Давайте напишем что-нибудь

– Откуда! – махнул рукой Редингот.

– Как же нам теперь с ним быть-то? – в околоземное пространство озабоченно спросил Сын Бернар.

– Можно подумать, Вы знаете, что такое «скобяной»! – огрызнулся Редингот. – И ничего ведь… обходитесь! Вот и я обойдусь – тем более что все действительно необходимые вещи я уже вспомнил.

– Тогда ладно, – неожиданно быстро согласился Сын Бернар. – А какие вещи, например, Вы вспомнили?

– Например, я вспомнил, что однажды в жизни Вы укусили меня…

– Это Вы зря вспомнили, – огорчился Сын Бернар. – Вспомнили бы лучше, как я люблю Вас!

Редингот напрягся, но напрасно.

– Этогоявспомнить не могу, – признался он. – Как Вы меня любите?

Сын Бернар засмущался и уполз в угол.

– В чем дело? – спросил Редингот.

– Я стесняюсь сказать, как я Вас люблю…

– Все равно говорите! – велел Редингот и услышал из угла совсем тихое:

– Очень сильно…

Тут Редингот почесал в затылке и сказал:

– К сожалению… не помню. – Потом нашел под кроватью Ближнего и спросил: – Вы тоже любите меня?

– Больше жизни! – сказал Ближний.

– Докажите! – безрассудно попросил Редингот.

– Прощай, жизнь! – обратился к жизни Ближний и расстался с ней, предварительно схватив с тумбочки пистолет и на редкость удачно выстрелив себе в висок.

– Что это с Ближним? – спросил Редингот, удивленно глядя на пестрым ковром распростертое у его ног тело.

– Ближний застрелился, – пояснил Сын Бернар. – И теперь он мертвый.

– Черт! – выругался Редингот. – Нехорошо получилось…

– Не горюйте, – сказал Сын Бернар. – Они тут все в этом городе такие.

– Какие?

– Мертвые. – Голос Сын Бернара был беспечным. – Это же Город Мертвых!

Редингот задумался, вспоминая. По-видимому, он вспомнил многое, потому что морщины на его лице разгладились все до одной. Потом он с опаской спросил:

– А я тоже люблю кого-нибудь больше жизни? Или просто очень сильно?

Сын Бернар завел глаза к потолку, вдоль которого спокойно пролетала душа Ближнего.

– Затрудняюсь сказать, – произнес он наконец. – Я ведь про Вас почти ничего не знаю.

– Не знаете, а так сильно меня любите! – поставил ему на вид Редингот.

– Для того чтобы сильно любить кого-нибудь, совсем необязательно про него что-то знать. Лучше даже наоборот, – тяжело вздохнул Сын Бернар. – Но, может быть, Вы любите Марту.

– Марта мне как дочь, – сказал Редингот. – Естественно, я люблю Марту. Но она существо несчастное, ибо тоже больше жизни… – тут Редингот покосился на мертвого Ближнего, – …или, во всяком случае, очень сильно – любит.

– Кого? – спросил Сын Бернар.

– Не знаю. И она не знает. Знает только, что он сидел на брегах Невы.

– Сидел? – обомлел Сын Бернар. – За что?

– Она не сказала. Просто сказала: «Кто-то сидел на брегах Невы» – причем на левом и правом одновременно.

– Два раза сидел? – совсем уже просто потерял лицо Сын Бернар.

– Получается, что так…

И они оба надолго замолчали. Наконец Редингот сказал:

– Я вспомнил. Я люблю ласточку. Стыдно, что я это чуть не забыл.

– Стыдно, – отозвался Сын Бернар. – Я вот никогда не забывал, что я люблю Вас.

– Я люблю ласточку больше жизни, – раздумчиво произнес Редингот, никак не поощрив Сын Бернара – Значит ли это, что я должен застрелиться?

– Не значит, – сразу сказал Сын Бернар. – Так делают только в этом городе, а Вы не из этого города. Из какого Вы, кстати, города?

– А вот этого я не помню! – с каким-то даже злорадством ответил Редингот.

– Между прочим, я к Вам по делу, – неожиданно сообщил Сын Бернар.

Редингот покачал умной головой:

– Где Вы раньше-то были?

– Здесь и был… – растерялся Сын Бернар. – Вы что же… не видели меня?

– Я видел тебя, – сказал вдруг недавно застрелившийся Ближний, откидывая кровать и подходя к Сын Бернару.

– Да Вы, никак, опять живете? Вы ведь любили меня больше жизни! – упрекнул Ближнего Редингот.

– Так это больше то-о-ой жизни! Которая миновала. – Ближний сел к тумбочке и съел стоявший на ней рыбный суп.

– Можно я перейду непосредственно к делу? – напомнил о себе Сын Бернар: он терпеть не мог ничего противоестественного. И, не дожидаясь разрешения, перешел куда просился, рассказав Рединготу все о положении дел на местах. Редингот реагировал быстро.

– Где мое пальто? – спросил он.

– Боюсь, уже в музее, – всхлипнул Сын Бернар, больше Редингота потрясенный собственным рассказом о положении дел на местах.

– Стало быть, с музея и начнем!

И Сын Бернар с Ближним под предводительством Редингота отправились в городской музей. У выхода из госпиталя их встретила толпа мертвых, как здесь было принято, людей. Увидев, что Редингот зашит на диво профессионально, толпа возликовала… и сказала «sehr gut», чтобы ритмически красиво закончить это предложение. Растолкав толпу чужими руками, все три персонажа отправились знакомой дорогой: здесь каждый камень знал Редингота и вежливо приветствовал его коротким «здравствуй». Редингот рассеянно кивал, стараясь не забыть о конечной цели движения.

У входа в музей стояла окаменевшая от горя белая голубица из хлеба: она была колоссальных размеров. Редингот вздрогнул, что-то вспомнив, но, отогнав от себя воспоминание энергичным «кыш!», бросился в музей. Сотрудники музея давно умерли и реагировали на посетителей очень слабо, так что Рединготу без труда удалось со страшным шумом раскурочить витрину, выхватить оттуда пальто и надеть его на себя.

– Прямо на Вас сшито! – удивились вялые сотрудники музея, в то время как Редингот, не обращая на них внимания, огляделся и сказал:

– Здесь светло и просторно. Здесь будет штаб.

– Ура! – закричали сотрудники музея: они давно уже ненавидели свою работу и мечтали, чтобы музей кто-нибудь обворовал. – Вы еще в угол той же самой витрины загляните, ребята! – посоветовали они напоследок, прыская в кулаки, и разбежались по домам.

В углу раскуроченной витрины Редингот обнаружил связанную по рукам и ногам женщину, еще недавно стрелявшую в него. Женщина спала в неудобной позе неправильно лежащего зародыша. На шее у нее висела табличка «Женщина-враг. Она стреляла в Редингота». Сон женщины-врага был чуток, как сон боязливой лесной лани. От пристального взгляда Редингота она проснулась и, выплюнув уже несвежий кляп, зевнула.

– Они глумились над Вами? – с болью спросил Редингот женщину-врага.

– Мне связали руки-ноги и пустили по дороге! – с дерзкой усмешкой ответила та, воспользовавшись сокровищами народной поэзии.

Смелый ответ женщины-врага понравился Рединготу.

– Сказано вовремя и к месту, – усмехнулся он. Потом добавил с нарочитой серьезностью: – К одному месту! – тем самым доказав, что и у него с языковым чутьем все в порядке. Крепко задумался и снова спросил:

– Чье задание Вы выполняли?

– Вот прекрасно и точно сформулированный вопрос! – Женщина-враг строго оглядела присутствующих, словно они на протяжении всей ее жизни задавали ей одни только плохо и приблизительно сформулированные вопросы. – А то на улице меня прямо измучили дурацкими своими формулировками: зачем, дескать, Вы стреляли да зачем!.. Откуда ж мне это знать-то? Да еще дурочкой называли, козлы!

– Хорошо понимаю Ваш гнев и, может быть, даже разделяю его, – спокойно, как полковник в отставке, сказал Редингот. – И все же: чье задание Вы выполняли?

– Если разгадаете три моих загадки, скажу! – поставила условие женщина-враг, словно женщина-сфинкс.

Сын Бернар и Ближний посмотрели на тут же воплотившего в себе мудрость веков Редингота и понимающе переглянулись: нашла, дескать, кому загадки загадывать!.. Между тем женщина-враг продолжала в свойственной ей манере

– Кто родился в Проснице, а сам во Фрайбург просится?

(Сын Бернар и Ближний расхохотались в открытую: ответ знали даже они.)

– Трудную загадку задали Вы мне, – поддерживая предлагаемую стилистику, отвечал Редингот и по щиколотку в землю ушел, продавив для этого музейный паркет ручной работы. – Только все равно я ее разгадаю. Кто родился в Проснице, а сам во Фрайбург просится? Да это же Эдмунд Гуссерль, великий немецкий философ, основатель феноменологии!

На минутку закручинилась женщина-враг, но делать нечего – задает она Рединготу вторую загадку:

– Что такое: и чудовище морское, и судилище людское?

В обращенных друг к другу взглядах Сын Бернара и Ближнего мелькнула легкая растерянность: они знали ответ, но немного сомневались в его правильности – и потому с некоторой тревогой взглянули на Редингота. Редингот стоял спокойно – на устах его играла в лапту улыбка, хотя ушел он в землю уже по колено.

– Эта загадка потруднее первой будет, – сказал он. – Только и она мне по зубам, пожалуй! И чудовище морское, и судилище людское… Я вот как отвечу: это главный философский трактат Томаса Гоббса под названием «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского», который вышел в свет в Лондоне в 1651 году!

– Так и есть, – еще сильнее закручинилась женщина-враг. – Слушайте же третью мою загадку: «Восемь книжек под одной крышей – три из этих книжек под другой крышей!»

Совсем уже испуганно взглянули друг на друга Сын Бернар и Ближний: разгадка-то была им известна, да только понаслышке – еще с тех пор, когда они мальчишками гоняли мяч по футбольному полю. Но закралось в их сердце сомнение – вдруг не одолеть Рединготу загадки? А тот уж и не улыбался больше – по пояс в землю ушел!

– В седую древность погружает меня Ваша трудная загадка, – так начал он и тяжело вздохнул. – Восемь книжек под одной крышей – три из этих книжек под другой крышей, говорите? Это не Никомахова ли этика Аристотеля – классический памятник античного эвдемонизма?! Три из ее восьми книг, а именно 5я, 6я и 7я, входят еще и в состав «Эвдемовой этики», Аристотеля же, в качестве книг 4й, 5й и 6й.

– Правда Ваша, – согласилась женщина-враг и совсем сильно закручинилась. – Что ж, делать нечего: уговор дороже денег! Придется и мне ответ держать…

– Только теперь, пожалуйста, без… народного колорита, а то меня чуть-чуть подташнивать начинает, – нетерпеливо, но вежливо вклинился Редингот.

– Хорошо, что Вы это сказали, мне и самой давно уже тошно! – честно призналась женщина-враг (и слава Богу, что призналась, ибо автора тоже практически мутить начинало от обилия устойчивых, как чугунные статуэтки, речевых оборотов!). – Короче, так, значит: я выполняла задание Чама Ча Мапиндузи…

– С какой стати? – сразу же не выдержал ни секунды более Редингот. – Почему вдруг Танзания-то оказалась замешана в наши дела? Она ведь даже не граничит ни с чем!

– Что значит «ни с чем»? – обиделась женщина-враг, патриотические чувства которой были со всей очевидностью грубо задеты. – Танзания до фига с кем граничит! На юге с Мозамбиком, например, с Малави и Замбией, на западе – с Заиром, Бурунди и Руандой, на севере – с Угандой и Кенией, а восточная граница проходит по берегу Индийского океана! Так что мы не хуже других – с восемью странами граничим! Например, какая-нибудь хваленая Дания граничит только с одной Германией – и то считается страной!

– Во-первых, Дания тут ни при чем, – защитил беззащитную маленькую страну от нападок женщины-врага Редингот. – Во-вторых, я вовсе не имел намерения задеть Вашу национальную гордость…

– А задели, задели! – раскапризничалась женщина-враг.

– Хорош капризничать! – вмешался Сын Бернар, которому не нравилась женщина-враг.

– Да ладно, чего ты… – оборвал его Ближний, которому женщина-враг нравилась все больше и больше.

– В-третьих, – продолжал считать Редингот, – какие-то у Вас подозрительно допотопные сведения об африканских странах… Там уже половина названий сто лет как изменилась! Не из «бывших» ли Вы, женщина-враг?

– На этот вопрос я отвечать не обязана! Обмолвлюсь только, что над проектом Вашего уничтожения Чама Ча Мапиндузи работала с момента своего основания, а именно с 1977 года, когда Африканский национальный союз Танганьики слился с партией Афро-Ширази. Тогда я и получила мое задание, – отчеканила женщина-враг. – Спрашивайте дальше!

– В-четвертых, – на этом месте Редингот решил закруглиться, – Танзания не то чтобы «ни с чем» не граничит, тут я просто неосторожно выразился, – на самом деле имелось в виду, что она не граничит ни с одной из стран, по территориям которых пролагается Абсолютно Правильная Окружность из спичек, – так спрашивается: чего она тогда лезет, Танзания эта, со своей партией, имеющей неудобопроизносимое название, не в свое дело?

– Вот только насчет названия не надо! – прямо-таки заорала женщина-враг. – Чама Ча Мапиндузи звучит, как музыка небесных сфер!..

Сын Бернар невежливо фыркнул, потом фыркнул вежливо, а Ближний опять сказал: «Да ладно, чего ты…»: его действительно влекла к женщине-врагу непреодолимая сила. Женщина-же-враг продолжала орать: – И потом, никакая она не правильная, Ваша Окружность! Она вся кривая, она даже не эллипс, она вообще не пойми что!

Сын Бернар зарычал и весь изготовился к прыжку, но двоевластным жестом ухоженных до изнеможения рук остановил его Редингот:

– Спокойно, Сын Бернар, спокойно… Мы лучше попросим женщину-врага высказаться подробнее.

– Да ради богов, – не заставила себя просить политеистичная женщина-враг и отнеслась напрямую к Рединготу: – Вы вообще-то когда-нибудь карту мира в руках держали? (Этот оскорбительный вопрос Редингот оставил без внимания). А если держали… (она и сама поняла, что несколько перегнула палку!), то могли бы – просто ради интереса – попробовать начертить на этой карте свою «Абсолютно Правильную Окружность»! (Кавычки, которыми она со всех сторон обставила это словосочетание, кололи и чуть не выкололи автору настоящего художественного произведения глаза. – Коммент. автора. ) Начертили бы – сами бы увидели, что получается!.. – Тут она связанными руками вынула из заднего кармана брюк стакан воды и попила.

– Между прочим, – проявил трезвую осведомленность Редингот, – незадолго перед началом настоящего художественного произведения, насколько мне известно, Окружность была прочерчена циркулем именно по карте.

– Съела? – обратился к женщине-врагу Сын Бернар.

– Да ладно, чего ты… – с болью воскликнул Ближний.

– Вопрос в том, по какой карте она была прочерчена! – водворяя стакан с оставшейся водой на прежнее место, промоченным до нитки горлом еще громче заорала женщина-враг. – Это же была карта полушария! В поперечной азимутальной равновеликой проекции! Ха-ха!.. А эллипсы искажений геометрических свойств географической поверхности? Ха-ха!..