре, затихшей по моему приказу… Я похвалялся, не чувствуя стыда (вообще, в последнее время нескромность поселилась во мне, точно нечистый бес). Но самое главное — мне не поверили. Похоже, молва обо мне достигла самых дальних пределов, а Назарет обошла стороной. Люди перешептывались:

— Это же наш плотник, правда? Сын Марии?

Я подумал: как же, верно, страдает гордыня человеческая, когда вдруг приходится почитать того, кто прежде был тебе равен. Я не нашел в этих людях любви, и это было больно.

— Пророка не принимают в своем отечестве, среди родни и в доме своем, — произнес я, — Но, кстати, лекарь и не излечит того, с кем хорошо знаком. Так что в этом лекарь и пациент друг друга стоят.

И это была истинная правда. В Назарете я не смог сотворить сколько-нибудь значительных чудес.

Но все же настала следующая Суббота, и, проснувшись, я вновь ощутил в себе силу Отца моего. Я смог излечить женщину, пробывшую калекой восемнадцать лет. Но один из начальников синагоги снова упрекнул меня за врачевание в Субботу. Человек он был богатый и самодовольный и сказал так:

— Шесть дней отведено людям для трудов. В эти дни их можно лечить. Но не в Субботу.

Я на это ответил:

— Ты же в Субботу отвязываешь быков, выпускаешь их из стойла и ведешь на водопой. Но путы, что связывают эту женщину, ты развязывать запрещаешь. И это в тот день, когда мы празднуем величие трудов Господних!

Однако он был готов к спору.

— В Субботу многие вовсе не отвязывают быков. Тропа настоящей веры — узкая тропа.

Я возмутился. Но вместо того чтобы воскликнуть: «Лицемер! Ты водишь быков на водопой каждую Субботу! Ты не допустишь, чтобы они страдали от жажды и теряли в весе», я осмотрительно сказал: