Млечный путь

* * *

То утро началось с того, что Вероника поблагодарила бога за то, что на дворе сейчас лето и родители ее уехали отдыхать в Анталью. А также за то, ей самой не нужно идти на работу. У нее раскалывалась голова, и общаться сегодня с кем-то у нее не было сил. К тому же она ощущала, что у нее поднялась температура.

Вероника была рада, что осталась одна. Едва она проснулась утром, как сразу осознала, что вчера случилось что-то страшное, и моментально вспомнила, что именно. Ее тут же затрясло, когда в памяти услужливо всплыли все подробности. И главное, что ее коробило, это улыбающееся, как ни в чем не бывало, довольное лицо этой наглой медсестры Наташи.

Вероника долго стояла под холодным душем, на полную открыв кран и не думая о том, что может простудиться. Просто стояла и ничего не делала. Холодные струи стекали по ее разгоряченному телу, но не охлаждали пылающего от обиды сердца. Все ее тело казалось ей огромной кровоточащей раной, а душа изорванной в клочья.

Наконец выйдя из ванной, она ощутила, что ей, например, совершенно не хочется есть. И вообще нечем заняться, потому что все мысли крутились только вокруг одного – вокруг предательства Вячеслава. Да, Эдуард оказался прав – он действительно легкомысленный и ненадежный человек. И относиться к нему серьезно нельзя.

Импульсивная натура Вероники не дала ей разобраться во всем досконально. Да и в чем тут разбираться? Все и так понятно: они просто по-разному смотрят на случившееся. Для Вероники это предательство, совершенно неприемлемый поступок, а для Вячеслава – просто мелкий грешок, свойственный большинству мужчин. Он даже всерьез не понял, почему Вероника настолько близко к сердцу восприняла этот ничего не значащий, как он сам выразился, эпизод. Для него это просто эпизод, для нее – сигнал того, что с этим человеком ей лучше не продолжать отношений.

Но чувство обиды и разочарования было тягостным, и, быстро одевшись, Вероника спустилась в магазин, купила бутылку дорогой водки, коробку ананасового сока и вернулась домой. Пятьдесят граммов горячительной жидкости на голодный желудок обожгли Веронику, но тут же следом она ощутила приятное головокружение. Однако легче не стало, и девушка остервенело плеснула себе еще одну полную рюмку.

Неожиданно в дверь позвонили. Вероника, споткнувшись, пошла открывать. Ее ожидал сюрприз. И она даже не могла понять, приятный или нет, – на пороге стоял Эдуард Россошанский.

– Привет, – голос его звучал сдержанно, тем не менее он улыбался. – Ты разрешишь мне войти?

– Привет, – сглотнув слюну, ответила Вероника и улыбнулась в ответ. – Проходи, конечно.

Почему-то его приход у нее связался с чем-то добрым и дающим надежду. Она восприняла Эдуарда как избавление от разрывавшей ее сердце боли.

Девушка провела Россошанского на кухню. Она почти всех своих гостей приглашала именно туда, поскольку это было удобно. Кухня у Вероники была просторной, к тому же там можно было спокойно курить, пить кофе, чай или даже водку, как сейчас.

Эдуард же отказался от всего. Он просто закурил и, выпустив дым, все с той же доброй и почему-то чуть виноватой улыбкой спросил:

– Ну, как дела?

– Нормально, – проговорила Вероника, чувствуя, что голос ее дрогнул.

Эдуард кивнул, не сводя с нее внимательного взгляда. От него не укрылось буквально ничего – и распечатанная бутылка водки на столе, и смятенный вид Вероники, и круги под ее глазами, и припухшие веки. Он не спросил о причине этого, просто сказал:

– Может быть, тебе сходить к врачу?

– Это еще зачем? – моментально ощетинилась Вероника.

– Неважно выглядишь, – констатировал Эдуард.

Вероника невольно вспыхнула, хотя понимала, что он, наверное, прав. Эдуард, всегда хвалящий ее безупречный вид, на этот раз честно охарактеризовал состояние Вероники как далекое от идеального. Причем произнес это без малейшего укора. В голосе его звучали забота и любовь.

– Не надо мне к врачу, – вздохнула Вероника. – И вообще мне ничего не надо.

– Ну, так уж и ничего, – улыбнулся Эдуард.

Он по-прежнему ни о чем не спрашивал, просто сидел и курил. И Вероника, представившая вдруг, что на его месте мог вот так же сидеть и курить Вячеслав, невольно почувствовала раздражение.

– Ты по делу, что ли? – резковато спросила она.

– Нет, – честно и спокойно ответил он. – Просто хотел тебя увидеть. Почему-то я почувствовал, что тебе сейчас не очень хорошо. И, кажется, я не ошибся в своих предположениях.

После этих его слов у Вероники защемило сердце. Мысль о том, что есть кто-то, кому небезразлично ее состояние, согрела ее, и Вероника приблизилась к Эдуарду и благодарно обняла за плечи. И когда он обнял ее в ответ, она ощутила исходящее от него надежное и уверенное тепло. Плечи ее дрогнули, и Эдуард это заметил.

– Ну-ну, – он прижал ее голову к своей груди. – Успокойся, все будет хорошо.

От этих банальных вроде бы слов Вероника совсем растрогалась и размякла. Однако она не затряслась в рыданиях на груди Эдуарда, а просто тихо, без предисловий стала рассказывать ему о том, что случилось вчера у них с Вячеславом.

Эдуард не перебивал, внимательно слушал, тихонько гладя ее, как маленькую девочку, по голове. И когда Вероника умолкла, он ничем не высказал своего негатива в ее адрес или адрес Вячеслава. Не стал говорить: «Я же тебя предупреждал, что так и будет! Видишь, какой он?» И за это Вероника тоже была ему благодарна.

Хоть как-то выплеснув то, что копилось у нее внутри, Вероника села на стул и потянулась к бутылке с водкой. Эдуард проследил за ее жестом и сказал:

– Я думаю, тебе не стоит пить.

– Сегодня можно, – тихо отозвалась она, наполняя рюмку доверху. – Я бы и рада не пить, но…

– Но ты же никогда не прибегала к такому средству, – напомнил он. – Ты же не любишь водку.

– Все когда-нибудь происходит в первый раз, – с усмешкой сказала Вероника, залпом опрокидывая рюмку.

Видимо, она глотнула слишком много, потому что следом сильно закашлялась. Придя в себя, она виновато посмотрела на Россошанского и тихо проговорила:

– Ты не волнуйся, Эдик, я не сопьюсь. Просто мне сейчас это необходимо, а то я не выдержу. Вот когда это пройдет, тогда…

– Это не пройдет, если ты постоянно будешь себя накручивать, – с нажимом произнес Россошанский. – Тебе нужно немедленно, одним махом выбросить все из головы. Как отрезать. Не было и не было. Нужно резать по живому. Конечно, будет больно, но нужно сцепить зубы и запретить себе вообще думать об этом.

– Тебе легко говорить, – вздохнула Вероника. – Ты у нас такой весь из себя выдержанный.

– Вероника, – негромко ответил Россошанский. – Это не значит, что я не переживаю. Знаешь, что я чувствовал после нашего последнего разговора?

Вероника вспыхнула.

– Я сейчас ничем грузить тебя не хочу, – продолжал тем временем Эдуард. – Но ты помнишь, что я сказал напоследок. И могу повторить сейчас. Если ты хочешь, давай будем вместе. Ты подумай над этим…

Вероника уже хотела было что-то возразить, но Россошанский перебил ее:

– Из семьи я ушел, если ты об этом. И ушел окончательно.

– Я не об этом, но куда же ты ушел? – изумленно подняла брови Вероника.

Она всегда была убеждена в том, что Эдуард, в какое бы отчаяние он ни приходил от неурядиц в семье, никогда не уйдет из нее.

– Я снял квартиру, – пояснил Эдуард. – А ту оставил жене с сыном. Так что живу совсем один…

– Тебе, наверное, плохо сейчас… – сама для себя с грустью констатировала Вероника. – Эдик, знаешь, я пока не знаю, что тебе сказать, но ты можешь приезжать ко мне, когда захочешь.

Россошанский кивнул в знак того, что он все понял.

– Если тебе нужно, то я готов со своей стороны поддержать тебя, – сказал он.

– Не знаю, – вздохнула Вероника. – Ты поддержал меня уже своим визитом. И я тебе благодарна.

Вероника, выговорив все это, снова плеснула водку себе в бокал.

– Ты понимаешь, Эдик, я не могу! Не хочу больше ничего! Вообще ничего не хочу! – Вероника наконец расплакалась и хлопнула ладонями по столу.

Эдуард встал со своего места и, подойдя к Веронике сзади, обнял ее. Она повернулась к нему и продолжила рыдать у него на груди. Он долго гладил ее волосы и пытался утешить не словами, а прикосновениями, считая, что именно это сейчас будет наиболее действенным. Потом он решительно отодвинул стоявший на столе бокал.

– Так, вот что, хватит, – сказал он. – Сейчас же едем ко мне. Здесь ты или сопьешься, или сойдешь с ума.

Вероника недоверчиво посмотрела на него, потом на бокал. Эдуард аккуратно, но решительно вылил его содержимое в раковину, поставил бокал на стол и, круто развернувшись к Веронике, проговорил твердым голосом:

– Я тебе уже сказал, что ушел из семьи и снял квартиру. И сейчас мы едем туда. Ты будешь жить там со мной. Если не захочешь, я и пальцем к тебе не прикоснусь. Можешь быть в этом уверена.

Вероника просто кивнула, продолжая во все глаза смотреть на Эдуарда.

– Потом, – расхаживая широкими шагами по кухне, продолжал Россошанский, – мы с тобой поедем в Швейцарию. Тебе нужно подлечить нервы. Я помещу тебя в пансионат, сам расположусь где-нибудь рядом, в отеле, и все свободное время мы будем проводить вместе. А когда вернемся, ты сама решишь, что тебе делать. Соглашайся, Вероника, все равно тебе нужно отвлечься. Другой такой возможности может и не быть. В Швейцарию я езжу не каждый день.

– Но… – Вероника растерянно огляделась. – Мне же нужно собрать вещи…

– Паспорт я тебе оформлю за две недели, об этом не беспокойся. И вообще больше ни о чем не думай. Но! – Он поднял указательный палец, и Вероника вопросительно посмотрела на него. – Чтобы про Вячеслава я больше не слышал. Ясно? Я знать о нем не желаю! А особенно о том, какой он хороший и добрый.

Вероника помолчала, потом, подняв на Эдуарда глаза, кивнула. Во взгляде ее застыли боль и тоска. Это не укрылось от Россошанского, и он, желая отвлечь девушку, легонько хлопнул ее по плечу, сказав:

– А теперь собирайся. Только ничего лишнего не набирай, мы все сможем купить. И поскорее давай.

– Угу, – мотнула головой Вероника и пошла в свою комнату собираться.

С момента драматических событий между Вероникой и Вячеславом прошло около двух недель. Уже несколько забылись детали того самого вечера, когда перед Вероникой предстал совершенно другой Колесников, не тот, которого она любила, а тот, которого готова была презирать.

Они так и не объяснились. И она намеренно уехала с Россошанским в квартиру, которую он снимал, честно пытаясь вычеркнуть Вячеслава из своего сердца и своей жизни.

Однако время шло, а в душе Вероники не было покоя. Несмотря на то что Эдуард Россошанский был рядом с ней. Несмотря на то что он вел себя безукоризненно, ни в чем не упрекая Веронику, не настаивая на близости.

А Вероника, несмотря на то что разумом была готова принять Эдуарда, душой была все еще с Вячеславом. Поэтому нередко общение с Россошанским становилось ей в тягость, она чувствовала, что не сможет в конечном итоге дать ему то, что он хочет.

Альпийские пейзажи, чистые озера, комфортабельный коттедж в горах способствовали душевному успокоению. Эдуард жил в отеле, а Вероника была предоставлена самой себе. Она много гуляла, смотрела на величественные горы, наслаждалась природой. Пару раз Эдуард пытался вытащить ее в какие-то ночные клубы, но она отказывалась.

В душе ее не было веселья. Успокоение не наступало, несмотря на все объективные к тому предпосылки. Счастливая парочка соседей-туристов, молодых и трепетно относящихся друг к другу австрийских горнолыжников-любителей, своим примером, что называется, растравляли ей сердце. Парень был весел и бодр, а его подруга, счастливая и радостная, заливисто смеялась каждый раз, когда они возвращались в свой коттедж после прогулки по горам.

Мысли Вероники постоянно кружились около Вячеслава, несмотря на то что он был далеко от нее, а Эдуард рядом. Эдуард, хоть и делал для нее все, что мог и даже больше, не был любимым. Вот единственное, в чем заключалась его вина.

Он приходил к ней каждый вечер, всякий раз с заботой интересуясь, как она себя чувствует. И Вероника, благодарно сжимая его ладонь, отвечала, что хорошо. Но это была неправда.

Реальность была другой. Вероника много раз пыталась представить себе, что сейчас делает Вячеслав, думает ли он о ней или давно забыл, как ни к чему не обязывающий романчик, и постоянно представляла себя рядом с ним. Она не знала, что в действительности с ним происходит, и, мысля трезво, допускала, что рядом с ним давно другая женщина, а может быть, и не одна. И от этих мыслей становилось совсем невыносимо.

В разговорах с Эдуардом они ни разу не упоминали Вячеслава, но Вероника не могла не видеть, что Россошанский все замечает. Что он понимает, что она несчастлива и все время думает о другом мужчине. Но Эдуард вел себя достойно, не расспрашивая и не донимая ее своими подозрениями.

Вероника же понимала, что это не может продолжаться долго.

До их возвращения в Россию оставалось два дня. Вероника уже приняла важное для себя решение. Когда вечером, как обычно, пришел Эдуард, она начала разговор первой.

– Эдик, все было чудесно, – целуя его в щеку, проговорила Вероника. – Спасибо тебе.

– Я рад, что тебе понравилось, – с удовлетворением ответил Эдуард.

Он, предчувствуя объяснение, даже раскраснелся. Однако Вероника, соблюдая все законы морали и честности, сказала не совсем то, на что он надеялся:

– Через три дня мы будем дома. И там будет другая жизнь. Я тебе говорю огромное спасибо за все, но… Что касается будущего, то это мне еще нужно обдумать. Я не хочу делать тебе больно. Ты прекрасный человек, и я по-своему тебя люблю. Но мне необходимо подумать, чтобы сделать все так, как нужно. Одним словом, я прошу тебя дать мне возможность пожить у себя дома с неделю. Всего неделю, максимум две, не больше. После этого, обещаю, я скажу тебе, что я решила. Ты мне веришь?

Она с тревогой заглянула в глаза Россошанскому.

– Как я могу не верить, – тихо произнес он, целуя ее пышные волосы. – Я охотно дам тебе время. И даже сейчас тебя оставлю. Спи, отдыхай. Поговорим дома.

После его ухода Вероника стояла на балконе и с грустью всматривалась в заснеженные вершины Альп. Она понимала, что вряд ли когда-нибудь вернется сюда. И пусть здесь не было счастья, но была некая иллюзия покоя и волшебной зимней сказки…

* * *

– …Я чувствовал это, – тихо добавил Россошанский. – Чувствовал, что она ощущает именно это. Она не говорила, но я понимал ее состояние. Я видел, что она меня не любит, но тем не менее не хотел этого принимать. Я убеждал себя, что все изменится.

– Сколько продолжался ваш роман? – спросила я.

Россошанский криво усмехнулся и выпил еще одну рюмку.

– Роман! – язвительно передразнил он. – Никакой это был не роман! Это просто я хотел так думать. А на самом деле… А! – Он махнул рукой и мрачно отвернулся в сторону.

– Эдуард, простите, но сейчас неподходящая ситуация, чтобы придираться к словам, – мягко отреагировала я. – Это важно для вас, но не для дела, которым я занимаюсь.

– Безусловно, – хмыкнул Эдуард. – Вам на это наплевать. Дело! Да дело уже такое случилось, что ничего не поправишь… И какая теперь разница, куда девался Вячеслав?

– Для вас, скорее всего, это и не имеет значения, – проговорила я. – Вы погружены в собственное горе. Но ведь есть люди, которые ждут возвращения Вячеслава. Например, его сестра. Да и вообще нельзя же бросать это на полпути. Вы просто сейчас руководствуетесь не разумом, а чувствами.

Выражение лица Россошанского говорило о том, что ему глубоко безразлично, кто там ждет возвращения Вячеслава. Его мысли занимало только одно: его отношения с Вероникой, которые теперь уже никогда нельзя было возродить.

– Так сколько же все это длилось и почему закончилось? – повторила я. – Я прошу вас ответить на мои вопросы, и мы больше не станем вас мучить.

Я пока что не спешила говорить Россошанскому о том, что Вероника жива. Неизвестно, какую это могло вызвать реакцию с его стороны. Эдуард мог и замолчать, а мне это совсем было не нужно. Я с профессиональным цинизмом ловила момент его откровенности, используя его для раскрытия всех тайн этого запутанного дела.

Россошанский посидел в молчании еще некоторое время, потом поднял на меня глаза. Странно, он пил уже не первую бутылку водки, но тем не менее вполне ясно воспринимал происходящее. А некая совсем небольшая неадекватность его реакций имела причиной не алкоголь, а пережитый шок. Видимо, сильное потрясение так повлияло на него, что он не мог расслабиться даже с помощью водки. Она его, что называется, не брала. Единственное, к чему привело ее потребление, – воспаленные глаза и общий усталый вид.

– Это длилось всего-то около месяца, – медленно ответил Россошанский. – И то формально. А если учитывать нашу интимную близость, так вообще всего ничего. Мы с Вероникой были близки всего несколько раз, их по пальцам легко пересчитать можно, и еще куча пальцев останется. Она долго тянула, я ждал, потом не выдержал… Вернее, это она стала чувствовать себя несколько виноватой и даже обязанной передо мной. Может быть, если бы мы подождали с близостью еще, было бы лучше. Хотя… Не знаю, короче! – окончательно запутался в своих эмоциях Россошанский. – В общем, как это смешно ни прозвучит, но именно после Швейцарии, где прошел основной романтический период, Вероника заявила, что не может больше продолжать отношения. Вам нужна статистика? – неприязненно посмотрел он на меня. – Считайте сами. В Швейцарии мы пробыли две недели, до этого еще две жили на квартире, которую я снял, – презрительно вещал Россошанский. – А после Швейцарии мы расстались практически сразу. То есть Вероника из аэропорта поехала не ко мне, а к родителям. Никакой статистики я не вел, так что мне затруднительно сказать, сколько…

Россошанский резко замолчал, не закончив фразы, и отвернулся в сторону.

– Мне этого совсем и не нужно знать, – покачала головой я. – Прежде всего я хотела узнать, сколько времени она пробыла без Вячеслава, какие у вас с ним после этого были отношения и как получилось, что они снова оказались вместе.

– Это я виноват… – как-то стыдливо отвел в сторону взгляд Эдуард. – Я не уберег ее от него. Я не проявил должной силы и настойчивости. Я видел, что она продолжает его вспоминать. Господи, да она даже во сне твердила его имя! – грохнул он кулаком по столу. – Это было невыносимо! Мне казалось, что она и в сексе представляет его на моем месте и только поэтому идет на это! Я так больше не мог. – Он опустил голову.

Возникла пауза. Помолчав, я спросила:

– А что сам Вячеслав? Как он вел себя в это время? Или он был не в курсе, что происходит между вами и его девушкой?