Давайте напишем что-нибудь

Глава усмехнулась и спросила:

– Что же вам понятно?

– Нам понятно, – ответили выносливые, – что наш долг – сначала искупить перед всеми людьми доброй воли вину сицилианской мафии, а только потом хвататься своими грязными ручищами за Абсолютно Правильную Окружность из спичек.

– Вот прекрасная формулировка, – подытожила Глава. – Однако уточним ее: мы должны успеть искупить свою вину до приезда Марты.

– Это можно по-быстрому провернуть! – выкрикнул некий легкомысленный представитель сицилианской мафии, у которого на голове сидел орел, что символизировало один из наиболее кровавых кланов сицилианской мафии.

– Усомнюсь, – усомнилась Глава. – Усомнюсь, но все-таки спрошу: что же Вы предлагаете?

– Я предлагаю принести какую-нибудь человеческую жертву во имя всех людей доброй воли, – сказал легкомысленный представитель сицилианской мафии.

– Не надо больше крови! – взвизгнул некий впечатлительный мафиозо, и его начало рвать, как Умную Эльзу и Случайного Охотника в предшествующей главе. Быстро подойдя к нему, Глава сделала бедняге промывание желудка, от которого тот и скончался, больше не беспокоя общество своими проблемами.

– Предложение Ваше, – обратилась Глава, вытирая руки, к легкомысленному представителю сицилианской мафии, вытирая руки, – глупое, как и Вы сами.

– Извините, – извинился представитель, ушел в кусты и там отравился.

– Какие еще будут предложения? – бодро спросила Глава, сделав вид, что не заметила, как сильно обидела представителя.

– Пора от слов переходить к делу! – заявил один стихийный лидер, чье правое ухо располагалось на полсантиметра ниже левого, за что ему и дали грубую, но точную кличку «Стихийный Лидер, Чье Правое Ухо Располагается На Полсантиметра Ниже Левого».

– Такого предложения я и ждала! – зааплодировала Глава.

И сицилианская мафия сразу же перешла от слов к делу, несмотря на то, что многие невесть откуда взявшиеся случайные люди сразу заорали: «Это не ваше дело!»

Игнорируя их, сицилианская мафия строила по всему миру детские сады, оборудованные по последнему слову техники, пансионаты для престарелых, отвечающие самому высокому уровню мировых стандартов, и больничные корпуса, которым не имелось аналогов в отечественной медицинской практике. Тут же были спроектированы и построены учреждения общественного питания, где каждый желающий мог в любое время суток получить суп из чечевицы, те же, кто не переносил чечевицы, – суп-лапшу с куриными мозгами.

Оставшиеся в изобилии деньги употребили на культурные потребности, предварительно опросив всех людей доброй воли, какие у них культурные потребности. Все люди доброй воли быстро составили список, и выяснилось, что культурных потребностей у них много. На столько культурных потребностей сразу денег у сицилианской мафии не хватило – хватило лишь на то, чтобы издать и подарить всем людям доброй воли по богато иллюстрированной книге Умберто Эко под названием «Семиотика».

На последние деньги накупили пустых круассанов и накормили ими всех, в ком сохранилась хоть капля здравого смысла. Таких набралось немного – некоторым из них досталось даже по два пустых круассана, съев которые они сразу сказали: «Лучше бы один, но с черной смородиной».

Все эти приготовления к приезду Марты на Сицилию были закончены часа за два-три, после чего сицилианские мафиози сели, сложа руки на брюхе, и принялись дожидаться Зеленую Госпожу. Через несколько дней ожидания вихрем пронесся слух о том, что Марта, Зеленая Госпожа, прибудет не скоро. Слуху не поверили и продолжали сидеть, сложа руки на брюхе. Более того, под боком у сицилианских мафиози уселись рядком потолковать ладком остальные жители прекрасной Сицилии, в силу чего на острове прекратили работу заводы, фабрики и фермы, вышли из строя пути сообщения, почта и телефон, закрылись все учреждения сразу, перестали торговать магазины и функционировать общественные туалеты… Действовал фактически только телеграф, где в окне приема и выдачи телеграмм денно и нощно трудилась одна очаровательная сицилианка по имени Клаудиа Скорци, которую характеризовали так: «Клаудиа Скорци, работающая на износ». Характеристика не отвечала действительности, поскольку телеграмм на Сицилию в течение всех последних недель не поступало. Зато по истечении последних недель поступила вдруг одна закрытая телеграмма, которую Клаудии Скорци так и не удалось открыть, сколько она ни старалась, а старалась она несколько дней, причем изо всех своих сил. Тут-то неожиданным образом и оправдалась характеристика ее как «работавшей на износ», поскольку Клаудиа Скорци вскоре совершенно износилась, то есть пришла в полную негодность, принеся, таким образом, свою молодую жизнь в жертву профессиональному долгу. Когда ее похоронили на берегу ласкового Альборана, одному пьяному мужику с горя удалось открыть закрытую телеграмму. Прочтя ее, пьяный мужик протрезвел и пошел из сицилианского дома в сицилианский дом с вестью. Весть он зачитывал с листа, предъявляя всем желающим и не желающим (причем не желающие били вестника по лицу чем попало) не заверенную никем ксерокопию телеграммы следующего содержания:

«ПРИКАЗЫВАЮ ДОЛГО ЖДАТЬ МАРТА».

Мнения тех, кто знакомился с содержанием телеграммы, незамедлительно разделялись: некоторые из ознакомившихся утверждали, что в телеграмме недвусмысленно указано на необходимость ждать весны, а именно – первого весеннего месяца, другие настаивали, что «Марта» есть имя собственное и напоминает имя той особы, которой вот уже очень долго и очень тщетно дожидается вся Сицилия. Из-за расхождений в толковании телеграммы на острове начались конфликты. Толковавшие до сих пор ладком сделались друг другу заклятыми врагами – и Бог его знает, чем бы все это закончилось, если бы сама природа не пришла на помощь сицилианским мафиози и им сочувствующим.

Природа же проявилась весьма неожиданным образом: настал первый весенний месяц, март. Он принес с собой дожди и грозы, о чем местный поэт в своем исполненном редкостного вдохновения лирическом стихотворении высказался так: «Люблю грозу в начале марта». Стихотворение сразу же вошло во все школьные хрестоматии и стало любимым у сицилианской детворы. По утрам можно было слышать невинные детские голоса, сладко ворковавшие: «Люблю грозу в начале марта», с сильным сицилианским акцентом на «люблю».

Однако со временем стихотворение стало программным и ничего, кроме уныния и противных ассоциаций с начальной школой, уже не вызывало, поэтому его начали специально перевирать на все лады, пока – в силу стереотипности речевого поведения – не пришли к дежурной шутке: «Люблю грозу вначале. Марта».

К моменту завершения процесса освоения культурной (литературной) ценности на остров и приехала Марта. Она тоже принесла с собой дожди и грозы… во всяком случае, грозы… во всяком случае, одну грозу, как об этом пророчески и сообщалось в уже полюбившейся читателю народной поговорке «Люблю грозу вначале. Марта».

Марта пришла на Сицилию пешком по причине бездействующих путей сообщения – этого, вообще говоря, следовало бы ожидать автору настоящего художественного произведения, склонному к неумеренной гиперболизации. Но он сначала не ожидал – только потом стал ожидать, когда уже было поздно. Впрочем, дело не в авторе – дело в персонаже (как видите, я только что походя сформулировал один из основополагающих законов искусства: о законе этом нам впоследствии еще придется поговорить).

Придя на Сицилию, Марта сразу сказала:

– Добрый день. Я Марта.

После этого сицилианская мафия, не дав Марте возможности больше сказать ни слова, предложила ей отчет о проделанной работе по искуплению своих грехов перед всеми людьми доброй воли. Отчет был представлен в письменной форме. Ознакомившись с отчетом, Марта вынесла свой приговор. Он звучал сурово.

– Зря вы все это сделали. Грехов ваших все равно ничем не искупить. Не разрешаю никому из вас строить Правильную Окружность из спичек.

– Да кто вы такая, чтобы разрешать или не разрешать строить Правильную Окружность из спичек? – спросили сицилианские мафиози, и в вопросе их прозвучала обида на Марту, которой она, к сожалению, не услышала.

– Я Зеленая Госпожа, – в первый раз за все художественное произведение сказала о себе самой Марта: до этого так характеризовали ее лишь другие.

– Ну и пошла ты в задницу, Зеленая Госпожа, – сказали сицилианские мафиози и посадили Марту в коррумпированную тюрьму, где уже долгое время содержался в камере одиночного заключения ее друг – Мертвец-молодец. Догадавшись об этом, Марта тут же стала перестукиваться с ним через стенку, используя свои и его познания в азбуке Морзе.

ГЛАВА 13

Сукцессивное развитие кое-каких других событий

Те, кто все еще испытывает некий культурный шок от финала только что прочитанной 12ой главы, могут быть спокойны: они не одиноки. В подобном же состоянии пребывает и автор данного художественного произведения, который прекрасно отдает себе отчет в том, что оскорблений подобной силы в адрес главной героини – Марты! – еще не звучало на этих страницах. И прав будет читатель, который во всеуслышание заявит: «Ну, это уж вообще ни в какие ворота!..» – именно потому прав, что так оно и есть: это уж вообще ни в какие ворота. С другой стороны, понимает автор и то, что единство его взглядов с читателем, может быть, и отрадно авторскому сердцу, но вот самому читателю от этого ни жарко, ни холодно: он не столько озабочен настроениями автора, сколько судьбой героев. Между тем тут автор может кое-что сказать уже от себя: ему, автору, тоже вообще-то плевать на самочувствие читателей, потому как его, автора, тоже волнует исключительно судьба героев. Многие немедленно заметят: ничего себе, дескать, логический ход… совершенно, дескать, некорректный! Читатель-то не может облегчить судьбу героев, а автор – сколько угодно!..

Это, конечно, верно: сила на стороне автора, спорить нечего. Однако давайте зададим себе вопрос: а толку? Автор, разумеется, в любую минуту может послать к черту хоть и сицилианских мафиози – за ним не заржавеет, но как тогда быть с жизненной правдой? Кто станет нести за нее ответственность? Не читатель же! Читатель он ведь кто? Читатель он ведь истерик. Чуть что не по нему – он тут же бац! – и переженил всех положительных героев из сострадания к ним. А всех отрицательных казнил, опять же из сострадания к положительным, – и дело с концом. Причем, ему, читателю, по барабану, бывает так или не бывает. В то время как так – не бывает! Бывает, скорее всего, вообще наоборот: отрицательные герои пережениваются, а положительные отправляются умирать.

Говорится это, разумеется, не к тому, что автор данного художественного произведения прямо сейчас поведет, допустим, Марту на верную погибель… впрочем, надо признаться, это было бы совсем неплохо! Главная героиня умирает в корчах, читатель в предобморочном состоянии, а автор уходит в описание придорожных кустов, насвистывая «Listky do památniku» Фибиха. Это ли не катарсис?

Однако же… нет. Вся беда в том, что существует жизненная правда! И против нее не попрешь, будь ты хоть Данте Алигьери. Она, жизненная правда, придет и скажет: припади и попей из реки по имени факт! И пусть внутренний голос твердит тебе с интонациями сестрицы Аленушки: «Не пей, братец, козленочком станешь!»… а припадаешь и пьешь: куда ж деваться?

…Нагое существо говорило, пело и танцевало на льду, словно выступая с произвольной программой – причем совершенно произвольной! – на международном чемпионате по фигурному катанию.

– Оно говорит, поет и танцует – подобно людям! – восхитился Карл Иванович, внутренний эмигрант, трясясь всем полным своим телом, как умело приготовленный, но неумело подаваемый на стол пудинг.

– Не твое дело, проницательный прохожий! – грубо выразился окрестный эскимос, также наблюдавший за эволюциями нагого существа.

– Почему это Случайный Охотник ведет себя, как гейша? – строго спросил из-за спины эскимоса Деткин-Вклеткин. Эскимос вздрогнул, обернулся на знакомый до головной боли голос и оказался все тем же – давным-давно наскучившим – эскимосом по имени Хухры-Мухры.

– С приездом! – кисло сказал он Деткин-Вклеткину.

– Спасибо, коли не шутим, – подозрительно отозвался Деткин-Вклеткин. – Чего не за работой?

– Закончил только что – не видите? Отдыхаю теперь. – Хухры-Мухры победоносно кивнул в сторону говорящего, поющего и танцующего Случайного Охотника

– А этот… развлекает Вас? – Деткин-Вклеткин все никак не мог осознать ситуации.

Хухры-Мухры чертыхнулся на родном ему языке и объяснил – на общепонятном:

– Значит, так. Я уж не тот, что был когда-то, образно говоря. Недавно во мне проснулся художник.

– Какой конкретно? – оживился Деткин-Вклеткин, неравнодушный к искусству. – Как его имя?

– Хухры-Мухры его имя! – злобно сказал Хухры-Мухры, явно не оправдав ожиданий Деткин-Вклеткина.

– Художников с такими именами не бывает, – окончательным голосом заявил тот. – Если бы во мне проснулся художник с таким паскудным именем, я задушил бы его! – И вежливо осведомился: – А Вы как поступили?

– Гуманнее, – ухмыльнулся Хухры-Мухры. – Нас, эскимосов, вообще отличает гуманизм.

– От кого отличает? – этнографически заинтересовался Деткин-Вклеткин, но ответ получил непрофессионально-уклончивый:

– От прочих! Поэтому я не задушил в себе художника – напротив, я создал ему условия для работы. И вот результат моего титанического труда! – Хухры-Мухры опять кивнул на Случайного Охотника, теперь уже практически всем телом кивнул.

Деткин-Вклеткин пристально вгляделся в ненавистные черты родного лица, пытаясь представить себе Случайного Охотника результатом титанического труда Хухры-Мухры. Попытка не удалась, и Деткин-Вклеткин обобщенно сказал:

– Хреновый результат. Каково имя – таков и результат. Кстати, – вспомнил Деткин-Вклеткин, – почему он все же ведет себя, как гейша?

– Что такое «гейша»? – спросил Хухры-Мухры, со второго раза освоив трудное слово.

– Гейша, – взял на себя ответственность впавший в молчание, как в детство, Карл Иванович, внутренний эмигрант, – это такая японская женщина-проститутка.

– Почему же обязательно проститутка? – обиделся Деткин-Вклеткин и с испугом посмотрел на обидчивого Случайного Охотника. К счастью, тот, ничего не замечая, говорил, пел и танцевал – подобно людям. Зато внезапно обиделся Хухры-Мухры. Он свирепо посмотрел на Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, и, сжимая в руке ледоруб, сказал ему:

– Я думал, ты уже прошел, проницательный прохожий. Но ты не прошел. Ты проходишь долго. Как тяжелая болезнь. – И Хухры-Мухры съездил Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту, ледорубом по толстому туловищу. Туловище упало – точь-в-точь налитый спелостью пшеничный колос.

– Кто был этот пшеничный колос? – запоздало осведомился Хухры-Мухры.

– Да так, – сказал Деткин-Вклеткин, – африканский сувенир один. Называется «карл-иванович-внутренний-эмигрант».

– Паршивый сувенир, – откровенно сказал Хухры-Мухры и аргументировал: – Невыразительный.

– С ним была еще сувенирная «баба-с-возу», тоже невыразительная, – отчитался Деткин-Вклеткин. – Но она вмерзла в лед по дороге.

– Что она сделала по дороге?! – с неподдельной страстью маньяка тут же раз сто переспросил Хухры-Мухры.

– Вмерзла в лед, – из бездны забытья прошептал Карл Иванович, внутренний эмигрант, он же африканский сувенир.

– Повтори лишний раз! – взмолился Хухры-Мухры с противоестественной интонацией.

– Повторяю, – прошептал оттуда же скупой в данный момент на слова Карл Иванович, внутренний эмигрант, – вмерзла в лед.

– Далеко это отсюда? – вдруг деловито, вообще без эмоций, спросил Хухры-Мухры, вскидывая ледоруб на плечо.

– Километрах в пяти, – с надеждой откликнулся Карл Иванович, внутренний эмигрант.

– Пока! – просто сказал Хухры-Мухры всем, кто был, а для Деткин-Вклеткина отдельно добавил: – Это сильнее меня. И Вас.

– О чем Вы? – поинтересовался было Деткин-Вклеткин, но след от Хухры-Мухры простыл уже настолько, что даже покрылся толстой коркой льда.

Деткин-Вклеткин подошел к Случайному Охотнику и спросил его, не дожидаясь, пока тот замолчит:

– Что тут было, пока меня не было?

Не переставая говорить, петь и танцевать – подобно людям, Случайный Охотник уточнил:

– Мне отвечать?

Деткин-Вклеткин махнул рукой и обернулся к Карлу Ивановичу, внутреннему эмигранту. Тот за это время настолько оклемался, что уже развел костерок, добыв огонь трением палочек Коха, и вовсю жарил застреленную им по несчастному случаю олениху, причем использованные палочки Коха валялись тут же на снегу.

– Я понял все. Случайный Охотник заснул, вмерз в лед, а Хухры-Мухры вырубил его ледорубом и считает теперь своим произведением. Видимо, скоро он вырубит изо льда еще и Бабу-с-Возу.

– Я это давно уже понял, – отвечал жирными губами Карл Иванович, внутренний эмигрант, быстро и с аппетитом доедая олениху. – Не надо было много ума, чтобы это понять.

Деткин-Вклеткин посмотрел на него с насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом и сказал:

– Наелись? Теперь за дело – втроем-то у нас быстрее получится.

– Пусть сначала палочки Коха со снега уберет, – неожиданно вмешался Случайный Охотник. – А то перезаражает тут всех… Иначе я не пойду Окружность строить. Я уже строил, когда тебя тут не было… целых сто метров построил, пока не заснул. – Говоря это, он исполнял высокие красивые соте.

– Вы тоже заканчивайте давайте с Вашей произвольной программой на льду. Ведите туда, где Окружность, – полюбовавшись на соте, сказал Деткин-Вклеткин. – Что касается палочек Коха, то они при такой температуре пассивны.

– При такой температуре все пассивны, – мурлыкнул уже заснувший Карл Иванович, внутренний эмигрант.

Ударив его босой ступней в живот, Деткин-Вклеткин разбудил Карла Ивановича, внутреннего эмигранта, такими лаконичными словами:

– Сон – смерть.

– Schon voll kapiert[9], – отозвался на языке предков внезапно разбуженный Карл Иванович, внутренний эмигрант, привстав с подтаявшего под ним снега. Потом крепко выразился по-русски: – Эх, Деткин-Вклеткин, лучше б Вы нас с Бабой застрелили в Африке из дамского пистолета – там бы мы и умерли!..

– Умирать на родине надо, – строго сказал Деткин-Вклеткин, останавливая ламентации.

Все еще пританцовывая, Случайный Охотник вдруг засуетился:

– Можно я тогда умру уже? Дело в том, что тут моя Родина.

– Вот закончим с Окружностью, тогда и умрете, – оборвал его Деткин-Вклеткин, на секунду вспомнив далекий Санкт-Петербург, брега Невы и бегущую по песку девочку Марту в трусиках горошком.

– А когда мы закончим с Окружностью? – робко спросил Случайный Охотник, крутя пируэт.

– Это от того зависит, сколько вы тут вдвоем без меня наработали. – Деткин-Вклеткин практически ничего хорошего не ждал.

Окружности они не обнаружили вообще: Окружности просто не было.

Деткин-Вклеткин схватил Случайного Охотника за стройную ногу, которой тот как раз совершал рон-де-жан-а-партер-ан-дедан, практически только что разделавшись с рон-де-жан-а-партер-ан-деор’ом. Стройная нога отказалась служить Случайному Охотнику, вознамерясь, со всей очевидностью, служить отныне Деткин-Вклеткину.

– Где Окружность? – со слезами сразу на глазах, висках, щеках и губах спросил Деткин-Вклеткин, держа стройную ногу в крепкой руке.

– Казалось, должна была быть, – переборщив с глаголами, ответил Случайный Охотник.

– Чего с глаголами-то перебарщивать? – поморщился Деткин-Вклеткин, выпуская ногу из руки.

Случайный Охотник со страшным грохотом упал на лед, обагрив его своей молодой кровью. Деткин-Вклеткин оживился и написал кровью Случайного Охотника на чистом участке ледяной поверхности: «Никогда не следует перебарщивать с глаголами». Случайный Охотник прочел надпись и выучил ее наизусть, но выучил неправильно, а именно так: «Никогда не следует перебарщивать с голыми» – и потом никогда уже не смог переучиться. Тут автор вспомнил, наконец, что оба персонажа, стоящие перед ним, в данный момент, мягко говоря, не одеты: Деткин-Вклеткин давно уже пребывает в одних трусах, а Случайный Охотник… даже и вообще стыдно сказать. Впрочем, Случайный Охотник есть сейчас бессмертное произведение искусства, вызванное к жизни самобытным талантом эскимоса Хухры-Мухры, а произведения искусства почти все голые. Взять хоть Аполлона Бельведерского. Потому-то автор и решает не озабочиваться особенно количеством голых прямо сейчас, тем более что из людей – да и то людей под вопросом! – в нашем художественном произведении голый всего один, Деткин-Вклеткин. Но он не мерзнет, ибо он не просто персонаж: он герой. У героев же всегда проблемы с одеждой – автор, например, прекрасно помнит замечательное по точности выражение из провинциальной области детства: «Герой! Портки с дырой…» Что же касается второго голого, то он на данный момент – как сказано, но скажем еще раз – произведение искусства.

Не замечая своей… – хотел написать «голости», но придется написать «обнаженности», несмотря на торжественность и некоторую «женскость» этого слова, – так вот: обнаженности, Деткин-Вклеткин заползал (ударение на втором слоге – иначе получается, что Деткин-Вклеткин насекомое… что, впрочем, тоже легко может быть!) по льду, касаясь его мягким своим животом, – в поисках спичек или хоть каких-нибудь их признаков. Но не обнаружил и признаков. Тогда Деткин-Вклеткин обратился к Случайному Охотнику, который давно уже встал со льда и теперь опять пел и танцевал подобно людям: