Помоги проекту - поделись книгой:
– Я вообще не понимаю, кому все это нужно…
– Что значит, кому все это нужно? Людям, людям, Арин!
– Ты же сам говорил, что людям в этой стране на все наплевать.
– В большинстве своем да, но есть и те, кто еще помнит, что такое правда.
– Разве не ты говорил, что это страна с самым большим желудком во вселенной? Разве не ты говорил, что нет здесь новости, которую эта страна не способна была бы переварить? Разве не ты говорил мне, что этих гурманов уже ничем не удивить?
– Никогда бы не подумал, что ты так серьезно относишься к моим словам.
– Я сейчас не шучу, Антон!
– Ну и я не шучу… Послушай, у меня появился надежный источник. Этой информацией обладаю только я. Все это совершенно невероятная удача, подарок судьбы! В этой папке удивительные факты! Обо всем этом можно только мечтать и совершенно точно нельзя молчать! Люди, которые ведутся на патриотический пафос этого Славина, должны знать, как и где он живет. Эти документы – не вопрос моего выбора, речь здесь не идет о том, хочу я это публиковать или нет, речь идет только о том, что я обязан это опубликовать. Это моя профессия! Врач лечит – я пишу. Когда пожарный входит в горящий дом, он же не обсуждает со своей женой целесообразность данного поступка, верно?
– Наш дом давно сгорел!
– Жаль, бывший премьер тебя не слышит – он бы посмеялся.
– Я иногда тебя не понимаю. Неужели ты хоть на минуту не можешь перестать шутить?! Неужели ты и вправду не понимаешь, чем все это может закончиться?
– Милая, я думаю, что сейчас тебе нужно успокоиться. Когда настанет время волноваться, я обязательно тебя предупрежу. Не превращайся в интеллигента из Палаты номер шесть. В этой стране страшно писать про директора ларька – вот тот действительно может убить, а про Славина писать не страшно. Думаю, этот человек скорее подарит нам один из своих домов во Франции, чем будет преследовать меня. Иди лучше сюда, поцелуй меня.
Сдвиг
Лев просыпается. От собственного крика. Во сне предательски пропадает голос. Он слышит лишь обрывок, поэтому ему кажется, что вопль был коротким, но нет – Лев долго стонал. Ладони мокрые, лицо тоже. Вдох-выдох, вдох-выдох, выдох-вдох. Перепуганный человек-паровоз. Лев закрывает и открывает глаза, пытается всмотреться в покрытую мраком комнату. Тянется к стакану с водой.
Сон повторился. Медленный, размытый, вязкий. Окно, руки, падающая на землю девочка. Лев видит этот кошмар вот уже который день. Самое жуткое в нем – хлопок. Непередаваемый, непереносимый звук, который раздается после удара девочки о булыжную мостовую. Резкий, но в то же время глухой. Страшный, но тихий. Звук ненаполненный, пустой, шелестящий. Пуф-ффф. Быстро, четко, слабо, как неудавшийся, скользнувшими пальцами, щелчок. Льву снится, что после хлопка голова дочери отрывается и, будто вымазанный в красной масляной краске спущенный резиновый мяч, начинает скакать. Уже в следующем эпизоде сна дочь, к счастью, вновь жива. Она лежит на мостовой, шевелит ножками, улыбается, но когда Лев берет ее на руки, словно тая, она начинает растекаться сквозь пальцы. Лев делает глупые, нелепые попытки удержать дочь, но тщетно, на ладонях остается лишь липкая, расползающаяся кожа. Глаза, рот, уши, будто растаявшее мороженое, стекают на асфальт. Лев смотрит на себя и понимает, что запачкан этой липкой жижей. Он пытается оттереть белую рубашку, но от этого лишь сильнее растирает по себе малышку. Лев чувствует ее пальчики, косточки, ногти.
Открыв глаза, Лев закрывает лицо руками и тяжело дышит в ладони. Перед глазами постоянно всплывают обрывки сна. Прыгающий колобок лица, месиво маленького тельца. В таких случаях человек, как правило, успокаивается, понимая, что видел кошмар, но Лев задыхается, осознавая, что это не сон…
Брат рассказывает мне, что спустя три дня после встречи в лесу выкладывает свой план Кало:
– Журналист живет на пятом этаже, так? Так. Квартира под ним пустует. Я узнавал. Мы снимем ее, устроим там штаб и, заодно, заселим туда двух актеров, якобы алкашей. Каждый день они будут бухать, орать, закатывать вечеринки, лишая Пятого сна. Это для начала. Вообще, пункт за пунктом, я все расписал здесь. Вот мой план, держи.
– Да лень мне читать, старик, что у тебя там дальше?
– Мы не будем придумывать ничего сверхъестественного. Мой план не требует никаких сверхусилий. Я предлагаю прессовать его нормой. Все, что обыкновенно случается в этой стране, каждый день должно происходить с ним. Хамоватые официанты, сорвавшиеся с цепи водители. Мы разовьем его паранойю. Я предлагаю настроить весь мир против него. Объектом репрессии должно стать не тело, но дух!
– А поконкретнее можно? Что мы делать-то с ним будем?
– Травить. По моим расчетам, на все про все у нас уйдет не больше трех-четырех месяцев. Думаю, что через девяносто дней Пятый сбежит отсюда как миленький. Может, и раньше…
Пробежав глазами наброски, Кало улыбнулся и сказал:
– Три – это хорошо. Лев, если у нас все получится, ты даже не представляешь, как дядя Володя отблагодарит нас! Уверяю тебя, ты раз и навсегда решишь все свои финансовые вопросы. Если честно, в этой истории я очень рассчитываю на тебя.
Вот так все и начинается. Они действительно снимают квартиру на четвертом этаже, закупают всю необходимую аппаратуру и нанимают двух актеров. Уже на следующий день, возвратившись с прогулки, Пятый обнаруживает, что его дверной замок чем-то залит. «Я же предупреждала тебя», – с ребенком на руках нервничает жена. «Милая, успокойся! Наверняка это какая-нибудь шпана».
– Шпана, – с печальной улыбкой говорит мой брат. – Как бы не так. Самоуверенный кретин. В течение двух часов он пытается попасть в собственную квартиру, и когда, наконец, оказывается дома – я приказываю ребятам врубать музыку. Собственно, в этом и заключается мой план. Тактика острых касаний и мелкой пакости, война беспилотников. Мы не собираемся вступать с ним в открытое противостояние, мы не хотим угрожать, не собираемся ничего объяснять, мы всего-навсего хотим прессовать.
Кало предлагает задействовать все инструменты воздействия сразу, но я категорически против. «Не сейчас – убеждаю его я, – всему свое время!» Журналист должен понять, что беда не приходит одна. Я против того, чтобы вывалить несчастья единовременно. Мы должны вскрывать горести одну за другой, как карты в пасьянсе, а для начала неплохо бы и познакомиться. Получше…
Когда Антон проходит в детскую, Болек и Лелек (так зовут наших ребят) включают Земфиру: «Хочешь музык новых самых? Хочешь, я убью соседей, что мешают спать?».
Не люблю эту песню, но сойдет. Пятый, конечно, не подозревает, что эта песня будет звучать в его доме несколько месяцев подряд. С улыбкой он говорит жене, что сейчас спустится вниз и все уладит.
Как бы не так. Хер там. Никогда он уже ничего не уладит. Мы с Кало сидим в машине и, благодаря радиоружьям, слышим все, что происходит в квартире, и мы знаем, что с этого дня в ней будет лишь ад.
Антон действительно спускается. Он пытается познакомиться и заодно объясняет новым соседям, что у него только что родилась дочь, что ей, конечно, необходимо спать. Ха-ха! «До одиннадцати, по закону, можем делать все, что хотим!» – в унисон кричат Болек и Лелек. Журналист еще пытается что-то сказать, но, войдя в роль, старые актеры захлопывают перед ним дверь. В этот момент мне хочется их обнять, я даже подумать не мог, что они так здорово вольются в роли.
«Кретины какие-то», – возвратившись домой, ругается журналист. «Что будем делать?» – обеспокоенно спрашивает жена. «Ничего, все обойдется!»
«Милая, не беспокойся! Они сейчас все вырубят», – говорит Пятый и, поцеловав супругу, отправляется на встречу с друзьями. Не нужно его винить – в этот момент он ведь еще не понимает, что музыка будет долбить месяцами.
Пока наши тролли докапывают досье, Пятый отправляется в «Хорошие времена», ресторан, где собирается московская богема. Писатели, актеры, журналисты и прочая шелуха. Мы с Кало едем следом.
За каждым столом здесь по два-три провидца. Антон выпивает с Митей. Пятый последовательно разбирается с вином, товарищ разглагольствует:
– Как когда-то из общества исключили сумасшедших и прокаженных, точно так же сейчас большинство исключает из общества интеллигенцию. Интеллигенция – ненормальна. Интеллигенция мешает этому большинству спокойно жить. Это уже даже не знаменитое восстание масс, но великое умерщвление! Ты молчишь, но я вижу, вижу, друг, что ты хочешь меня спросить: чем же мы мешаем ему, большинству? И я отвечу тебе. Человек есть умение жить в сложном обществе. Наши люди не привыкли к этому. Наш народ не хочет существовать в трудных обстоятельствах, и здесь я имею в виду, безусловно, не бытовые условия, но условия общественные. Посуди сам: наше большинство привыкло жить хорошо. С каждым годом большинство наше живет все лучше и лучше, но само большинство обеспечивает себе комфорт? Нет, конечно, нет! Большинство по-прежнему занято работой, работой точно такой же, какой могло бы заниматься и сто, и двести лет назад, и значит – большинство и должно жить, как сто или двести лет назад, но оно живет лучше, живет гораздо комфортнее благодаря меньшинству, которое занято обустройством жизни большинства. Меньшинство есть ученые, изобретатели, художники, одним словом – интеллигенция. Меньшинство есть те люди, которые делают жизнь большинства, что называется, понятной и приятной. И большинство понимает, во всяком случае, та часть большинства, которая хоть что-то понимает – понимает, что зависит от меньшинства, но сознаваться в этом, конечно, не желает. Сознаваться в этом как-то унизительно, ведь оно большинство! Оно, якобы, управляет всем, именно оно, казалось бы, выбирает маршрут. Мы живем в эпоху, когда большинство раз и навсегда хочет заткнуть нас. Заткнуть подальше, превратив в рабов. Мы все еще должны творить и изобретать, но при этом больше ничего не требовать.
– Судя по всему, Мамардашвили был последним философом, которого ты прочел.
Мы слушаем весь этот бесполезный треп, я даже делаю кое-какие заметки, но в конце концов понимаю, что это может продолжаться вечно.
– Думаю, на сегодня хватит. Свалим отсюда? – предлагаю я Кало.
– Ага!
В ту ночь мы решаем отметить начало операции. Едем с Кало в «Вульф» – прекрасный бордель, где все шлюхи носят имена известных женщин. Очень, кстати, рекомендую тебе. Виславу Шимборскую ты там, конечно, не трахнешь, но Астрид Линдгрен или Маргарет Тэтчер поимеешь вполне. Кало все шутил, что ни в коем случае не нужно брать Шарлотту Бронте, потому что скучна. Мы смеялись, лапали девок, заказывали водку и все повторяли: «По закону после одиннадцати нельзя!».
Болек и Лелек так и не выключили музыку. Они врубили магнитофон на полную и уехали домой. Антон трижды вызывал участкового, но проинструктированный нами мусор не решился ломать дверь. Он сказал, что не имеет права. Пятый не мог уснуть, а в это время Кало знакомил меня с Агатой:
– Дорогая, это мой лучший друг, Лев!
– Очень приятно. Чем занимаетесь?
– Лев был журналистом, теперь работает со мной.
– Занимались языком? Родственные, так сказать, профессии. Я, кстати, все хотела спросить у профессионала – как правильно говорить: сосала у тебя или сосала тебе?
– Я, честно говоря, никогда над этим не задумывался…
– Какой же ты, к черту, журналист? Ну ладно, не стесняйся! Хочешь меня?
– Да.
– Ну иди сюда…
Агата прекрасно работает. Уже в тот вечер я понимаю, что мы обязательно используем ее.
Со временем у нас выработался более-менее понятный режим. Когда в квартире журналиста случалось затишье – мы включали музыку. Плакал ребенок – выключали. Так или иначе, из жизни Антона исключалась тишина. Даже его девочка теперь работала на нас.
Не вспомню точно, но думаю, что где-то через неделю после начала операции в прессе стали появляться первые изобличающие Пятого статьи. Что-то писал я, что-то Кало. Почуяв дуновение ветерка, к делу подключились писатели-патриоты, которым нам даже не приходилось платить. Они сами услышали команду «фас». Как-то раз я даже попросил Болека выключить музыку, чтоб послушать, как Пятый зачитывает статью о себе:
«К сожалению, наша власть по-прежнему не обращает внимания на проблему проплаченных Западом журналистов. Взять, к примеру, Антона Пятого, человека, который несколько раз в неделю посещает посольства западных стран, а после этого марает бумагу оранжево-болотными чернилами. Не должны ли сотрудники внутренней безопасности обеспокоиться текстами Пятого? Не стоит ли нам все же создать список псевдожурналистов, вроде Пятого, чтобы знать врагов народа в лицо?»
– Про болотные чернила хорошо! – с удовлетворением говорил Кало.
Мы наращивали давление. Постепенно. От пиано к форте, день за днем. После заказных статей на телевидении всплыли первые сюжеты. Сперва небольшие. Работали тонко. Пятого вспоминали впроброс, по делу и без, превращая его имя в синоним всякой дряни. Кало не верил, что это и есть часть моего плана. Мой друг наивно полагал, что все без исключения программы на радио и телевидении проплачены. Кало, который, кстати сказать, крутился в этом деле гораздо дольше моего, никак не мог допустить, что кто-то прессует Пятого бесплатно.
– Ты не мог этого просчитать!
– Да конечно мог! Посмотри вокруг! Нет новостей. События заказывают. Если одни начинают прессовать – другие тотчас подключаются. Нет никакой надобности платить всем. Мы можем забирать эти деньги себе. Ребята сделают все совершенно бесплатно, стараясь выслужиться, в расчете на будущие дары. Мы живем в стране намеков. Недомолвки здесь есть самые четкие и точные указания. Не понимаешь, о чем просит шеф, – дождись аллегории.
Я очень хотел, малой, чтоб все, что мы делали, выглядело правдоподобно. Я заботился даже о том, чтоб в дождливые дни Болек и Лелек ставили минорную музыку. Мой план был прост: я стремился избежать прямых угроз. В этой истории меня привлекали полутона, или то, что в твоей музыке, по-моему, называется полифонией. Пятый, конечно, даже представить себе не мог, какую красоту мы для него сочинили.
Пауза. Временное молчание. Застывшие стрелки, тишина. Незаполненная фонемами речь. Пауза есть каникулы в звучании, но не в движении, ибо даже в паузе развитие мысли продолжается, как продолжается безмолвие зимы, когда жизнь перемещается на подземные этажи.
Цезуры понимания, интервалы впечатлений и окна событий. Четверные и двойные, целые и составные, оркестровые и неуместные. Субъективные и интонационные остановки, которые берут футболисты и поезда, светофоры и города. Многоточия, что порой длятся веками. Паузы наступают в отношениях и войнах, ссорах и занятиях любовью. Вынужденные и затянутые, смертельные и долгожданные, ведь именно с паузы начинает звучать новая жизнь. Не они ли, паузы, необходимы нам уже хотя бы для того, чтобы во время концерта классической музыки разделить воспитанную и серую публику? Лишь невежды позволяют себе аплодировать в перерывах между частями, и только люди образованные прекрасно понимают, что в паузах должна разливаться тишина. Не они ли, паузы, нужны нам, чтоб оправдать собственное бессилие? «Все еще будет очень хорошо, моя жизнь во что бы то ни стало сложится… вот только закончится эта невыносимая, долгая пауза».
Паузы.
Паузы.
Паузы.
Лежащие и зигзагообразные, вымученные и продленные. Паузы в биении сердца и в работе станков, «в словах» и в пивоварении. Держащая зрителя, «мхатовская» и вызванная внезапно начавшимся дождем пауза есть не что иное, как обладание временем, ибо нет в жизни искусства большего, чем искусство, именуемое —
Дяде Володе нравится энтузиазм, с которым я подхожу к делу. Единственное, о чем он попросит, – не затягивать. Во всех смыслах. Пятый не спит. Кто-то постоянно сливает ему новые свидетельства. Всплывшие факты вызывают большой резонанс. Управлять общественным мнением все сложнее. Слишком много вопросов. Ах, и это? А откуда то? Картины? Машины? Дома? Вот это да!
Дядя Володя хочет, чтоб выскочка наконец замолчал.
Мы работаем над этим. Я узнал, что Пятый боится собак. Хорошо, если так. Гав-гав, мой новый друг. Держись – проверим, какой ты у нас крутой. Да-да, малой, ты все правильно понял, мы подключили к операции кинологов…
Как-то раз, возвратившись домой, журналист видит на лестничной площадке бультерьера. Собака спокойно сидит на коврике. Я договорился, чтобы нам дали старого, воспитанного, безобидного пса. Я ни в коем случае не хотел, чтобы с Пятым или его девочкой что-нибудь случилось. Нет, я всего-навсего намеревался припугнуть его. На собаке был специальный ошейник. Когда ошейник вибрировал – собака начинала рычать.
Вот и представь себе: ты выходишь из лифта с ребенком на руках – перед дверью бойцовский пес. Завидев тебя, собака встает на четыре лапы и обнажает клыки. Понимаешь? Узкая лестничная площадка, ужасающий альбинос. Антон вместе с девочкой пулей вылетел на улицу. Хорошо, хоть не выпрыгнул в окно. Мы с Кало гоготали в машине. Ты бы видел его глаза. Он прижимал к себе ребенка и кидался к каждому прохожему: «Вызовите полицию, вызовите полицию!» Да уж, тогда мы здорово его припугнули.
Историю с собаками, кстати сказать, мы продолжили. Нередко, когда журналист отправлялся гулять в парк, мы вызывали ребят с мастифами или питбулями, которых спускали с поводка. Пятый все возмущался, спрашивал у хозяев, почему они так поступают, но, следуя нашим указаниям, кинологи лишь улыбались в ответ.
После псин вновь вступили парни. Болек и Лелек. Теперь они не только ставили музычку, но и лично контактировали с клиентом. Каждый день они встречали Пятого у подъезда, открывали дверь. Перехватив взгляд журналиста, ребята сплевывали себе под ноги и тотчас, придерживаясь моих рекомендаций, широко зевали.
Мы дарили Пятому все новые пакости и мерзоты. Мы гадили день ото дня. Проколотые шины, трещина от удара молотком на лобовом стекле. Возведение паранойи в его голове шло полным ходом. При этом, малой, ты не должен забывать, что все это время в его квартире гремела музыка. Ты не поверишь, но, да, участковый больше не приезжал и даже не отвечал. Последними его словами была фраза: «Да, Антон, я тоже отец, я вас прекрасно понимаю, но и вы поймите меня – ваши соседи не нарушают закон. Только не вздумайте бить им морду». Кажется, Пятый даже намеревался написать об этом колонку, но вовремя осознал, что в лице соперников будет выглядеть ранимым, дохлым интеллигентом, который тратит дорогие строчки на такую вот ерунду.
Враг наступал отовсюду. Круг сужался, начиналась блокада. Я старался сделать так, чтоб даже самая незначительная деталь выводила Пятого из себя. Мат, толчок на улице, машина, не пропустившая его на пешеходном переходе, хамство в магазине. Как я и задумывал с самого начала, мы аккумулировали вокруг него зло. Я радовался каждому гопнику, каждому быдлосу, который появлялся на его пути. К счастью, с этой частью населения проблем не было. Мы со шпаной играли в четыре руки.
– Если мы хотим вытурить Пятого, – убеждал я Кало, – то должны сделать все, чтоб он возненавидел каждую мелочь в этой стране. Подробности, детали, частности – решительно все должно бесить его. Совершенно не важно, что это будет: телевидение, сборная по футболу, автопром или люди. Все, абсолютно все должно раздражать его. Как и все эти долбаные либералы в фейсбуке, он обязан реагировать на каждую новость. Мы, мы должны довести его до этого состояния. Мерзость – пост, мерзость – пост, мерзость – пост, а лучше два. Я хочу, чтобы зло не отпускало его. Пусть его сердят соседи, выводят из себя малообразованные официанты, нервируют ублюдские таксисты. Все, чему раньше он бы не придал никакого значения, все, на что не обратил бы никакого внимания, вся наша повседневность должна задевать его. Я хочу, чтоб он жаловался, брюзжал и возмущался. Я хочу, чтобы все здесь с ним было не так. Мне нужно, чтобы с ним случилась обратная патриотизму история. Если все эти пламенные любители родины оправдывают местное дерьмо тем, что дерьмо есть и на Западе – он должен мыслить ровным счетом наоборот. Пятый должен сокрушаться и горевать, скорбеть и печалиться. Я хочу призвать его к здравому смыслу. Как только мы заставим его смотреть на родной город трезво – он первым сбежит отсюда. И еще… В этой стране выведен сорт человека, способного вытерпеть все. Не знаю, относится ли он к таким, но похоже, что да, что готов выдержать многое. Люди здесь переживали диктаторов, переживали войны и лагеря, переживали только потому, что знали врага в лицо, переживали, потому что знали, что правда на их стороне. Мы должны лишить его опоры, мы обязаны отнять у него веру в эту страну и, конечно, в себя. У него не должно остаться врага, но все здесь должно стать его врагом. Он у нас парень интеллигентный, воспитанный – пускай допетрит, что он сам всему здесь противник. Все его мысли следует замешать в одно рагу. Я хочу, хочу, чтобы он потерял ориентиры. Я хочу, чтоб в беседе с другом он говорил: «В этой стране никогда ничего не изменится». Я хочу, чтоб именно в этой стране, в ее людях он увидел своего главного и злейшего противника. Он должен признаться, признаться прежде всего самому себе, что здесь нечего ловить, что единственно хорошее, что он может сделать для своих детей, – уехать.
Поделиться книгой: