Сорок пять лет на эстраде

H. П. Смирнов-Сокольский в «рваном» жанре

Про Распутина и «Сашку в вышитой рубашке» – не пел и не читал, а в первом же «бесцензурном» монологе были такие слова:

Приветствую тебя, мой новый властелин,Великий наш народ, свободный, гордый, смелый,Тебя, могучий Росс, тебя, о исполин,Потешить рад я шуткою умелой…Но не пеняй за то, что нынче НиколаюЯ не воздам здесь должного строкой,Пойми меня, я просто не желаюКасаться нынче мелочи такой…Пусть улица, захлебываясь, тащит«Его» кровать иль будуар «ее» —И зрители восторженно таращатСвои глаза на грязное белье…Как прежде, тещ я не касался плеткой,Хоть и нужда гнала порой в петлю,Так и теперь своей сатиры ноткойНе потревожу сброшенную тлю…

И – вывод:

Народ, пойми! Враги иного родаПоявятся сейчас, чтоб сбить тебя с пути,И если дорога тебе твоя свобода —Умей врагов ее увидеть и найти.Пусть розовый туман не закрывает очи,Свободу уберечь – труднее, чем добыть.Гляди вперед, солдат, гляди вперед, рабочий,А Николая можешь позабыть!..

Оголтелая агитация «за Керенского», развернутая в те дни буржуазными журналами и газетами, всякого рода «бабушками русской революции», едва не сбила с толку. «Сосульку, тряпку – принял за человека», – горько каялся я в одном из послеоктябрьских своих монологов словами гоголевского городничего. И во исправление «грехов молодости» посвятил ряд лет спустя специальный фельетон – «Доклад Керенского об СССР» (1930) – разоблачению лживости и подлости этого «главноуговаривающего» эмигрантского вождя.

Иллюзии, впрочем, кончились быстро. И в канун Октября был написан монолог «Москва вечерняя», начинавшийся так:

Улицы вечерние, улицы туманные,Нас к себе манящие ласкою своей.Жизнь у нас свободная, но такая странная —Ни с боков, ни спереди не видать огней…Свергла путы царские наша Революция,Буйный вихрь промчался и уже затих.Что-то вышла куцая эта Революция,Вы, друзья, простите невеселый стих…

Дальше шла картина предоктябрьской Москвы с ее «чехардой министров», неразберихой и своего рода «пиром во время чумы» распоясавшейся буржуазии:

Блещет магазинами, манит ресторанами,Пьянство разливанное и угар ночей,А в душе невесело, сердце ноет ранами,Лица утомленные, блеск больных очей…Города вечернего дикие контрасты —Под огнем трактирных ярких фонарейКучка оборванцев, голых и несчастных,С злым тяжелым взглядом жмется у дверей…

И вопрос к зрителю:

Полно, ради ль этого шли «а смерть товарищи?Это ль новой жизни лучезарный блеск?Сила всенародная разожгла пожарище,А горит «лучинушка, издавая треск»…Руки у крестьянина, батрака, рабочегоТянутся к оружию и в глазах огни,Что народу ночи? Ночи он не хочет —Силой превратит он эти ночи в дни…Свора адвокатская властью лишь играется,Продают свободу оптом и вразнос,А душа рабочая гневом наливается —Верьте, накануне мы небывалых гроз!!!

На этом можно закончить обзор недолгой дооктябрьской деятельности.

После Октября работать стало легче. Все встало на свои места. Цель обозначилась ясно. Для «злобиста» в особенности.

Внешне форма выступлений осталась та же. По-прежнему – монолог, несколько песенок, куплетов, частушек.

Ездил по фронтам гражданской войны. Наибольшей популярностью из куплетов пользовались «Пушкинские рифмы», ставшие на какое-то время «коронным номером»:

Революция в ЕвропеВсе сметает, всех мутя, —«Буря мглою небо кроет,Вихри снежные крутя».

Две строчки – я, две строчки – Пушкин. Вся «злоба дня» того времени проводилась через эту, очень благодарную и отвечающую любому положению форму. В четыре строчки укладывались такие, скажем, темы, как:

Пан Пилсудский, отступая,Все взрывает без стыда —«Хлопотливо не свиваетДолговечного гнезда».Врангель, наш барон достойный,Ныне зрит тревожны сны:«В теплый край, за сине мореУлетает до весны».Вновь Махно-куда-то вылез,Вот не ждали молодца —«Тятя, тятя, наши сетиПритащили мертвеца…»Ах, политику АнтантыВряд ли где-нибудь поймут!«Домового ли хоронят,Ведьму ль замуж отдают…».Лишь Петлюра веселится,Ездит все туда-сюда —«Птичка божия не знаетНи заботы, ни труда…».Все у белых онемело,Опустились руки вниз«И в распухнувшее телоРаки черные впились…»Лишь Москва не унываетИ врагов повсюду бьет —«Рано утром птичка встанетИ поет себе, поет…».

Затрагивались столь же бегло темы внутренней жизни, бытовые:

Вот от Сухаревки с облавы,Спекулянтов рой ведут —«Сколько их, куда их гонят,Что так жалобно поют…».Мой приятель в УпродкомеНичего себе живет,«То соломку тащит в ножках,То пушок домой несет…».

Количество куплетов, написанных в этой форме, огромно. Это была своего рода маленькая газета, в которую я вставлял, приезжая на фронт, и местные темы.

Весьма часто, так же как и «Пушкинские рифмы», пополняясь сообразно обстоятельствам новыми куплетами, исполнялась мною в ту пору и «Новая метла», написанная в начале 1918 года:

…Гоц, Керенский и другиеВсе загадили в краю,Помогите, дорогие,Выместь Родину мою.Всех бездельников банкиров,Трудовой семьи вампиров,Что шипят на новый строй,Паразитов, наглых франтов,Кровососов фабрикантов —В шею новою метлой.…Подмести немедля надоИ «казенные» места,Проползло немало гадаК нам украдкой в ворота!Всех подложных «комиссаров»Из вчерашних земгусаров,Грязных взяточников рой,Ради выгоды корыстнойСтрой признавших ненавистный, —В шею новою метлой!..

Каждый куплет сопровождался рефреном:

Грязи, сору без числаВ обновленной хатке.Ну-ка, новая метла,Наведи порядки!

Зимой 1919 года, в канун пятнадцатилетней годовщины первой русской революции, по просьбе старого эстрадника Алексея Раппапорта написал песню про пятый год:

Отец и сын – их в нашей песне двое —В кровавый пятый год на Пресню вышли в ночь,Малютка-сын патроны нес героям,Отец – стрелял, гоня тиранов прочь…Был жарок бой тогда… Нехватка лишь в снарядахСмутила те священные ряды.Был сын убит в Москве на баррикадах,И был отец закован в кандалы.Дралась, как зверь, наймитов шайка злая,И кровь лилась рекой… Я помню, как сейчас:Малютка-сын, от ран изнемогая,Ручонкой слабой знамя наше спас…Сурово плакали бойцы во всех отрядах,Причина слез была для всех проста:«Мой сын убит в Москве на баррикадах…» —Шептали им отцовские уста.Наутро бой победу дал сатрапу,Расправилися зло над Пресней слуги тьмы:Отца в Сибирь угнали по этапу,И без него зарыли сына мы…Попов не звали мы кадить на тех обрядах,Таили месть, запрятавшись в углах,За то, что сын убит на баррикадах,И за отца, что гибнет в кандалах.Прошли года – и жизнь иная ныне.Знамена алые и солнечная даль,Но Пресня помнит об отце и сынеИ будит песней старую печаль…Те песни слышатся у нас на всех парадах,Под шаг поют их в воинских частяхО том, как сын убит на баррикадахИ как отец замучен в кандалах…

Десять лет спустя эту песню напечатали в журнале «Цирк и эстрада», сопроводив ее моей короткой заметкой-воспоминаниями о «незабываемом девятнадцатом»:

«…тогда Страстная площадь (ныне Пушкинская), в Москве, в семь часов вечера была странной… Под распахнувшимся случайно драным пальтецом неожиданно засверкали шитые золотом мундиры камергеров, белоснежные сорочки, фраки и одеяния короля Лира.

Актеры ехали на халтуру… Собственно, не ехали – их везли на санях, в розвальнях, на грузовиках.

Все было очень странно и очень просто: рядом с народной артисткой Гельцер закапывались в солому фокусник Кулявский и свистун Вестман.

На этих концертах эстрадные певцы с успехом пели и мою песню. Пели на какую-то нудную музыку, но пели «с душой», то есть так, как теперь почему-то решили, что петь не следует.

Это было пятнадцатилетие 1905 года – первый свободный юбилей «генеральной репетиции Октября». Теперь празднуют четверть века – и у меня просят напечатать эту песню как воспоминание о том, что пели эстрадники о пятом годе…

Песня кажется простой и наивной – одиннадцать лет назад я сам был прост и наивен. Она написана так, как теперь не надо писать: старая форма при новом содержании. Сейчас прежде всего требуется новая форма. Это правильно, но что из себя эта новая форма представляет, пока не знает ни один из почтенных авторов этого неопровержимого рецепта. Новую форму ищут, новую форму найдут – я верю… Но пока у нас песен мало. Новые песни делать трудно, ах, как трудно делать новые песни…»

Столь же бесхитростен, как эта песня, и примитивен по литературной своей форме написанный несколько раньше, еще в 1918 году, монолог «Царь-голод», исполнение которого, однако, встречало живой отклик слушателей. Несмотря на все свои литературные шероховатости (сейчас они видней, чем тогда), он, судя по всему, производил должное агитационное воздействие. А это было главным. «Шершавым языком плаката» я пытался говорить о самом важном, к чему нужно было призывать тогда с эстрады-трибуны – к активной борьбе за революцию, к сплочению всех сил на защиту советской Родины.

Монолог начинался с подробного описания одного из самых страшных врагов, угрожавших стране, «царя царей», повсюду считавшегося непобедимым:

…Все перед ним свои склоняют спины,Со страхом все его прихода ждут —И он идет походкой властелина,И где пройдет – там люди слезы льют…Его лицо серей дорожной пыли,Его глаза зловещим жгут огнем,Вокруг него тяжелый запах гнилиИ пляшут кости под его плащом…Жестокий царь… Его зовут Царь-голод…О да! Он царь! И власть его сильна:Махнет рукой – рабочий бросит молот,Ногой стучит – и нива сожжена.Он не жалеет никого на свете,Нет для него недостижимых мест:Куда взглянул – там погибают детиИ женихи лишаются невест.…Но есть оружие и против силы этой,Возможность есть ту победить напасть —Нам надо поддержать рабочие Советы,Которые сегодня взяли власть.Я не политик. Может быть, убогоСужу о ней – я это знаю сам,Но «нету власти, аще не от бога»Не признавал всегда – назло попам…Не бог поставил править Николая,Что триста лет с нас не снимал оков,Не бог Керенского угнал пустую стаю,Не бог призвал в страну большевиков!Я говорю, как говорил и ране, —Не с неба к нам спустилася их рать:Призвали их рабочие, крестьяне,Так почему ж их нам не признавать?У вас свой дом? Есть фабрика? Именье?Тогда скорей! Бегите из Москвы!Я первый вам скажу – мое почтенье!Но если вы – бедняк, с чем не согласны вы?Ученый если вы, чиновник, скажем, дажеИнтеллигент, писатель или врач —Кому помочь решили саботажем?Вот тем, которые умчались вскачь?Вот тем, которые нас бросили в разрухе,Забывши и о вас, презрев родной народ,Чтоб люди пухли, гнили, словно мухи,И голод-царь стучался у ворот?Какая слепота! Обидам места нету,Все громче голос Родины больной —Он призывает всех – помочь сейчас Советам:Они лишь смогут справиться с бедой.За них сейчас солдаты и матросы,За них великий наш рабочий класс —Мы после разрешим все споры и вопросы,Сейчас страна всех призывает нас!Пойдем смелей навстречу бедам черным,Сомкнем тесней могучую мы рать, —Тогда, смутившись натиском упорным,Начнет Царь-голод тихо отступать.Он вновь начать не сможет нападенье,Придет тогда его последний час…Нет в мире сил сильнее единенья,И вот к нему я призываю вас!…Не спите, граждане, Царь-голод у заставы,И надобно его тотчас же одолеть!Он ближе, что ни час, он, что ни день, то злее,Безостановочно он к нам идет.Скорей трубите сбор, к оружию скорее!Не спите, граждане! Царь-голод у ворот!

Публике центра, тогда еще мало изменившейся по сравнению с прежним временем, новый репертуар был не слишком по душе. Ушел к окраинному зрителю. «Кольцами» (начиная с трамвайного кольца «Б» – Садового) обошел все рабочие районы Москвы. Товарищи по эстраде не без насмешки прозвали за это «зазаставной знаменитостью». Воспринял как комплимент.

В девятнадцатом – двадцатом годах часто гастролировал в провинции, ездил в прифронтовую полосу и на фронты гражданской войны.

Побывав в провинции, многому здесь научился в скитаниях. Вернулся в Москву в двадцатом году и нашел свою «зазастав-ную» публику в центральном театре Москвы – в «Аквариуме». Я был, кажется, единственным «допущенным» туда Управлением театрами, отвергавшим в то время жанр юмористов вообще. Что говорить, справедливо отвергавшим.

С того времени сразу «пошел». Это по-актерски. А по-настоящему даже не пошел, а поехал: на полках, на грузовиках, сидя рядом с Неждановой, рядом с загримированными «братьями-разбойниками», в такие места Москвы, от которых Страстная площадь казалась такой же далекой, каким далеким кажется теперь только Нарым.

Красноармейская и рабочая аудитория всех этих заводов, лазаретов и хлебопекарен заставила присмотреться к своему репертуару и, пожалуй, поискать свое настоящее лицо.

На следующее лето был приглашен в «Эрмитаж», где прослужил весь сезон, а с тех пор вот уже которое лето считаюсь необходимой его принадлежностью.

Ноты песни «Клавочка» Москва, 1923 год

Все первое послеоктябрьское пятилетие было для меня, если можно так сказать, «периодом становления».

Годы гражданской войны. Репертуар, бьющий по Деникину, Врангелю, по белогвардейцам. Стремление к максимальной оперативности при минимальной заботе о глубоком литературном подходе. Репертуар работался по принципу: «За вкус не берусь, горячо – будет». Частушки на популярный мотив «Яблочко» выпускал тогда сотнями, меняя их, смотря по событиям, чуть ли не ежедневно. В идеале – «Окна РОСТА».

Начало восстановительного периода. Нэп.

Среди монологов тех лет – «Тверской бульвар», «Командировка на тот свет», «Раскаяние Смирнова-Сокольского», «Потоп», «Былина о Москве».

По содержанию монологи все более усложняются, становятся большими по размеру. Нащупывается жанр фельетона, стихотворную форму монолога заменяет «раешник».

Темы: строительство молодой республики; эмигрантское житье-бытье за границей; обыватель, брюзжащий на новые порядки; нэп и нэпманы; всякого рода режиссерские и балетмейстерские загибы, вопросы литературы.

Наиболее значителен из монологов того времени – «Потоп»:

В последнее время по всей ЕвропеНосятся какие-то слухи о всемирном потопе.Слухи эти, конечно, сущая ерунда,Потопа, разумеется, не было и не будет никогда.Да и Европа этим не особенно озабочена,Потому у нее и без потопа – репутация подмочена…А хорошо было бы действительно себя Ноем вообразитьИ начать вдруг лес на ковчег возить,А потом, вспомнив насчет разной твари,Пойти собирать их по паре.Взять с собой…

И далее перечисляется все, что с удовольствием бы погрузил на свой ковчег и тем освободил бы молодую Советскую республику от «нечистых», мешающих строить новую жизнь. В ковчег забираются представители всего отрицательного: спекулянты, обыватели, мещане старого и нового толка, прикрывающие свое мещанство «розовым бантиком», завсегдатаи казино, плохие поэты.

Темами нэпа определялось в большинстве случаев и содержание различных песенок, из которых наибольшей популярностью пользовалась «Клавочка»:

Клавочка служила в «Эмпека»,Клавочка работала слегка,Юбочка не детская,Барышня «советская» —Получала карточку литер «А».Все любят Клавочку,Все просят справочку,На «исходящих» Клавочка сидит…С утра до вечераЕй делать нечего,И стул под Клавой жалобно пищит…

Далее описывалась горестная судьба «спеца», который из-за Клавочки «…проворовался, на «Чека» нарвался и в «Бутырки» как-то угодил». Мораль: «…Юбочки не детские, барышни «советские», сколько погубили вы людей…» А потому: «Давая справочки… не пленяйте «спецов» красотой».

«Песня о жареном цыпленке» исполнялась на популярнейший тогда мотив «Цыпленка», затрагивая злободневные, все время обновлявшиеся темы: «Торговцы бедные, цыплята вредные, прогонят с Трубной вас метлой… При власти красненькой вам жить опасненько и лишь в «Бутырках» есть покой…» и т. д. и т. п. А в заключение: «Антанта ежится, кряхтит-корежится и горько плачет пятый год; в Москве же вольненькой Сокольский Коленька «Цыпленка» весело поет…»

«Песенка о похождениях нэпмана», «Торгово-промышленная мозаика», построенная на излюбленной куплетистами форме переиначивания популярных песен и стихов, классическая песня Беранже «Как яблочко румян…» на новый лад: ее герой – изворотливый и беззастенчивый купчина, нажившийся в годы войны, спекулировавший и в пору разрухи, оживший с нэпом… И еще одна «мозаика» – «О чем пела улица» – своего рода история в песнях, заканчивавшаяся предостережением нэпману: «Рано пташечка запела, как бы кошечка не съела…»

Многие из этих песенок имели успех. Однако и сам выбор тем и их разрешение были еще очень легковесны. В 1922 году выпустили газету «Известия Смирнова-Сокольского» – «орган беспартийного смеха и злободневной сатиры». Это были последние шалости юности. Советский зритель неудержимо рос, росли его запросы и требования, и было понятно, что настало время какой-то перестройки.

Для репертуарных сдвигов и изменений второго, условно говоря, послеоктябрьского пятилетия (1923–1927) – речь идет, разумеется, только о моем собственном репертуаре – характерны три нововведения. Первое: навсегда порываю с куплетами и песенками. Второе: стараюсь углублять и совершенствовать форму монолога. Из восьмидесятистрочного «выходного» монолога он превращается в самостоятельный трехсот– (и более) строчный фельетон. Кстати, впервые ввожу само это слово – фельетон – на эстраду. Третье: задумывается и осуществляется серия рассказов Бывалого. Рассказы эти первоначально исполняются в качестве бисового номера, после фельетона. Выступать только с ними пока не решаюсь. О каждом из этих нововведений попробую рассказать подробнее.

Бросил куплеты и песенки прежде всего потому, что становилось жалко тем. Куплеты – чрезвычайно «темоемкий» (если можно так выразиться) жанр. Несколько строчек «сглатывают» тему, которую в фельетоне можно взять и разработать подробнее и глубже. К тому же сам стал понимать, что чтец я все же лучше, чем певец. После чтения уже не короткого «выходного» монолога, как то бывало раньше, а самостоятельного фельетона – голоса стало просто не хватать. И все-таки из всех этих причин наиболее важная, конечно, та, что нащупывал свой собственный жанр, жанр фельетониста, рядом с которым все эти песенки и куплеты казались пустячками.

О рассказах Бывалого. Их около двух десятков. Читал их все второе пятилетие Советской власти, и с ним же они прекратили свое существование.

Рождению этой серии послужило следующее обстоятельство. В гражданскую войну я служил актером при Политотделе 14-й армии. В армию эту, между прочим, были на какое-то время влиты две дивизии – дивизия Махно и дивизия Григорьева, двух «батек», вскоре изменивших Красной Армии.

Своеобразный быт, походка, язык, обороты речи «братишек», пришедших с этими дивизиями, хорошо были мною усвоены, долго тешил за кулисами товарищей их сочными оборотами речи и, наконец, в году 1924-м или 1925-м решил попробовать вывести такого «бывалого человека» на эстраду.

Под видом воспоминаний Бывалого о днях гражданской войны на Украине я изображал сегодняшнего обывателя с его брюзжанием, недовольством, вздохами о прошлом. Брюзжал, в сущности, этот обыватель больше по привычке, но брюзжал надоедливо, много, и с брюзжанием этим надо было повести борьбу, так как оно уже переставало быть безобидным.

Прием этот можно назвать «доказательством от противного». Прикидывался сам контрреволюционно настроенным, «ругал» большевиков, но ругал таким образом, что сущность обруганных явлений была здоровой и общественно полезной, а доводы «ругателя» – убогими, вздорными, неосновательными. «Доходил» этот прием чрезвычайно.

«Во что превратили завоевания революции, товарищи? – вопил такой «бывалый» братишка. – Третьего дня хотел в музее каменному Аполлону в рот окурок засунуть, и мне не позволили! За что я кровь проливал? За что я, братишечки, в германскую войну пропал без вести?…»

Собственно, это формула всех рассказов Бывалого. Выходя в его образе на эстраду, я «доверительно» сообщал публике: «Вы, конечно, на меня, братишечки, жаловаться в Гепеу не пойдете. Не такие вы люди, чтоб вам самим в Гепеу безопасно заходить можно было…» И этими словами уже определялся и адрес, к кому направлена сатира, и характер содержания рассказа.

«Скучный народ большевики! Дома строить начали, заборы ремонтировать. По программе все ломать обещались – а они строят, черти! На улицу выйти противно: чистота, порядок, никакой обстановки для боевого действия… Мандаты спрашивать перестали… Какая без мандата жизнь, я вас спрашиваю? Войска у них присягу приносить начали. У нас, при батьке Григорьеве, – войска вещи приносили, а не присягу… Скукота! Какому-то Немировичу-Данченко дом вернули в пожизненное пользование. Я спрашиваю – почему мне не возвращают?» У вас, говорят, дома и не было… «Мало ли чего у меня не было, а вернуть надо!»

И опять: «…Какая же это свобода, ежели меня даже на трамвай с передней площадки не пускают?!..»

Образ говорящего все эти слова обрисовывался плакатно ясно. И что бы далее ни говорилось от лица и имени этого образа, какое бы недовольство он ни выказывал, как бы по-своему ни комментировал те или иные политические события – все это работало против него. Рассказы Бывалого затрагивали многие из животрепещущих тем того времени: «Бывалый на Украине», «Бывалый о боге», «Бывалый о большевиках», «Бывалый на суде об алиментах», «Бывалый в Москве», «Бывалый на литературном диспуте», «Бывалый о критиках», «Бывалый в театре», «Бывалый в оппозиции», и т. д. и т. д. Даже был рассказ «Бывалый о слонах, Мэри Пикфорд и Дугласе Фэрбенксе».

Более углубленно и целеустремленно старался я осуществлять эту задачу в фельетонах. И если выступления первых послеоктябрьских лет были «за» – при том, что в силу чего я за Советскую власть, аргументировалось слабо, – то в дальнейшем репертуаре стремился всячески истолковать, подкрепить, разъяснить это «за» и звать за собой.

Среди фельетонов второго пятилетия – «Всероссийская ноздря», «О собачьем быте», «Матушка-периферия», «Советы Соломона», «Российские губошлепы», «Роптать желаю!», «Страна без дураков», «Юбилей войны», «Пушкин, наденьте шляпу!», «Московские звонари», «Похвала глупости», «Император Всероссийский». Все они написаны райком, вернее, вольным стихом с соблюдением рифмы, но без соблюдения размера, своего рода рифмованная проза, близкая к «раешнику».

«Всероссийская ноздря», впервые исполнявшаяся летом 1924 года. Это было, в сущности, первое произведение, которое и по размеру и по охвату темы смогло быть названо фельетоном. Фельетон был весь направлен против обывателя и обывательщины, в то время довольно сильной противницы всего нового. Начинался он так:

Так уж у нас, у российского обывателя, устроена ноздря:Все нам кажется вокруг «здря»,На все мы своей ноздрей фыркаем, на все чихаемИ сами, собственно, не вполне понимаем, чего мы желаем…Но вот так чихаем, ворчим, все поносимИ никогда этой своей привычки не бросим.Потому ноздря – такое уж устройство,И через эту ноздрю большое для нас беспокойство…

Так рисуется «российский обыватель», который всем недоволен, летом – жарой, зимой – холодом, что ему ни предложи – все равно «Очи горе возведет. Ноздрей поведет…».

И дальше:

И ведь бывает недовольство, которое – критика,И вы этого «недовольца» возьмите-ка!Что толку в его недовольном скрипении?Оно подобно комариному пению.Горбатого, видно, только могила исправит —И когда это черт этих «недовольцев» на тот свет отправит!

Это дает толчок к завязке фельетона, потому что подобный «недоволец»-обыватель, попав даже на тот свет, и там свою «ноздрю» вовсю развернет, всем будет недоволен. Оказавшись на том свете, он указывает господу богу на недостатки мироздания и тут же дает рецепты, как бы сделал все это сам. Богу он рисует благополучную, полную радостей для обывателя жизнь. Под этим нетрудно угадать чаяния обывателя на земле. Тут и свобода торговли, и истребление фининспекторов, вплоть до возвращения собственного домика обратно, и прочее, и прочее. Когда эти «чаяния» обывателя в воображаемой беседе с богом доходят до абсурда – бог не выдерживает:

Эх, дурак, помолчи! Если и была такая ошибка создателя,Так только в том, что он сделал тебя, обывателя,Недовольного не только делами скверными,Но и хорошими, верными…К делу, которое светит новой зарей,Лезешь ты со своей дурацкой «ноздрей»,Неужели душонка твоя слюнявая не заметит,Что и тебе, дураку, солнышко светит?

Фельетон заканчивался словами обывателя:

И отыду я, обыватель, со своею ноздрею купно,Поругавшись с ангелами крупно,В безвестность мрачную, как помойная дыра,Куда нам всем, в сущности, – давно пора!

Это уже был не просто монолог «на злобу дня», а произведение, в котором как бы сталкивались и сопоставлялись два мира. Мир советских людей, строящих новую жизнь, и мир обывательщины, людей, тоскующих о прошлом. Я старался столкнуть эти два мира и аргументированно говорить о правоте первых и о никчемности и неминуемом крушении вторых. Этих «вторых» тогда было много. Перестройка сознания даже старой интеллигенции проходила медленно. Методологически фельетон был уже не «на разные темы», а на единую тему, нужную, важную…

В другом фельетоне того же периода – «Роптать желаю!», – написанном двумя годами позже, отмечается сдвиг в мозгу обывателя:

Конечно, на восьмом году Советской властиПоздновато думать, отчасти,О том, что большевики-де отобрали домИ вообще обидели кругом,Что вместо денег, оставленных папашей,Выгнали просто из банка взашей,По-прежнему мечтать об Учредительном собранииИ о том, чтобы было у нас, как в Великобритании…И я, конечно, смирился, молчу…

От активного, враждебного настроения осталась только привычка роптать ради ропота. Но ропот уже другой. Это подчас уже критика реальных недостатков. Обыватель в этом фельетоне говорит:

Ни спорить, ни судиться давно не хочу…Но пороптать-то мне можно, хотя бы слегка?Так, знаете ли, из своего «прекрасного далека»…Забыть на минуточку детей и жену,Задрать свою интеллигентную морду на луну —И роптать, роптать без конца и без краю…Товарищи, братцы, – роптать желаю!..…Живу я, можно сказать, никого не беспокоя,Никаких мыслей у меня против существующего строя,Наоборот, замечаю я,Что существующий строй мыслит против меня:Куда ни пойдешь – любой деятельПопрекает меня, что я мещанин-обыватель,Упрекают меня, что у меня канарейка на окошке,Что у меня кот и кошка,Что я-де не усваиваю нового быта,Что во мне вообще собака зарыта!Что я-де в мещанстве своем утопаю…Родные мои, – роптать желаю!

И в качестве одной из иллюстраций:

…Вот ежели я, к примеру, иду вчера по ТверскойВо время неурочной поливки мостовойИ меня обливают с ног до головыВо имя благоустройства города Москвы,Так мещанство это или нет, я не знаю,Но только супротив пожарной кишки роптать желаю!При чем же здесь, извините за выражение, быт,Ежели я с ног до головы облит?…

«Роптание» затрагивало самые различные вопросы, поскольку

…Извозчики дорого просят,Наркомпросы не наркомпросят,Поэты такие стихи сочиняют,Что от них матерщиной за версту воняет;Детей не порют, за волосы не таскают,А просто бе£ут и совсем не рожают;Художники говорят: не важно, как рисовать,Лишь бы на картине фабричные трубы было видать…

Фельетон был построен таким образом, что, говоря о тех или иных неполадках быта, обыватель адресовался непосредственно к самому «Всероссийскому старосте» – Михаилу Ивановичу Калинину:

Прийду это я к Михаилу Ивановичу Калинину,Все свои жалобы «выниму»,Так и так, мол, Всероссийский староста, —Выслушай меня, пожалуйста!

В заключение обыватель говорил: