Давайте напишем что-нибудь

…Ах, если бы знать! Если бы знать…

ГЛАВА 14

Забытый персонаж без лишних слов вторгается в фабулу

…и в этом, надо сказать, нет ничего удивительного! Персонажи, они такие. Успенуться не оглеешь, как тот или иной персонаж уже сидит у тебя на шее, да еще и понукает: давай, дескать, старик, поддай жару! Удивительно наглый это народ – персонажи. И не дай Бог забыть кого-нибудь из них: такое начнется, хоть цветы выноси… как говаривал один теперь уже взрослый ребенок, продолжающий время от времени говаривать так по сей день. Они, персонажи, почему-то считают, будто автор постоянно им что-то должен! А автор между тем ничего никому не должен – даже Самому Читателю. Это автор говорит сейчас на всякий случай, чтобы Сам Читатель чего-нибудь такого себе не навоображал. Например, автор имеет полное право взять и поставить точку – вот прямо сейчас.

Демонстрирую:.

И хоть вы мне кол на голове тешите (если, конечно, представляете себе, как это делается)! А точка стоит и стоять будет. Века и царства минуют, но точка пребудет вечно. Как знак всевластия автора. Так что «цыц!» у меня тут.

Хотя… с другой стороны, извините, конечно. Чего нам отношения-то портить? Свои же, в общем, люди – договоримся как-нибудь. Ну, не нравится что – так прямо и скажите. Не нравится, как героиня одета? Переоденем! Вы во что предпочитаете – в голубенькое? В голубенькое и переоденем, будьте покойны. Как захотите – так и будет. Захотите, чтоб голая Баба с большой буквы была голой бабой с маленькой буквы – ради Бога! Получите: голая баба с маленькой буквы. С крохотной просто – причем настолько крохотной, что практически вообще без буквы. И не потому, что автор так уж стремится угодить читателю – просто автор ведь у читателя в постоянном долгу. Это автор говорит сейчас на всякий случай, чтобы читатель не дай Бог не забыл ненароком! Например, автор не имеет права даже точку поставить без ведома читателя.

Демонстрирую:

И никакой точки! Так что вы мне кол на голове не тешите, пожалуйста: пусть вы даже и знаете, как это делается. Не стоит точка и стоять не будет. Века и царства минуют, но точки так и не появится. Как знак покорности автора. Так что процветайте у меня тут!

Опять же и персонажи… не такие уж они и наглые, как на первый взгляд может показаться. А что на шею садятся – так кто ж не садится-то? Для того и шея, чтобы на ней всегда кто-нибудь сидел.

Короче, без лишних слов вторгается в фабулу Сын Бернар – и правильно, между прочим, делает, черт бы его побрал! Пора наведаться к отеческим гробам, как сказал поэт. Тем более что гроба (гробы?) пригласительно стоят открытыми. Заглядывая в них, Сын Бернар морщит нос и говорит:

– До чего же противное зрелище!..

И он прав. Тысячу раз прав. Зрелище не из приятных. Но что ж поделать, если город вымер: такое часто случается с городами!

…Сын Бернар бежал по улицам вымершего Змбрафля и не постигал, как мог город так преобразиться. Час от часу (не легче!) повторял он одну и ту же фразу:

– Да чтоб их всех!

Кого конкретно Сын Бернар имел в виду, понятно: конкретно Сын Бернар имел в виду всех. Ибо за время своего отсутствия на страницах настоящего художественного произведения Сын Бернар неукоснительнейшим образом осуществлял контроль за всеми вообще и двойной контроль за теми, кто уходил из-под контроля автора. Поэтому, как бы это помягче (постлать, чтоб пожестче поспать), Сын Бернару очень и очень было что рассказать людям. Под «людьми» я подразумеваю и читателей, если у кого-то на сей счет возникают сомнения, потому как читатели, в конце концов, тоже люди!

Правда, встретить Сын Бернару вообще никого не удавалось. Нет, мертвецы, конечно, попадались, но Сын Бернар не любил мертвецов. И, когда кто-то из них начинал подавать признаки жизни и обращался к Сын Бернару с тем или иным замечанием, тот прямо так обобщенно и говорил:

– Ой, мертвецы, отвяжитесь, не люблю я вас!..

И мертвецы отставали. Кто на метр, кто на два, а кто и на все сто. Наконец, устав носиться по мертвому городу, Сын Бернар снизошел до вопроса к одному из мертвецов:

– Скажи мне, мертвец, живые-то все – где?

К сожалению, мертвец не снизошел до ответа, а просто отправился к праотцам, которые обитали неподалеку. Сын Бернар проследил за мертвецом и тоже увидел праотцев, которые баловались холодным чаем и сухим хлебом.

– Не балуйтесь! – сделал замечание Сын Бернар, в ответ на что праотцы быстро съели сухой хлеб и уселись как ни в чем не бывало, скрестив руки с ногами и получив причудливый гибрид, очень жизнестойкий. Пронаблюдав за его быстрым развитием в суровых климатических условиях Змбрафля, Сын Бернар завел беседу с праотцами, причем завел ее в тупик.

– Праотцы, – назвал он их по имени, – ну как у вас тут?

– Нормально, – ответили праотцы. – Только народ поганый.

– Да и везде так, – поделился опытом Сын Бернар.

– Мы знаем, – обменялись с ним опытом праотцы. – Все люди братья, и все люди сволочи.

– Из этого следует, – подумав, заключил Сын Бернар, – что все братья – сволочи.

– Печальное, печальное следствие!.. – завздыхали праотцы, почувствовав-таки себя в тупике.

Сын Бернар рассмеялся от радости и сказал: – Я и сам не ожидал, что мы так скоро окажемся в тупике!

– Как же быть теперь? – спросили праотцы.

– Забудем следствие и разберем посылки, – предложил Сын Бернар, и послушные праотцы тут же забыли следствие. – Причем разберем только одну посылку, а именно «Все люди сволочи», потому что насчет братьев я не уверен. Но вот что касается сволочей, это уж точно. Знаете ли вы, например, праотцы, как плохо ведется работа на местах?

– Знаем! – замахали руками праотцы. – На местах работа всегда ведется плохо, таков закон.

– Имеются случаи неповиновения, – сообщил на ухо праотцам Сын Бернар.

– Да что Вы говорите! – всплеснули руками праотцы. – Неужели даже… неповиновения?

Чтобы убедить их, Сын Бернар рассказал про Йемен, где свободолюбивые йемцы и йемки вышли на улицы и площади городов.

– Господи, зачем они это сделали? – ужаснулись праотцы.

На этот вопрос ответил не тот, к кому обратились, а опять же Сын Бернар:

– Протестуют против Абсолютно Правильной Окружности из спичек как изощренной формы британской колониальной политики.

– То есть?.. – высоко подняли брови отцы – причем так высоко, что потом не нашли места, где брови прежде были, и просто водворили их куда пришлось.

– Дело в том, что построение Правильной Окружности из спичек началось как бы в Великобритании, – объяснил Сын Бернар. – Стало быть, – Великобритания как бы инициатор, а Йемен как бы под ее влиянием…

– На наш взгляд, – сказали праотцы, – в твоем объяснении слишком часто звучало «как бы». Нельзя быть таким неуверенным.

– Вы правы, нельзя, – покраснел до корней волос Сын Бернар, чего сквозь густые его пряди праотцы, разумеется, не заметили, но автор настоящего художественного произведения (на которого Сын Бернар неизвестно почему оглядывался все это время), заметил. – Тогда я с уверенностью продолжаю: полиция Йемена арестовывает свободолюбивых йемцев и йемок…

– Простите, – прервали его праотцы, – и разрешите поинтересоваться, какой процент свободолюбивые йемки и йемцы составляют в общем составе йемцев и йемок?

– Очень большой! – вздохнул Сын Бернар. – Из приблизительно одного миллиона восьмисот тысяч населяющих Йемен йемцев и йемок «прочих» насчитывается только семнадцать процентов. Они заблудились в бескрайних зарослях хлопка-сырца, и про них ничего не известно. Остальные – свободолюбивые. Почти все арестованы и брошены в тюрьмы.

– Даже брошены? – вознегодовали праотцы. – Какая низость! Посадили бы – да и все… не обязательно же бросать!

– Это уже дело прошлое, – снова вздохнул Сын Бернар. – Сегодня полиция патрулирует все дороги страны, и никакой возможности прокладывать Абсолютно Правильную Окружность из спичек по территории Йемена фактически нет. Или возьмем, скажем, Малайзию. Малайцы и малайки попросту обожают Окружность! В Сараваке и Сабахе вооруженные восстания. Основное требование повстанцев – «Окружность или смерть!»

– То есть? – перебили беспокойные праотцы. – Можно уточнить, чего требуют повстанцы?

– Вы прямо как дураки, праотцы! – удивился Сын Бернар. – Понятно же из лозунга, чего требуют повстанцы. Либо Окружности, либо смерти!

– По крайней мере, одно из требований, – цинично ухмыльнулись праотцы, – удовлетворить довольно легко.

Сын Бернар содрогнулся от их цинизма, но мужественно продолжал:

– Я уж не говорю о Франции, где вообще сволочь на сволочи и сволочью погоняет! Подавляющее большинство легкомысленных французов считает Окружность английской придурью и саботирует наземные работы. Они напиваются пьяными и лежат на боках. Кое-какая дисциплина наблюдается только в России, но проконтролировать русских почти невозможно: они все держат в тайне. Только вчера в России был расстрелян доцент Введенский, неосторожно употребивший в своей речи слово «окружность» на лекции по начертательной геометрии…

– Нам надоело слушать тебя, – с неожиданным равнодушием сказали праотцы. – Уходи.

Сын Бернар поджал хвост и убрался от капризных праотцев куда пришлось. Этим местом оказалась улица Дружно Усопших Пионеров – удивительным образом та самая улица, на которой «стреляли в Редингота».

На улице Дружно Усопших Пионеров до сих пор стояла потерянная по небрежности толпа, молчаливо переживая трагические события. Женщина, стрелявшая в Редингота, валялась прямо на дороге – со связанными руками и ногами, а также с элегантным кляпом в безукоризненно очерченном рте… или рту, что грамматически все равно. Молчаливая толпа то и дело обращалась к ней с одним и тем же вопросом:

– Зачем Вы, дурочка, стреляли в Редингота?

– Я не знаю, а когда я не знаю, я и не отвечаю, – то и дело отвечала женщина, на время ответа вынимая связанными руками кляп изо рта.

Какие-то пыльные люди, похожие на музейных работников, носили туда-сюда простреленное в двух местах пальто Редингота, предъявляя его всем, кто желал убедиться в том, что произошедшее действительно произошло. Некоторым было недостаточно увидеть пальто один раз, и они подходили снова и снова.

– Вы же уже подходили! – укоряли их музейные работники.

– Мы просто хотим убеждаться, убеждаться и убеждаться, – признавались подходившие.

– Вы прямо как дети малые!.. Ну, убеждайтесь… – И музейные работники с нескрываемым удовольствием в очередной раз развертывали перед ними пальто. Те всматривались в следы безжалостных пуль, качали головами и опять отходили в мир иной.

Сын Бернар в один миг понял, что за трагедия произошла на улице Дружно Усопших Пионеров, искоса взглянул на знакомое ему, как руки матери, пальто Редингота, потом подошел к связанной женщине и от всей своей необъятной души глубоко укусил ее в бедро. Женщина взвыла, на сей раз не вынув кляпа изо рта – отчасти потому, что ей было недосуг, отчасти потому, что с кляпом во рту вой получался гораздо выразительнее. Впрочем, оценивать степень выразительности воя Сын Бернар не стал, а поспешил в госпиталь, куда увезли Редингота. Дорогу он нашел по двум кровавым полосам, тянувшимся от места преступления к месту назначения, – полосы эти в народе назывались «Кровавая Колея». На пороге госпиталя дежурили два мертвеца, наряженные полицейскими. Время от времени они постреливали в разные стороны из многочисленных пистолетов, вынимавшихся ими изо всех карманов, смеялись и никого не пускали к Рединготу, хотя желающих войти было предостаточно: Сын Бернар едва протиснулся к ряженым.

Тем не менее протиснувшись, он просто сказал:

– По делу.

– Там Ближний, – предупредили ряженые.

– Что он делает у Редингота? – спросил Сын Бернар.

– Убивается, – пожали плечами ряженые и опять немножко постреляли.

Подойдя к палате 1 под номером 3, Сын Бернар увидел огромный плакат на массивной двери. Плакат предупреждал: «В палату не входить – сводку о здоровье Редингота читать здесь», – и ожиданий не обманывал: сводка о здоровье Редингота, менявшаяся каждый час, была крайне подробной – настолько, что Сын Бернар заснул к концу чтения. В сводке сообщалось о температуре вождя, состоянии кожных покровов, состоянии зрения, слуха, остроте обоняния и крепости осязания, частоте пульса и дыхания, высоте подъема систолического и глубине падения диастолического давления крови; здесь же были пришпилены кардиограммы, электро-, рео- и эхоэнцефалограммы, компьютерные томограммы всех имеющихся у Редингота внутренних органов и костей, протоколы ультразвуковой допплерографии брахиоцефальных и прочих артерий, боковые рентгеновские снимки органов брюшной полости и панорамные – ротовой полости, многочисленные результаты бактериологических проб и разнообразных анализов крови, мокроты, мочи и кала… Туда-сюда сновали врачи, за час успевавшие обновить сводку полностью. Работала радиокоманда, прямо отсюда на улицу передававшая устные сводки о состоянии Редингота на данную секунду. С улицы то и дело доносилось: «Поподробнее, пожалуйста!»

Когда Сын Бернар проснулся, сводка на двери была уже другой, но он, не читая, толкнул массивную дверь, ушибив насмерть как раз выходящую из палаты старушку с уткой – старушка без разговоров отдала Богу чистую свою душу, а утка улетела по коридору в другое отделение.

– Привет, – делово начал Сын Бернар, но тональности не выдержал и сорвался на фальцет, – дорогой мой Редингот!

Между тем в палате вершилась история. Редингот лежал на операционном столе со вспоротым брюхом, и множество врачей разных профилей (профили были, например, такие: прежде всего орлиный, потом волчий, крысиный, свинячий, поросячий, собачий и другие) который день не могли найти не то что двух, а просто-таки ни одной пули в бездонной глубине рединготовского тела. Сын Бернар застал самый ответственный момент поисков: руки всех врачей (а у некоторых из них было по многу рук!) были запущены в брюхо потерпевшего. Редингот однако потерпел недолго – прямо на глазах Сын Бернара он вдруг вскочил и, надавав всем врачам по мордасам, сам извлек из себя обе пули, быстрыми точными движениями зашил на себе живот, а также заодно и вспоротые вместе с животом майку, трусы, рубашку и пиджак (брюк, как мы помним, у него не было).

– Нельзя шить на себе! – на разные голоса кричали врачи, попутно приводя в порядок мордасы, и аргументировали свои выкрики так: – Память пришьешь!

Что, к сожалению, и случилось… Редингот закончил шитье и уселся на краешек операционного стола с придурковатой улыбкой: он не помнил ни-че-го. Без интереса смотрел Редингот на рыдавшего рядом Сын Бернара, не узнавая его, на все еще беспрерывно убивавшегося из пистолета (который беспрерывно давал осечки) Ближнего, даже не пытаясь понять, кто это… короче, кошмар! И когда Сын Бернар, упав Рединготу на богатырскую грудь, вскричал: «Да помнишь ли ты хоть что-нибудь?», – тот, небрежно стряхнув упавшего, сказал: «Не помню и помнить не хочу!»

Пораженные масштабом трагедии, врачи выбежали из палаты как пораженные чумой, сорвали с двери сводку о здоровье Редингота и написали кровью просто на деревянной поверхности: «Очень плохо». Эта информация тут же была передана по радио на улицу, откуда через короткое время послышались неумолчные рыдания.

В палате же происходило следующее. Сын Бернар подошел к убивавшемуся, но еще не убившемуся Ближнему и сказал:

– Кончайте убиваться, Ближний!

Ближний сразу же положил пистолет на тумбочку и спросил:

– Чего ж делать-то тогда? Больше-то делать нечего…

– Мы будем бороться за Редингота! – воскликнул Сын Бернар.

– Ну, давай… – неохотно согласился Ближний и повалил Сын Бернара на пол.

Они долго катались по палате, с остервенением рыча и норовя придавить друг друга к полу или потолку. В конце концов Сын Бернару удалось одолеть Ближнего, и он прижал-таки Ближнего к полу, причем прижал больничной кроватью. После победы Сын Бернара память к Рединготу вернулась, но только частично. Улыбка его стала менее придурковатой.

– Хорошо, что ты победил меня, – сказал Ближний Сын Бернару, и, вынув из потайного кармана красивый цветок, подарил его противнику. Сын Бернар подошел с цветком к Рединготу и, протягивая ему цветок, бестактно сказал:

– Это Вам на память.

– Спасибо! – кисло усмехнулся Редингот и спросил: – Что это?

– Цветок, – пояснил Сын Бернар. – Называется «ромашка». Рос в потайном кармане Ближнего. «Расти» значит развиваться. «Карман» значит небольшой кусок ткани, пришитый к одежде таким образом, что один край ткани не пристрочен. «Потайной карман» – то же самое, что «карман», только с внутренней стороны одежды. «Ближний» значит тот, кто вблизи. Вспомнили?

– Нет, – ответил Редингот. – Почему один край ткани не пристрочен?

– Чтобы в карман можно было бы что-нибудь положить, – вздохнул Сын Бернар.

– Как глупо! – сказал Редингот. Потом еще сказал: – А ромашка – это маленький роман.

– Смотри-ка, – вздохнул Ближний из-под кровати, – до чего причудлива память человека!

– Значит, не всему придется учить его заново. К тому же, будем надеяться, что он окажется способным и старательным учеником.

– Даже самого способного и старательного не научишь, если не знаешь, чему конкретно учить, – философски заметил Ближний. – Никогда нельзя будет гарантировать, что в самый ответственный момент вся система не откажет по причине отсутствия элементарного сведения типа «дверная ручка есть скобяное изделие».

– Какое изделие? – переспросил Сын Бернар с интересом.

– Скобяное, – повторил Ближний без интереса.

Сын Бернар рассмеялся: слово «скобяное» он, видимо, воспринимал остро по-своему. Впрочем, это слово только так и можно воспринимать.

– Редингот, – сказал Сын Бернар, – Вам известно, что значит «скобяное»?