Помоги проекту - поделись книгой:
– Вы не напомните мне основные признаки спичек?
– Способность гореть! – злобно пошутил тот, вконец смутив своей шуткой Деткин-Вклеткина, давно запретившего себе смотреть на спички потребительски. Потом Случайный Охотник смилостивился и добавил: – А также наличие серы и древесины.
– Позвольте мне вмешаться! – попросил стоявший вдалеке от событий Карл Иванович, внутренний эмигрант.
Ему никто не позволил, но он все равно вмешался:
– Признаком спичек является также их способность выжигать глаза.
Случайный Охотник завершил несколько отточенных до совершенства деми-плие, твердым шагом подошел к Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, и сказал:
– Что за гадость, право!
Он так и закончил высказывание – красивым «право».
Карл Иванович, внутренний эмигрант, быстро покраснел и неуклюже объяснился:
– Дело в том, что я прибыл из Африки, – там спичками глаза… выжигали.
– Тебе? – Случайный Охотник с неприязнью вгляделся в полноценные глаза собеседника. Потом странно сказал: – Выжигали, а не выжгли… Давай я выжгу?
– Да не мне, не мне выжигали, – заторопился Карл Иванович, внутренний эмигрант, и отрапортовал: – Туземцам.
Случайный Охотник еще раз вгляделся – теперь уже во всего Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и, узрев-таки внутри него эмигранта, содрогнулся от отвращения.
– Ты мне, несомненно, противен! – сказал он откровенно, как перед лицом закона. И так же откровенно добавил: – Больше всего на свете я хотел бы отныне никогда в жизни не видеть тебя. – Потом Случайный Охотник задумался и сказал со слабой надеждой: – А ты точно только
– Исключительно внутренний, – определенно ответствовал Карл Иванович, действительно таковым будучи.
– Жаль, – подытожил Случайный Охотник. – Тогда придется мне, видимо, застрелить тебя из ружья, валяющегося где-то неподалеку. Или придушить, как последнюю собаку, придушенную мною в детстве, если мне придется с сожалением обнаружить, что в ружье кончились патроны.
– Ни стрелять, ни душить никого нельзя, – запретил Деткин-Вклеткин, в лупу разглядывая трещины на льду. Лупа была у него с собой всегда, автор просто ничего об этом не говорил.
– Из человеколюбия? – впал в банальность Случайный Охотник.
– Из экономии человеческих ресурсов, – оригинально возразил Деткин-Вклеткин. – Согласен, этот Карл Иванович, внутренний эмигрант, противен до умопомрачения, но хороших в этих краях сроду не водилось: кто ж из хороших поедет сюда?
На этот вопрос, фактически обращенный к небу, ответило почему-то не небо, а вовсе Случайный Охотник, причем ответил не разумно, как сделало бы на его месте небо, а совсем глупо и невпопад:
– В твоих словах, – произнес он, выполняя тандю-батман и мурлыкая «Корсара», – мне удалось услышать намек на меня лично, а именно – на мою недоброкачественность.
– Как это Вам удалось? – искренне поразился Деткин-Вклеткин.
– С первой попытки, – переходя к водным процедурам, спокойно сказал Случайный Охотник. – Будучи существом, живущим именно в этих краях, я быстро заметил, что должен распространить заключение «хороших в этих краях сроду не водилось» на себя лично.
– Ай, молодец! – восхитился Деткин-Вклеткин. – Я вообще-то не имел намерения касаться Вас лично, но, если так уж само собой автоматически получилось, сердечно рад.
Водные процедуры Случайного Охотника имели самые неожиданные последствия: от горячей воды снежок начал таять и сквозь него, как нежные весенние ростки, проглянули вмерзшие в лед спички.
Деткин-Вклеткин от слишком внезапной радости сразу же потерял сознание, сохранив при этом, к счастью, бытие, которое незамедлительно и определило, что сознание потеряно, поскольку бытие определяет сознание. Чтобы привести Деткин-Вклеткина в сознание, воспользовались старинным средством, известным в народе как мочегонное.
Изгнанная с привычного места моча, к сожалению, не смогла никуда пристроиться… но анализировать ее поведение автору дальше отчасти неприятно, отчасти неловко, потому он и сообщит лишь результаты анализа, а они таковы: сознание, слава Всевышнему, к Деткин-Вклеткину вернулось, причем вернулось даже больше сознания, чем было потеряно, хотя раньше казалось, что сознания у Деткин-Вклеткина и так предостаточно. С бóльшим количеством сознания Деткин-Вклеткин принялся понимать так много, что даже самое бойкое перо не опишет. Он в слезах по пояс взирал на тоненькую полоску из спичек, в своем уме уподобляя ее полоске солнечного света под затворенной дверью, и, в конце концов, охваченный поэтическим вдохновением, сказал:
– За этой дверью – другой мир, большой и светлый, который не знает горестей и печали!
Случайный Охотник, приостановив серию безукоризненных заносок, начал плакать, как Menschenskind[10], – настолько глубоко тронули его простые слова Деткин-Вклеткина. Да и Карл Иванович, внутренний эмигрант, всплакнул часок-другой.
Время, незаметно пробежавшее за реагированием на приведенные выше к общему знаменателю слова, Деткин-Вклеткин умело использовал для того чтобы доползти по льду до того места, где кончалась окружность из спичек, вынуть из трусов аккуратно сберегаемую там и позаимствованную в Африке спичку, найти быстрыми глазами возок со спичечными коробками, наполовину занесенный снегом, и начать сзывать плачущих.
– За работу, полно плакать! – бодрым голосом сказал он, неожиданно для себя воспользовавшись украшением российской поэзии – хореем, и раскрыл первый коробок, личным примером демонстрируя готовность далеко пойти.
Хорей и задал ритм самозабвенному труду. Этот самозабвенный труд даже Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, превратил в поэта, и тот выступил с таким нехитрым творением:
– Самозабвенному труду не предпочту я ерунду! – причем на него посмотрели с удивлением, ибо, во-первых, это был ямб, а во-вторых, разве что круглый дурак в подобном случае оказал бы предпочтение ерунде.
Они трудились в поте лица и тела: Деткин-Вклеткин сосредоточенно и сурово, Случайный Охотник – пританцовывая и припевая: «Как будто два крыла природа мне дала – пришла моя пора!», Карл же Иванович, внутренний эмигрант, – тяжело отдуваясь от невесть откуда взявшихся над ним жирных летних мух и аккуратно прихлопывая пластиковой мухобойкой к бескрайней ледяной пустыне наиболее надоедливых из них.
Вот тут и возникла на горизонте голая баба.
В общем-то, не сказать чтобы автор не отдавал себе отчета в том, что словосочетание «голая баба» способно быть притягательным только для самого низкопробного читательского вкуса. Так и мнится, как один представитель низкопробного читательского вкуса восторженно говорит другому: «Слышь, земляк… (а представители низкопробного читательского вкуса именно так друг к другу и обращаются: земляк!) – я тут на днях ознакомился с одним художественным произведением литературы – слышь… (представители низкопробного читательского вкуса всегда употребляют это выразительное слово дважды, а то и трижды!) – там сплошь голые бабы в пространственно-временном континууме (представители низкопробного читательского вкуса обожают эту точную формулировку!)». Но ты, мой читатель, поймешь, вне всякого сомнения, что голая баба введена в структуру текста отнюдь не в угоду низкопробному читательскому вкусу… да и не голая баба это, в сущности, вовсе, а наша с тобой голая Баба, с которой мы давно уже и хорошо знакомы по 10й главе – правда, тогда она еще была одетая и с воза, но… как правильно говорили в Древнем Риме, «tempora mutantur, et nos mutamur in illis» (что в переводе на наш с тобой, о читатель, сочный язык означает «всякому овощу свое время»), короче (а короче уже настоятельно требуется, ибо предложение неумолимо затягивается, подобно смазанной тюленьим жиром петле вокруг мускулистой шеи), голая баба есть не голая баба, а голая Баба – и пусть прописная буква, сопровождающая эту Бабу, успокоит тебя, мой читатель!
Итак, повторяю почти в точности: «Тут-то и возникла на горизонте голая Баба с большой буквы». И, надо заметить, возникла отнюдь не одна, но в неприятной компании эскимоса Хухры-Мухры…
Компания только издали казалась неприятной, приблизясь же, оказалась просто приятней некуда – доселе занятые спичками персонажи аккуратно положили спички на лед и залюбовались подошедшими.
– Приятные люди, – честно начал Деткин-Вклеткин, а закончил еще честнее: – Хотя раньше казались омерзительными.
Случайный Охотник и Карл Иванович, внутренний эмигрант, согласились с ним сначала целиком, а потом – чтобы не было сомнений – еще и полностью.
– Знаете, что сделало нас такими? – в один голос спросили Хухры-Мухры и голая Баба с большой буквы.
– Да нет, откуда же… – продолжал быть честным Деткин-Вклеткин.
– Мы так и подозревали! – возликовали Хухры-Мухры и голая Баба с большой буквы. – Такими сделало нас искусство.
– Какое конкретно искусство? – придрался высокообразованный Деткин-Вклеткин.
– Конкретно искусство ваяния, – стремглав ответили Хухры-Мухры и голая Баба с большой буквы: было видно, что ответ на данный вопрос подготовлен ими заранее. Это растрогало Деткин-Вклеткина, но он и виду не подал.
Не чуткий ни к чему прекрасному, кроме своих же гадких самодельных виршей (которые автор чуть выше неосторожно квалифицировал как произведения «поэта»), Карл Иванович, внутренний эмигрант, сказал в ледяное пространство:
– Почему у меня такая голая жена?
– Вы кого имеете в виду, – с ужасом спросила голая Баба с большой буквы, глазами поискав вокруг себя других особ женского пола и не найдя больше ни одной.
– Вас, – просто, но с испугу тоже на «вы», ответил Карл Иванович, внутренний эмигрант.
– Разве мы знакомы? – Голая Баба с большой буквы принялась во все свои чудом уцелевшие глаза рассматривать старикана, на губах которого ослепительно блестел жир съеденной им в одиночестве оленихи. Так и не узнав, в конце концов, Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, голая Баба с большой буквы обратилась к Хухры-Мухры: – Мастер, неужели Вы изваяли и этого… и это произведение?
Хухры-Мухры сделал еще один шаг вперед – и стоявшие перед ним зажмурились: настолько красив был теперь Хухры-Мухры.
– Искусство преобразило меня, – хорошо поставленным на почетное место голосом начал Хухры-Мухры. – Но по отдельным едва заметным чертам присутствующие смогут, наверное, опознать во мне знакомого им эскимоса Хухры-Мухры.
– Вы больше не эскимос разве? – воодушевился Карл Иванович, уловив в высказывании Хухры-Мухры едва заметные эмигрантские нотки.
– Я бы попросил Вас – насколько могу любезно, – обратился к нему преображенный Хухры-Мухры таким образом, каким вообще в жизни никогда не обращался ни к кому: во-первых, на «вы», во-вторых, с изысканностью аристократа плоти и крови, – не торопиться задавать следующий вопрос, пока Вы не получили ответа на предыдущий.
– Да я уж и не чаял получить ответ на предыдущий, – пробурчал Карл Иванович, покосившись на примолкшую в стороне голую Бабу с большой буквы. Та сразу вздрогнула от нехорошего воспоминания.
– А вот и напрасно! – дружелюбно рассмеялся преображенный Хухры-Мухры. – Оскорбив голую Бабу с большой буквы (назвав ее своею женой, я имею в виду), Вы, тем не менее, не утратили права на то, чтобы получать ответы на все интересующие Вас вопросы. – Вас же, насколько я понимаю, интересует вопрос, почему эта особа обнажена. С удовольствием отвечаю на поставленный Вами вопрос…
– Вы стали просто вежливей меня, – против воли перебил его Деткин-Вклеткин, – а я, между прочим, еще недавно был самым вежливым персонажем в этом художественном произведении!
– Да полно, полно!.. – обезоруживающе улыбнулся Хухры-Мухры, в улыбке обнаружив ослепительно белые зубы, весело перемежающиеся со свежевставленными золотыми. – Если позволите, я продолжу отвечать на вопрос Карла Ивановича, внутреннего эмигранта. Так вот… данная особа обнажена потому, что она прекрасна, а все прекрасное должно быть голым, как данная Баба с большой буквы. Это было «во-первых» – если вдруг Вы начнете считать. Во-вторых, данная голая Баба с большой буквы вырубалась уже не тем новичком-неумехой, который вырубил во-о-он того стоящего в стороне окровавленного урода, но ваятелем со стажем…
Случайный Охотник, на которого Хухры-Мухры небрежно указал кивком монументальной своей головы, тут же прекратил осуществлявшуюся им подготовку к переходу в аттитюд и принялся так смотреть на Хухры-Мухры, что любой бы на месте Хухры-Мухры в гробу перевернулся. Однако тот не только не лег в гроб и не только не перевернулся там, но и вовсе не взглянул на Случайного Охотника больше ни разу. От этого у Случайного Охотника все поплыло перед глазами кролем, и с отчаянья он, изящно чередуя гекзаметр с пентаметром, даже сочинил песнь, полную неподдельного страдания, две первые строки которой звучали так:
Напевая эту песнь, Случайный Охотник стал так, чтобы Хухры-Мухры вообще не попадал в поле его зрения, и внимательно слушал злодея дальше. Кровь же он сразу старательно смыл, растопив часть снега в большом чане, который на протяжении всей главы был аккуратно закреплен у него за спиной и попросту не бросался в глаза.
– В чем на сей раз особенно проявилось мое мастерство, – продолжал Хухры-Мухры, игнорируя присутствие первого своего – неудачного, с его точки зрения, – творения (между тем, как остальные, глубоко проникшись искренним страданием отвергнутого сына, горько плакали над его печальной судьбой, на которую Хухры-Мухры время от времени чихал), так это в том, что мне впервые удалось добиться от ледоруба – неподатливого и, в сущности, грубого инструмента – поразительной точности. Ледоруб высек голую Бабу с большой буквы не только изо льда, но и из неприглядной одежды, покрывавшей бренное ее тело. Причем ни разу не коснувшись самого тела – и навеки сохранив его тепло и свежесть.
– Голой Бабе с большой буквы давно уже седьмой десяток пошел, – неизвестно зачем сказал Карл Иванович, внутренний эмигрант, неприятно удивив как голую Бабу с большой буквы, так, в общем-то, и всех остальных.
– Вы это к чему? – хором спросили остальные. В хоре грудным меццо солировала голая Баба с большой буквы.
– К тому, что как тепло, так и свежесть тела голой Бабы с большой буквы весьма сомнительны, – на сей раз совсем прямо высказался еще и плохо воспитанный, оказывается, Карл Иванович, внутренний эмигрант.
– О таких вещах вообще не говорят вслух, – интеллигентно поморщился Деткин-Вклеткин. – Вношу предложение считать, что этого скотского замечания – я имею в виду только что прозвучавшее замечание об отсутствии тепла и свежести в теле голой Бабы с большой буквы – никто из присутствующих, особенно голая Баба с большой буквы, не слышал. Кто за это предложение, прошу голосовать.
Руки подняли все – включая Карла Ивановича, внутреннего эмигранта.
– Вам руку поднимать не надо было, – холодно (градусов эдак под минус 2527) заметил Деткин-Вклеткин. – Ведь именно Вы сказали об отсутствии тепла и свежести в теле голой Бабы с большой буквы. Мы же голосовали как раз за то, чтобы считать, будто мы ничего про отсутствие тепла и свежести в теле голой Бабы с большой буквы не слышали!
– Про что мы не слышали, простите? – переспросил тупой Карл Иванович, внутренний эмигрант, который, похоже, голосовал еще и автоматически, думая вообще о чем-то другом.
– Повторяю, – терпеливо отвечал Деткин-Вклеткин. – На повестке дня стоит вопрос: сохранились ли в теле голой Бабы с большой буквы, которой, как Вы бестактно заметили, уже далеко за шестьдесят, тепло и свежесть. Вы позволили себе хамски утверждать, что тело голой Бабы с большой буквы не тепло и не свежо более. От такой характеристики нас всех тут взяла оторопь…
– Меня тоже взяла оторопь? – решил поставить все точки над «i» Карл Иванович, внутренний эмигрант.
– Да что ж ты за дурак-то за такой! – не выдержал Случайный Охотник и с досады оторвал Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, усы, которые – вот тоже нелепость! – оказались наклеенными. – Пойми же наконец: о тебе вообще речи нет! Ты уже сделал свое дело, то есть сказал, что телу голой Бабы с большой буквы не присущи тепло и свежесть по причине ее преклонного возраста! Мы же – остальные – голосуем за то, чтобы считать, будто мы – остальные – не слышали ничего про холодное и несвежее тело старой этой голой Бабы с большой буквы, неужели так трудно понять?
– А по-моему, – сказал Карл Иванович, внутренний эмигрант, – шестьдесят лет – еще не старость.
– Как же не старость! – возмущался Случайный Охотник. – Конечно, старость! Но говорить об этом в присутствии голой Бабы с большой буквы – свинство! А еще большее свинство – подчеркивать, будто, пребывая в этой глубокой старости, голая Баба с большой буквы имеет холодное и дряблое тело! Мы решили проголосовать, что мы от тебя про эту развалину вообще ничего не слышали, понял?
– Конечно, не слышали! – рассвирепел Карл Иванович, внутренний эмигрант. – Оно так и получается, что не слышали! Я всего-то и сказал, что тепло и свежесть ее тела под сомнением! А вы тут уже начинаете: развалина, тело холодное, дряблое… Что до меня, то, по-моему, тело это все равно прекрасно!
– Ты опять не понял! – рассмеялся Случайный Охотник. – Сам посуди, как может быть прекрасным такое тело? Голая Баба с большой буквы просто уже, считай, покойница, а тела покойников – я имею в виду не погребенные, не преданные, то есть, земле – не только холодные и дряблые, но еще и воняют страшно! А голосуем мы за то, что мы этого не слышали. Ты же голосовать не должен, понятно?
Карл Иванович, внутренний эмигрант, весь подобрался и побежал на Случайного Охотника, как зверь на ловца, – очень даже при этом набычившись. Случайный Охотник отскочил в сторону – и Карл Иванович, внутренний эмигрант, растянулся весь по поверхности Северного Ледовитого океана.
В это время остальные быстро проголосовали, за что хотели, и Хухры-Мухры начал отвечать на второй вопрос Карла Ивановича, внутреннего эмигранта.
– Начинаю отвечать на второй вопрос, – так и сказал Хухры-Мухры. – Сначала позволю себе напомнить содержание вопроса. Вопрос был сформулирован так: разве Вы не эскимос больше? Нет! – скажу я с полной определенностью. Не эскимос я больше. Я теперь дитя мира.
– Почему дитя? – неаккуратно спросил Деткин-Вклеткин. – По-моему, как дитя Вы крупноваты.
– Я не Ваше дитя, – нашелся Хухры-Мухры. – Не Вам и судить.
– Я тоже дитя мира, – сказал вдруг Карл Иванович, внутренний эмигрант.
Деткин-Вклеткин на сей раз смолчал. А Хухры-Мухры, наоборот, не смолчал. Он изучил пристальным взглядом художника внешний вид и внутренний мир Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и сделал медицинское заключение:
– Допускаю, что Вы тоже дитя, как и я. Только я дитя талантливое, а Вы бездарное. – Потом он хорошенько подумал и добавил: – Наверное, я буду Вас дразнить. Боюсь, что даже бить буду. Но потом. Сейчас у меня другая задача.
Не назвав задачи, Хухры-Мухры тут же приступил к немедленному ее исполнению. Он взял ледоруб наперевес, как винтовку, и трусцой направился к стоящему в отдалении Случайному Охотнику, с полных губ которого срывались и улетали на юг проклятия. Подбежав к нему, Хухры-Мухры замахнулся ледорубом и – …
…Описывать убиение Случайного Охотника автор собирается долго и чрезвычайно подробно. Он предполагает нарисовать картину, равной которой по силе и убедительности не знает мировая художественная литература. Для этого мгновенный процесс вонзания острого, как чилийский соус, ледоруба в горячую человеческую плоть будет разложен на практически бесконечное количество составляющих, каждую из которых автору удастся назвать точным именем и показать во всей ее грубой неприглядности. Вместе с ледорубом автор коснется тела жертвы и вместе с ледорубом станет проникать в живую ткань – миллиметр за миллиметром продвигаясь вперед, ко все более внутренним органам, и фиксируя по мере продвижения реакцию каждой клетки агонизирующего организма. Страницы художественного произведения зальет кровь… много крови, каждая капля которой будет объектом отдельного внимания и каждой капле которой будет посвящено целое предложение – нет, целая глава, отслеживающая историю капли… «О, – взмолится читатель, переходя к очередной главе, – нет, нет, нет! Пропусти, пропусти описание хотя бы одной, только одной этой капли!» – но тщетны будут его мольбы. Ни одной капли пропущено не будет! Ни одного разорванного ледорубом сосуда не минует педантичный автор – более того, некоторые (жизненно важные) сосуды он рассмотрит даже по два, а то и по три раза – сиречь в двух или трех главах: в разных ракурсах, с точки зрения разных людей, в разное время суток. Дойдя же до внутренностей, автор и вовсе перестанет сдерживать себя. Подобного знания анатомии человека читатель не найдет ни в одном учебнике, предназначенном для студентов и аспирантов высших медицинских учебных заведений, а также для всех, кто интересуется проблемами современной хирургии. Вместе с ледорубом читатель посетит живописную область брюшной полости, остановится в брюшине, совершит волнующую прогулку по диафрагме, полюбуется красотами селезенки и ее восхитительными окрестностями, насладится близостью поджелудочной железы, ознакомится с самобытным районом тонкой кишки, повеселится среди надпочечников и, обогнув жемчужину брюшной полости – левую почку, окажется возле впечатляющего мочеточника, откуда открывается незабываемый вид на тонкую, толстую и слепую кишки, после чего наконец прямым курсом проследует в сокровищницу брюшной полости под названием…
– Не надо дальше, – робко сказал Деткин-Вклеткин, беря автора за руку, и совсем уже еле слышно прошептал: – Нехорошо…
– Это почему же нехорошо-то? – нарочито громко осведомился вконец распоясавшийся автор.
– Потому что… нехорошо. Подумайте о Марте, об Окружности!
О Рединготе…
Автор сделался нервным и неожиданно для себя произнес:
– В Редингота стреляли. Молодая женщина. Из маузера.
– Я знал! – чуть не задохнулся (но не задохнулся) Деткин-Вклеткин. И, смахнув с обмороженной щеки горячую, как путевка, слезу, тихо повторил: – Так я и знал, что не прав был Гегель! Уроки истории учатся наизусть…
Этот еле слышный диалог между Деткин-Вклеткиным и автором прозвучал над ледяной пустыней, как гром среди ясного до очевидности неба. Сжался в плотный комочек Карл Иванович, внутренний эмигрант. Уронила голову на грудь, чуть не разбив ее об нее, голая Баба с большой буквы. В ритуальной позе детоубийцы замер над окаменевшей жертвой Хухры-Мухры. И все они негромким хором потерянно спросили:
– Что же теперь будет?
Поделиться книгой: