Помоги проекту - поделись книгой:
«Что будет с нашими солдатами, которые в плену?»
«Почему ты спрашиваешь?»
«У меня, кажется, там муж…»
Подцероб внимательно посмотрел на нее:
«Где, Тань?»
«Нет, нет, я не уверена… Просто я давно ничего от него не получаю, и я вот подумала: а что, если он вдруг оказался в плену?»
«А… ну ты не беспокойся! Ты же знаешь, какие теперь перебои с почтой… Иди работай, все будет хорошо!»
«Борис Федорович, мой муж в румынском списке…»
Смертный приговор. Она построила город и построила площадь. Она построила кузницу и вырастила палача. Сама возвела эшафот и сама же на него взошла. Все это длилось буквально несколько секунд. Подцероб молча смотрел на Татьяну, и она понимала, что только что приговорила себя. Услышав про румынский список, Подцероб легонько подтолкнул сотрудницу к подоконнику и, осмотревшись по сторонам, тихо спросил:
«Ты уверена?»
«Да».
«Он есть в последнем списке тяжелораненых?»
«Нет, в последнем нет, но он был в том, что присылали в начале зимы, именно поэтому я и переживаю…»
«Забудь об этом!»
«В каком смысле, Борис Федорович?»
«Забудь, слышишь меня!»
«Но как я могу забыть?»
«Так! Он не вернется! Никогда не вернется, поняла?! Муж твой, скорее всего, умрет в лагере, а если ему вдруг удастся сбежать и перебраться к нашим – он тотчас попадет под трибунал! Черт, только этого мне не хватало! У меня и так тут работать некому! Чтоб никто об этом не знал, слышишь?!»
«Да, но Борис Федорович, что же с ним будет?»
«Ничего…»
Резким движением Подцероб взял с подоконника бумаги и пошел по коридору. Он еще что-то ворчал сам себе, и Татьяна поняла, что совершила судьбоносную глупость. Она сама казнила себя. И Лешу, и Аську.
– Теперь начальник обязан был написать отчет. Умолчав о моей истории, Подцероб, по сути, шел бы на должностное преступление, покрывая потенциального шпиона в стенах НКИДа. Шеф скрылся за одной из дверей, и я поняла, что до моего ареста (теперь уж точно) остается всего несколько дней…
* * *
по вопросу об обмене сведениями
о военнопленных
13 января 1942 г. на докладной записке т. Вышинского по вопросу обмена сведениями военнопленных воюющих против СССР государствами тов. Молотов написал:
«Не нужно посылать список (немцы нарушат всякие правовые и другие нормы)».
На докладной записке т. Вышинского по вопросу об обмене списками военнопленных с Румынией от 24 марта 1942 г., в котором предлагалось не отвечать на предложение Красного Креста об обмене списками, имеется отметка о согласии тов. Молотова.
На докладной записке т. Вышинского от 23 апреля 1942 г. о неоднократных представлениях болгарской миссии относительно сообщения сведений о германских военнопленных в СССР тов. Молотов написал:
«Не отвечать».
30 июля 1942 г. на докладной записке т. Вышинского по вопросу о предложении финского правительства об обмене списками военнопленных т. Молотов сделал пометку о своем согласии с тем, что отвечать на предложение Финского правительства (и соответствующую телеграмму Международного Комитета Красного Креста) нет необходимости.
31 августа 1942 г. по указанию т. Вышинского посланнику СССР в Швеции в связи с запросами шведского министерства иностранных дел относительно обмена списками военнопленных было рекомендовано на такого рода запросы не отвечать, а в случае, если шведы будут настаивать, сказать кому следует, что, в связи со зверским обращением гитлеровских властей и их пособников с советскими военнопленными, отрицательная позиция советских органов в вопросе обмена списками военнопленных сама собой понятна и не требует никаких объяснений.
29 января 1943 г. на докладной записке Правового отдела на имя т. Вышинского с предложением не отвечать на ноту от 27 января 1943 г. за № 27 болгарской миссии относительно дачи сведений о германском ефрейторе Гастаниена, взятом нами в плен, т. Вышинский наложил резолюцию:
«Согласен».
* * *
Посреди поля стоял крест. Тонкий и в человеческий рост. Простой, но гордый. Сваренный из двух старых труб, облупившийся и изъеденный ржавчиной, крест этот казался красным. Слегка покосившийся, но намертво вонзенный в землю, едва начинался ветер, крест этот резонировал и превращался в музыкальный инструмент. Крест пел о прошлом и о будущем, о смерти и о безысходности, о памяти и о смирении. Не политый, но пропитанный кровью снизу, из самой этой земли, крест был ее историей и метафорой, предупреждением и ориентиром. Крест поливали дожди, заваливал снег и обжигало солнце, и тень, которую он отбрасывал, была не черной, но темно-красной, и теперь тень эта разливалась за горизонт так далеко, что время от времени, приняв ее за закат, люди любовались ею.
* * *
Из Женевы
25 июля 1942 г.
Его Превосходительству
МОЛОТОВУ,
Народному Комиссару
Иностранных Дел.
Москва
Финляндское правительство просит нас обратиться еще раз к Правительству СССР с тем, чтобы получить информацию о финляндских военнопленных, находящихся во власти советских сил. Списки, которые мы уже получили от финляндского правительства, могут быть немедленно обменяны при нашем посредничестве, как только будут получены также списки финляндских военнопленных. Принцип взаимности, принятый согласно заявлениям советского и финляндского правительства в 1941 г., мог бы быть, таким образом, в действительности обеспечен в соответствии с Гаагской Конвенцией 1907 г. и Женевской Конвенцией 1929 г. о раненых и больных.
Ввиду того, что все его различные предложения относительно посылки в Москву делегации для облегчения начала этой работы остались без ответа, Международный Комитет Красного Креста ограничивается сегодня предложением приступить к взаимной и одновременной посылке сведений о военнопленных и предоставляет себя в полное распоряжение в качестве посредника по обмену.
Международный Комитет Красного Креста одновременно с этой телеграммой направляет Вашему Превосходительству письмо, чтобы дать дополнительные сведения по всей совокупности вопроса.
ГУБЕР
Международный Красный Крест
«Не отвечать».
Я прикусываю губу. Чаще бьется сердце. Мне становится понятно, что история, которую предстоит услышать, вряд ли окажется легкой. В этот момент чужое несчастье перемешивается с моим. Случается реакция, и срабатывает детонатор. Собранный наскоро мост вновь падает, и я вспоминаю о собственной жене. К горлу подкатывает комок. Сдавливает в груди. От нахлынувшего вдруг приступа начинает болеть пищевод. Я не хочу все это слушать – за последние месяцы я и так очень устал.
– Саша, с вами все хорошо?
– Да, кажется, да…
– Я хотела спросить, почему вы переехали сюда?
– Вы уже спрашивали…
– Я забыла.
– Я же говорил вам: мне кажется, что так будет лучше для моей дочери.
– Вы правда это говорили? Не помню. А что по этому поводу думает ваша жена? Женщины обыкновенно тяжело переносят переезды.
– А какая вам разница? – вдруг срываюсь я. – Вы же все равно ничего не вспомните!
– И все же…
– Моя жена не живет с нами…
– Давно?
– Уже шесть месяцев.
– Что случилось?
– Послушайте, а что вы лезете не в свои дела?! Кажется, вы хотели рассказать мне историю страха, а не узнать, почему я перебрался сюда. Я к вам в гости не напрашивался! Какое вам дело до того, что случилось у меня? Вам обязательно засунуть свой нос в соседские дела? А как вы тут устроились? А можно я взгляну? А почему вы переехали? А что думает ваша жена?
Я встаю. Оттолкнув картину, оказавшуюся у меня под ногами, иду к выходу. Взяв пакеты, я дергаю дверь и бросаю на прощание лишь грубое «Всего хорошего!» Соседский замок щелкает, и спустя мгновение я оказываюсь в собственной квартире. Пройдя в кухню, я раскладываю продукты и звоню маме. Счастливая бабушка рассказывает, что внучка провела прекрасный день. Была тихой, совсем не капризничала и с интересом играла с дедом. «Кажется, – констатирует моя мать, – она будет спокойным ребенком».
«Вот и отлично», – думаю я.
Сделав бутерброд, я открываю бутылку водки. Рюмок нет, поэтому пью из горла. Пищевод по-прежнему болит, но теперь с каждым новым глотком начинает действовать прекрасная, притупляющая всякую боль анестезия.
Прижавшись к стене, я думаю о рассказе соседки. Как бы я поступил на ее месте? Вписал бы имя жены в русский список? Думаю, нет. Впрочем, дело тут вовсе не в моем благородстве, но в том только, что я не успел бы все так быстро просчитать. Молниеносные решения, хотя я и футбольный арбитр, не мой конек. Я поражен ее быстротой. Так на поле действуют лишь самые великие футболисты. Иногда один отданный мгновением раньше пас может решить исход игры. Воистину, люди в сталинскую эпоху отличались феноменальной способностью просчитывать собственные риски. Думаю, я бы в жизни не догадался собрать подобный витраж. За секунду понять, что пленение мужа может отразиться на будущем дочери… о нет, я бы точно всего этого не просчитал…
Подняв бутылку водки, я предлагаю самому себе выпить за мужество одной советской женщины, а также за то, что в подобных обстоятельствах моя история закончилась бы уже в 1942 году…
* * *
Как и все последние дни, мне снится Лана. Мы собираем чемоданы. Судя по плавкам и маскам, нам предстоит полет на море. То и дело я переступаю через вещи и целую жену. На ней тонкое летнее платье. Даже во сне я помню, что мы купили его в Париже…
Наше первое совместное путешествие. Я все опасался, что закончатся деньги. Мы встречались уже больше года, но Лана по-прежнему казалась мне женщиной из другого мира. Прекрасная дама, которая (я и сам не понимал почему) все еще терпела меня. Всякий раз, когда мы останавливались у того или иного ресторана, я с ужасом думал, что вот сейчас-то и опозорюсь. У меня была отложена сумма на один роскошный ужин, но я наивно полагал, что он, как это водится, должен случиться в последний день путешествия…
Чемодан собран. Я принимаюсь застегивать молнию, но в этот момент кто-то звонит в дверь. Этот назойливый гость все звонит и звонит, а я понимаю, что если сейчас не закрою чемодан, мы не успеем в отпуск. Я повторяю: «Сейчас! Сейчас!», но кто-то там, за дверью, продолжает трезвонить и наконец будит меня.
Я открываю глаза. Мне кажется, что я спал всего час, но большая стрелка против десяти. Доброе утро, приехали грузчики. Там, за дверью, диван, шкафы и стулья.
«Сейчас, ребята, одну минуту!»
Мастера начинают собирать мебель, и, посчитав себя лишним, я спускаюсь вниз с чашкой кофе.
На улице моросит мелкий октябрьский дождь. Взявшись за прутья, словно осужденные, на машину, из которой вытаскивают коробки, глазеют детсадовские ребята. Я на свободе – они нет. Мальчишки, судя по всему из старшей группы, наблюдают за всем происходящим молча и внимательно. В тапках на босу ногу я переступаю несколько луж и подхожу вплотную к забору. Протянув руку между прутьями, один из парней по-мужски приветствует меня:
– Мы сегодня ели Сталина!
– Что вы делали? – с улыбкой спрашиваю я.
– Ели товарища Сталина! – по-прежнему со всей серьезностью отвечает малыш.
– Это как?
– Я ел голову, но она невкусная – там одно тесто!
– А я ел ногу, шоколадную!
– А я погоны ел и медали!
– Это как, парни?
– У нас сегодня у Люды Куницыной день рождения. Ее папа принес торт в виде товарища Сталина… он в цветочках и в гробу был, с шоколадом.
– Во весь рост, что ли, торт?
– Да-да!
– Да нет! – начинают спорить мальчишки.
– Да-да!
– Да нет же! Наша воспитательница сказала, что была в Москве в Мавзолее и что размером торт больше похож на Ленина, потому что тот маленький…
– Но торт-то вкусный?
– Не-а, «Киевский», с грибочками, лучше!
Я улыбаюсь, выбрасываю сигарету и, сделав последний глоток кофе, треплю парня по голове. Это все, что нам нужно знать об истории: тиран, который десятилетиями наводил страх на миллионы собственных сограждан, одним осенним днем обязательно превратится в салат или торт.
Почувствовав холод, я решаю вернуться домой. Поднимаясь по ступенькам, к ужасу своему, я вижу соседку.
«Черт бы ее побрал», – думаю я.
– Доброе утро, Саша!
– Ничего себе! Вы прогрессируете…
– Это все красный крест!
– Слушайте, я хотел извиниться за вчерашнее. Простите меня, я вел себя, как последняя истеричка…
– Нет-нет, не извиняйтесь! Я все понимаю. Мне не следовало задавать вам все эти вопросы. Вы правы, я часто лезу не в свои дела. Знаете, за эти годы я стала безразличной к человеческим страданиям – все они кажутся мне чем-то самим собой разумеющимся. Лично я никогда не встречала счастливых людей. Мне кажется, что таких и не бывает. А горем меня, к сожалению, сложно удивить. Так вы меня простите, Саша?
– Хорошо… Только если вы простите меня…
Я прохожу мимо и начинаю открывать дверь, но за моей спиной вновь раздается соседский голос:
– И все же… знаете… меня заинтересовала одна деталь. Возможно, это обыкновенная оговорка, но уж очень интересная! Вы вчера сказали, что ваша жена ушла от вас шесть месяцев назад, верно?
– Можно и так сказать…
– Но при этом сколько вашей дочери?
– Три…
– Три месяца?
– Черт, да…
Поделиться книгой: