Млечный путь

– Она уже не была его девушкой! – отрезал Россошанский.

– Это сейчас не столь важно, – снова попыталась убедить Россошанского я. – Давайте поговорим о фактах.

– Я и говорю о фактах! – упрямо заявил Эдуард. – Она была со мной! А Вячеслав считал, что она все равно его! Он сам виноват, он сам повел себя неприлично. Он знал, что Вероника не приемлет подобного, – неужели нельзя было сдержаться?

– Он, конечно, поступил некрасиво, – согласилась я. – И весьма необдуманно. Под влиянием ситуации. А вы сами что же… Никогда так не поступали?

– Я – никогда! – категорически заявил Россошанский, для подтверждения своих слов пристукивая ладонью по столу. – Я всегда думаю головой, прежде чем что-то сделать. Головой, а не… Не тем, чем думал Вячеслав, – закончил он.

– Хорошо, это очень похвально, но давайте теперь поговорим о самом Вячеславе, каким бы он ни был. Как он вел себя до вашего совместного с Вероникой отъезда в Швейцарию? Проявлял какие-то эмоции или ему было безразлично?

– Безразлично потому, что он просто не знал о предполагаемой поездке, – ответил Эдуард. – То есть он был осведомлен о том, что я скоро уезжаю, но знал, что это деловая поездка. О том, что я приглашу с собой Веронику, он и не предполагал. И уж тем более о том, что она согласится. Он был уверен, что Вероника, несмотря ни на что, его любит, – усмехнулся Россошанский, сжимая и разжимая кулаки.

– И что же, он не сделал попытки с ней помириться? – удивилась я.

– Сделал, сделал, – кивнул Россошанский. – Он звонил ей пару раз и даже пытался подкараулить возле дома, чтобы поговорить. Это она сама мне рассказала. Но нужно знать Веронику, чтобы понять все до конца. Знать так, как знал ее я, – несколько претенциозно добавил он. – С ней не так-то просто было помириться после случившегося. Она могла ночами плакать в подушку, но при этом не пойти на примирение. Простить непростительное для нее означало унизиться.

– Тем не менее она все-таки простила Вячеслава, – заметила я.

– Простила… Но это было уже по прошествии времени. Да и опять все не совсем так. До конца она его так и не простила. Она просто решила забыть об этом. Я вас уверяю, что если бы Вячеслав умудрился повторить что-то подобное, они расстались бы уже навсегда.

– Вот обо всем этом поподробнее, пожалуйста, – попросила я.

Россошанский развел руками.

– Да чего уж тут подробнее! По-моему, и так все ясно. Когда они расстались, Вячеслав, конечно, расстроился. Он же никак не предполагал, что его мелкая «проделка» повлечет за собой такие последствия. Но на работе он старался держаться. Ходил в клинику каждый день, как и прежде… То есть не ушел в запой, не пустился во все тяжкие. Но переживал, это было заметно. Стал менее общительным, избегал разговоров с нами – со мной, с Павлом, с Людмилой.

Конечно, они, как люди незаинтересованные, на это обращали меньше внимания, чем я. Со мной же он ни разу не заговаривал о случившемся, просто был уверен, что я здесь ни при чем. А о том, что он пытался получить прощение, я узнал лишь от Вероники, и то уже в Швейцарии. Ему стало известно о нас после того, как мы уехали. Это Людмила сообщила ему по простоте душевной. И когда мы вернулись, он ничего не сказал мне, только встретил таким взглядом, что я понял: если Вероника останется со мной, мы с Вячеславом, скорее всего, разойдемся навсегда. Получился пресловутый треугольник, в котором третий был лишним. Вот только тогда непонятно было, кто же этот третий.

Россошанский со вздохом уронил голову на руки, посидел в такой позе некоторое время, а потом неожиданно спокойно продолжил:

– Она вернулась к нему, он сумел ее убедить. Но я чувствовал, что и так расстанусь с ней, даже не будь этого их примирения. Вероника была… Одним словом, она не стала бы жить со мной не любя. Вот так.

Россошанский грустно усмехнулся и потянулся за бутылкой. Плеснув себе совсем немного жидкости в рюмку, он быстро опрокинул ее в рот. Затем отвернулся к окну.

– Так что же все-таки произошло вчера? – спросила я. – Откуда вы узнали о том, что Вероники больше нет? И что с ней все-таки случилось? Вам об этом известно?

– Известно, – глухо произнес Россошанский. – Самое абсурдное, что мне это известно! Ладно, хватит вопросов, слушайте меня, я сам все расскажу, иначе я не выдержу больше…

* * *

Вероника Вересаева пребывала в нервозном состоянии. Она просто не знала, куда себя деть. Переживания по поводу исчезновения ее жениха после визита Родиона с женщиной-детективом только усилились. Поначалу Вероника никак не связывала исчезновение Вячеслава с Эдуардом Россошанским, такая мысль даже не приходила ей в голову. Но как только девушке стало известно, что Вячеслав пропал после того, как его куда-то там отправил Эдуард, она призадумалась. И призадумалась крепко. Ее обычно не волновали всякие суетные денежные дела, она даже не интересовалась этим – ни живя с родителями, ни с Вячеславом. Но теперь, узнав, что Вячеслав повез возвращать какой-то долг Эдуарда, она поневоле принялась анализировать ситуацию.

Вероника уже битый час ходила по квартире – их с Вячеславом квартире, как это предполагалось, – взад и вперед и размышляла, пытаясь сосредоточиться. Но мысли путались, сменяя одна другую, и не привыкшая к такого рода проблемам девушка чувствовала, что не в силах выстроить точную версию того, что же случилось с Вячеславом. Одно она понимала точно: все здесь неладно, все неслучайно, все плохо и даже страшно. И фигура Эдуарда сама собой выступала на передний план…

Вероника вздохнула и присела на диван. Она принялась вспоминать свои отношения с Эдуардом, за которые теперь корила себя.

Собственно, она и раньше всегда им противилась, еще когда была с Вячеславом и ничто не омрачало их отношений. Она, конечно, видела, что нравится Эдуарду, и тот неоднократно весьма недвусмысленно давал ей понять, что хотел бы, чтобы Вероника была «его женщиной». Его комплименты были слишком откровенными, его ухаживания – слишком усердными, его внимание слишком пристальным, чтобы Вероника этого не понимала. Понимал, кстати, и Вячеслав, но, поговорив с невестой один-единственый раз на эту тему, успокоился и больше не трепал нервы ни себе, ни ей, удовлетворенный ее ответом.

Во-первых, Вероника по своей натуре не была склонна заводить связи на стороне. Во-вторых, Россошанский был женат, и об этом Вероника прекрасно была осведомлена. И вообще, она любила Вячеслава и могла быть счастлива только с ним. Собственно, так оно и было. До того самого рокового момента, пока ее любимый не совершил подлый и даже, как она считала, предательский поступок. И она решительно инициировала разрыв отношений.

Потом она здорово переживала. Не из-за того, что погорячилась и порвала с Вячеславом, а из-за того, что все случилось именно так. Что Вячеслав позволил себе подобный поступок, что он оказался не таким, как она думала, что им пришлось расстаться по этой причине…

И тут появился Россошанский со своим сочувствием, своей заботой, своими настойчивыми ухаживаниями. А Вероника была в тот период одинока. Более того, она страдала. И это сыграло, наверное, главную роль в том, что она откликнулась на призывы Россошанского и поехала с ним в Швейцарию, чтобы там забыться от своих проблем. Не менее важную роль сыграл и тот факт, что Эдуард наконец решился уйти от жены. Поразительно, но Вероника считала себя ответственной за это. Словно бы это она дала ему надежду на совместное будущее, он ради этого оставил семью, и она теперь просто обязана сказать ему «да».

Вероникино «да» было таковым лишь наполовину. Точнее, это было формальное «да». И, устав от своих мыслей и переживаний, она почти сразу по приезде из Швейцарии сообщила об этом Россошанскому. Эдуард поначалу оторопел и не поверил, что это всерьез. Он решил, что это обычные эмоции Вероники, ее идеализм и вечная вера в нечто совершенное. Но… Она была непреклонна, хотя Россошанский сто раз повторил ей, что не собирается возвращаться к жене и готов хоть завтра пойти в загс.

А потом снова появился Вячеслав. Своим раскаянием, своей искренней любовью и обещаниями он пробудил в душе Вероники былые чувства, которые, собственно, никуда и не девались, просто были искусственно задавлены. Вероника поверила и согласилась на примирение, тем более что то же самое ей советовали все хорошо знающие ее друзья. Она простила ему эту связь. Собственно, там и связь-то была одноразовая, безо всяких эмоций и планов на будущее! И многие другие женщины на месте Вероники просто не обратили бы на нее внимание, презрительно хмыкнув и передернув плечами, с чувством собственного превосходства отметив, что флиртовать-то флиртанул разок, а рвать длительные отношения ради этой скороспелой связи и не собирался. Но Вероника была не «одной из многих», поэтому восстановление ее отношений с Вячеславом и оказалось таким долгим.

Ей казалось, что и Эдуард все понял, все воспринял как должное и успокоился, рассудив, что только так все и могло быть: она счастлива с Вячеславом, а он… Что ж, у него, как у свободного теперь мужчины, есть множество вариантов. И он сам волен выбирать, как ему строить свою жизнь.

Так считала Вероника буквально до сегодняшнего дня. Она честно объявила Россошанскому о своем решении, выдержала этот тяжелый разговор и… Полностью погрузилась в возобновленный роман с Вячеславом. Переживая возрождение былой любви, она и думать забыла о том, что пара недель ее жизни была связана с Эдуардом Россошанским.

Что касается Вячеслава, то он, осведомленный об этом и переживающий не меньше Вероники о своем поступке и разрыве их отношений, после воссоединения ни словом не попрекнул ее. Понимал, что это было бы совсем уж несправедливо. Одним словом, они с Вероникой все простили друг другу, решили пожениться и считали, что Эдуард Россошанский все это поймет и воспримет как должное. Тот, кстати, ни разу не дал волю своим чувствам, не обвинял Веронику ни в чем и не грозил ни ей, ни Вячеславу. Веронике и в голову не приходило, что он может затаить зло и попытаться отомстить. А сегодня, после разговора с Перетуриным и частным детективом, эта мысль засела у нее в голове, сверля мозг и не давая девушке покоя.

Издергавшись из-за воспоминаний и предположений, Вероника не выдержала и шагнула к телефону. С каким-то непреклонным упорством она давила на кнопки, пока не услышала голос Эдуарда:

– Алло?

– Эдик, это Вероника, – совершенно ровным и потухшим голосом произнесла она. – Мне нужно с тобой кое о чем поговорить. Я многое передумала, и мне есть что тебе сказать.

Возможно, что именно эта, не совсем гладко построенная фраза, подействовала на Россошанского. Как бы там ни было, но он весь напрягся, заволновался и, не разобравшись до конца в своих чувствах, торопливо произнес:

– Я сейчас приеду. Ты будешь меня ждать?

– Да! – На высокой ноте прозвучал ответ Вероники, и Россошанский, поняв все по-своему, кинул трубку и стремительно вылетел из своего кабинета, заперев его второпях и на ходу сообщив секретарше Людмиле, что его сегодня уже не будет. А, возможно, и завтра.

Окрыленный и словно чуть тронувшийся от нахлынувших надежд и воспоминаний, он сел в машину и помчался к дому Вероники. По дороге не выдержал, выскочил из машины возле торговых рядов и купил пышный букет темно-красных роз. Именно такой, благородный, насыщенный цвет он считал подходящим для женщины, в которую влюблен.

Он еще на балконе увидел ее стройную фигуру, распущенные волосы, и сердце его забилось сильнее. Она слабо махнула ему рукой и исчезла в комнате. Проигнорировав лифт и в три прыжка одолев ступеньки, Эдуард взлетел на этаж Вероники и собирался уже нажать на кнопку звонка, но тут дверь отворилась.

Сомнений не было – Вероника ждала его. Он, чувствуя волнение, слегка улыбнулся и протянул ей букет. Вероника ничем не выразила своих чувств, молча взяла цветы и положила их на журнальный столик в зале. Она не занялась букетом, не похвалила его, только этот равнодушный кивок выразил ее отношение, и Эдуард почувствовал тревогу и сомнение – а так ли уж правильно он поступил.

– Садись, – холодно пригласила Вероника, вытягивая изящную узкую кисть в сторону кресла. – Мне о многом нужно с тобой поговорить.

– Слушаю, – все еще не желая расставаться с мечтой, ответил Россошанский.

– Тебе удобно? – спокойно спросила она и, увидев, как Эдуард осторожно кивнул, продолжила: – Ну, а теперь расскажи мне, каким образом ты это осуществил.

– Ты о чем? – удивленно поднял на нее глаза Эдуард.

– Не притворяйся. – Вероника приподняла руки. – Я все знаю. И пусть у меня нет доказательств, но я уверена – они появятся.

– Доказательств чего? – осведомился Россошанский.

– Твоей причастности к гибели Вячеслава, – четко проговорила Вероника, и только при слове «гибели» ее голос чуть дрогнул. – Собственно, это изначально было ясно, просто я, всегда считавшая тебя другом, и на миг не могла подумать, что ты и впрямь решишься на такое.

– На что решишься? Ты о чем? – прямо спросил Россошанский, хотя на душе у него начали скрести кошки. Он беспокойно заерзал в кресле и нахмурился. Он знал, в чем его вина и что ему может грозить. Черт возьми, но откуда об этом известно Веронике?! Он неожиданно вспомнил о малознакомой женщине-детективе, с которой виделся лишь однажды. Неужели Вероника заплатила ей, и та все раскопала? Но тогда она должна была раскопать и то, что… Ах, черт, как все глупо!

– Я требую, чтобы ты сам все рассказал! – Четкий, холодный голос Вероники отвлек его от неприятных мыслей, но от этого голоса легче не стало. – Иначе… – тон ее понизился, но не стал менее твердым. – Иначе это сделаю я. Я тебе обещаю. Бывшие дружеские отношения в этом случае уже теряют всякое значение.

– Вероника… – Россошанский находился в замешательстве. Он не знал, о чем известно Веронике, а о чем нет, и в чем конкретно она его обвиняет сейчас. – Ты объясни, в чем я провинился? Я, признаться, не понимаю…

– Все ты понимаешь! – резко оборвала его Вероника, и в ее глазах Россошанский заметил нечто новое.

Глаза девушки потемнели, они были холодными, далекими, чужими… В них сквозило только одно чувство – ненависть.

– Ты убил Вячеслава, – глухо продолжала она. – Точнее, приказал кому-то убить, чтобы обеспечить себе алиби. Разумеется, в тот момент, когда он вез эти проклятые деньги, ты был на работе! Ты все замечательно продумал, но имей в виду – я заставлю тебя сказать правду!

Эдуард холодел от ее слов. Особенно его поражал ее упорный, полный уверенности и решимости взгляд. Так она еще никогда ни на кого не смотрела. И он не знал, как на это реагировать.

– Вероника… – начал было он, но девушка снова прервала его.

– Сейчас мы вместе едем в милицию, – сказала она. – И ты там все рассказываешь. Я не знаю деталей, но одно мне ясно – ты спланировал гибель Вячеслава. Ты не мог ему простить меня.

Россошанский наконец понял, что Вероника всерьез обвиняет его в гибели приятеля. Но он сам считал по-другому, он не был виноват! И протест его выплеснулся наружу. Россошанский наконец бурно заговорил:

– Вероника, я советую тебе успокоиться. То, что ты сейчас говоришь, – это обида, злость, нежелание мириться с действительностью. И ты просто нашла подходящую кандидатуру, чтобы на нее свалить вину за свою боль. Но поверь мне, я здесь ни при чем! Если даже Вячеслава убили, то это не моя вина! Я… Я действительно просто послал его вернуть деньги! Я не знал, чем это закончится! Господи, его могли убить в любом другом месте!

– А почему ты с такой уверенностью повторяешь, что его убили? – криво усмехнулась Вероника. – Потому что ты знаешь это достоверно!

Она потянулась к стоявшей на журнальном столике бутылке коньяка и плеснула себе в уже использованную сегодня рюмку.

– Знаешь, – сделав несколько глотков, повторила она, – это ты его убил. А я… Я такая дура! Как же я не подумала на тебя сразу? Почему я не сказала об этом Родиону и той женщине? Сейчас бы ты уже сидел за решеткой!

– Да что за бред ты несешь! – не выдержав, возмутился Россошанский. – Какая решетка?! Я никого не убивал! А Вячеслав… Да мы с ним знакомы больше, чем с тобой! Гораздо больше! И ни один из нас не пожертвовал бы этой дружбой!

– Хватит врать и притворяться! – жестко оборвала его Вересаева. – Мне жаль, что я не сообразила этого раньше! Мне жаль, что я не смогла этого предотвратить! Мне жаль, что я вообще когда-то была с тобой! Доверяла тебе, всем делилась, а ты… Да ты просто скользкая сволочь!

На скулах Россошанского заиграли желваки, и он сжал кулаки непроизвольно, вовсе не собираясь ее бить, и сейчас его единственным желанием было зажать ей рот поцелуем и почувствовать, как при этом обмякнут ее руки, станет податливым тело, а губы сольются с его… И все станет неважно, кроме того, что они вместе. А все Вячеславы и прочие люди станут далекими и бессмысленными.

Он даже невольно шагнул к ней, но Вероника тут же инстинктивно шагнула назад, поднимая руки, чтобы прикрыться. Он невольно отступил. А она продолжала смотреть на него испепеляющим взглядом.

– Ну так что? – повторила девушка. – Мы едем?

– Куда едем? – машинально повторил он.

– В милицию, куда же еще! Писать признание в убийстве!

– Вероника… – Россошанский неожиданно расслабился и улыбнулся. – Ну брось ты, в самом деле! Я говорю тебе, что невиновен в смерти Вячеслава! Неужели все прошлое не имеет для тебя значения? Когда-то ты доверяла мне больше, чем всем остальным, а теперь и слушать не хочешь! Что с тобой? Мало ли что может случиться, почему ты сразу решила, что это я? Почему перечеркнула все былое доверие?

– Потому что я ошибалась, – нисколько не смутившись, ответила Вероника. – Так что поехали писать признание.

– Да какое признание?! – взорвался Россошанский. – Что ты несешь? Ты что, разве не понимаешь, что все это только твои предположения? А для милиции это бред, воспаленные фантазии несчастной женщины, потерявшей жениха и валящей проблемы на любовника! Прямо треугольник из бразильских сериалов! Вот уж они вдоволь насмеются над такой дурочкой, как ты!

Россошанского понесло, и он, обычно выдержанный, сейчас употреблял выражения, наиболее оскорбительные для Вероники.

– Погоди, они еще тебе в лицо это скажут! – говорил он, не в силах остановиться, заведенный ненавистью с ее стороны. – Они тебе еще скажут: «Мадам, вы что, хотите лишиться сразу и жениха, и любовника? А не пожалеете? Кто же станет удовлетворять ваши потребности? Или вы третьего найдете?» Ты думаешь, они станут разбираться с подробностями наших отношений? Да для них ты будешь выглядеть просто как общая подружка двоих друзей!

Вероника побледнела и резко выбросила вперед руку, собираясь влепить Россошанскому пощечину, но тот успел схватить ее за запястье и крутануть назад. Вероника закричала, и Россошанский, заведя ее руку высоко вверх, так, что девушка могла только тонко вскрикивать, прошипел ей в ухо:

– Можешь катиться со своими подозрениями куда тебе угодно, поняла? Дура! Время только на тебя потерял, да еще и деньги!

Он с силой толкнул Веронику вперед, и та пролетела прямо к журнальному столику. С трудом поднявшись, она бросила взгляд на бутылку с коньяком, а потом на свои руки. Запястья были покрыты ссадинами, кроме того, на них наливались синяки. Она медленно потянулась за бутылкой, намереваясь прижечь пораненную кожу, но Эдуард, подскочив, с силой вырвал у нее бутылку из рук.

– Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не трогала эту дрянь! – заорал он. – Вот тебе спьяну и лезет в голову всякий бред! Алкоголичка!

– А ты подонок, – твердо проговорила Вероника, и Эдуард, озверев, кинулся к ней и принялся трясти девушку за плечи.

Вероника пыталась заслониться руками, не произнося ни звука, и это еще больше взбесило Эдуарда. Вдруг она попыталась, схватив бутылку, ударить его по голове. Россошанский сгреб ее за плечи и с силой швырнул вперед. Вероника упала прямо возле журнального столика. Он отдышался, постепенно успокаиваясь, пока не заметил, что девушка не подает признаков жизни. Еще не думая о плохом, он шагнул к ней и взял за руку. Не нащупав пульса, недоверчиво тряхнул, а затем приподнял веко. Холодея, подумал, что случилось непоправимое…

Заметавшись, Эдуард хотел было вызвать «Скорую», затем тут же передумал и начал в спешке уничтожать следы собственного пребывания здесь. Вынув носовой платок, вытер ручки на всех дверях, тщательно протер угол стола, о который Вероника ударилась при падении. Затем, оглядевшись по сторонам, для чего-то достал из бара вторую рюмку. Потом взгляд его упал на лежавший на журнальном столике букет. Не размышляя больше, Эдуард схватил его и кинулся к двери, чуть не споткнувшись о голые ноги Вероники и сдерживая приступ рвоты. В подъезде он швырнул букет в мусоропровод и, спустившись по ступенькам, как пьяный, шатаясь дошел до своей машины и поскорее нажал на педаль газа…

Сколько времени он бесцельно колесил по городу, Эдуард не помнил. А когда приехал к себе домой, без сил повалился в постель и отрубился, понимая в душе, что самое плохое событие, которое могло произойти в его жизни, уже произошло…

* * *

– Так, значит, это вы ее толкнули, – тихо проговорила я, когда Россошанский закончил свой рассказ. Теперь он сидел, держась за лицо руками, словно при зубной боли.

– Я не хотел… – с трудом ответил он. – Я не хотел… Я не пытался убить Веронику. Господи, Веронику! Веронику?! Да я любил ее! Я сам мог бы убить того, кто попробовал бы причинить ей зло! И вот… Такой нелепый случай.

– То есть вы не признаете себя виновным, – констатировала я. – Зачем же вы об этом рассказали?

– Я… признаю, – с трудом шевеля языком, ответил Эдуард. – Но признаю лишь в неосторожности. Я не хотел ее убивать! Я тысячу раз могу это повторить. Да, я виноват, что не сдержался, я не стану даже сейчас убеждать вас, что это она спровоцировала вспышку гнева с моей стороны. Я не оправдываю себя. Но и в преднамеренности своего поступка признаваться не намерен. Господи, да неужели вы не понимаете, что я готов сейчас все отдать, лишь бы вернуть все назад! Лишь бы этого не было, не было! – внезапно закричал Россошанский, доведенный до предела нервных ресурсов. – Можете звонить в милицию, – бессильно махнул он рукой, мгновенно обмякнув и, кажется, став равнодушным к происходящему.

– Подождите с этим, – остановила его я. – Так это все-таки вы замыслили убийство Вячеслава?

Россошанский с трудом поднял тяжелую голову и вперил в меня недоуменный взгляд красных глаз.

– Я же все объяснил, – сказал он. – Неужели непонятно? Я не убивал Вячеслава и не планировал этого.

– А как же ваш разговор с Сергеем Лукашенком? – прямо спросила я. – Насчет того, чтобы сделать его наемным убийцей?

Я пошла, что называется, ва-банк. Я совсем не была уверена, что непосредственный исполнитель не кто иной, как наркоман Сергей Лукашенок. Я назвала его имя по наитию, основываясь только на словах бывшей супруги Россошанского, которая застала мужа вместе с «подозрительным типом, крутившимся в клинике». Но его приметы очень уж совпадали с приметами Лукашенка, с которым я не так давно имела честь познакомиться во время экспресс-расследования кражи из сумочки Людмилы Омельченко. Родион Перетурин во все глаза смотрел на меня. Но я сразу поняла, что попала в точку.

Россошанский побледнел и ошеломленно посмотрел на меня.

– С чего вы… Откуда вы это знаете? – спросил он.

– Неважно. Главное, что знаю, – сказала я. – И вам трудно придется, если вы пожелаете опровергнуть это утверждение.

Глаза Эдуарда растерянно забегали из стороны в сторону.

– Черт, – прошептал он. – Господи ты боже мой… Это же надо, а? Какой же я дурак!

– Так что, признаваться будем? – деловито спросила я.

Россошанский еще некоторое время что-то шептал себе под нос, покачивая головой, потом произнес: