Помоги проекту - поделись книгой:
«Думай, думай, думай… Обращение Красного Креста напечатано на французском. Фамилии военнопленных записаны латинскими буквами. Если кто-нибудь из наших прочтет этот список… Если кто-нибудь заметит, сопоставит и поймет, что в нем мой муж… Впрочем, все это маловероятно. Наши этим заниматься не станут. Дел и так невпроворот. Кого могут заинтересовать эти фамилии? Почти три тысячи человек! Кто станет все это читать? Наши девочки? Но у них вроде бы на фронте никого нет. Только у Ленки, кажется, был муж, но он погиб уже в начале осени. Значит, с нашими все понятно… Так, главное, не беспокоиться… Спокойно, спокойно, идем дальше… Значит, наши не заметят, наши, скорее всего, все пропустят, но вот НКВД… Совсем другое дело НКВД… Сейчас я переведу документ и отдам его Подцеробу. Через несколько дней списки военнопленных уйдут в НКВД, а вот эти товарищи ждать не станут, сразу же возьмутся за дело. Идти на фронт они не собираются – у них своя священная война. Чем больше посадят, тем выше будет похвала. Думаю, в НКВД пойдет только переведенный список. Что, если сделать опечатку? Что, если изменить всего один слог в фамилии? Сопоставлять списки точно никто не будет. Если поменять всего одну букву в инициалах – искать станут другого человека… Только какой слог можно поменять в фамилии Павков? Черт, Лешка, ну и фамилия у тебя! Нет, слог менять нельзя! К тому же, если они не найдут человека или поймут, что что-то не сходится, – сделают повторный запрос, потребуют предоставить оригинал, и тогда все тотчас вскроется. Интересно, обязаны ли мы предоставлять им оригиналы? Кто может знать? У кого бы спросить? Нет, нет, спрашивать об этом, безусловно, нельзя! Быть может, лучше вовсе вычеркнуть Лешу? Но тогда не совпадет количество военнопленных. С одной стороны, в НКВД об этом не узнают и будут искать на одну родственницу меньше, с другой – сопоставить количество солдат могут только здесь, у нас…»
Итак, она собиралась спасти себя и мужа, но все еще не представляла как. Войдя в кабинет, Татьяна попыталась собраться с мыслями и, не подавая виду, села за свой стол. Прежде всего она решила еще раз проверить документ: «Вдруг мне почудилось? Вдруг в этом списке был вовсе не мой муж?»
Нет-нет, все верно. В румынском плену оказался именно он, именно Алексей.
Времени на размышления не было. Решение следовало принять немедленно. Первым делом она перевела письмо Красного Креста, затем взялась за фамилии. Обычно Татьяна справлялась с документами гораздо быстрее, но здесь совершенно понятная сила тормозила ее. Спустя два с половиной часа она все же добралась до него, добралась до Леши.
«Что, если они не станут никого разыскивать? Все-таки война… Разве есть сейчас время бороться с собственными гражданами? Зачем преследовать нас, если враг наступает? Так… ладно… успокойся… думай… думай… думай объективно… Война войной, но у этих ребят свои дела… Давай представим, что список все-таки попадет к ним… Выходит, нужно вносить правки… Если же они поймут, что я исправила документ – расстреляют без промедлений, как пить дать! Быть может, мне самой им все рассказать? Что, если мне заявиться с чистосердечным признанием? Может, тогда они не тронут меня? Возможно, я смогу с ними договориться? Они смогут ставить меня в пример. Скажут: вот, смотрите, настоящая коммунистка – она узнала, что муж ее – враг народа, и отказалась от него! Хорошая история для пропаганды, разве нет? Если я пойду на сделку с совестью, то, во всяком случае, смогу позаботиться об Аське. Я скажу, что не хочу знать врага народа. Да, я так и скажу. Товарищи, простите нашу семью! Быть может, мне подать на развод? Пока все не вскрылось, написать заявление немедля? Уверена, Леша бы меня понял. Я спасаю Асю, а не себя. Нет сомнений – он бы и сам так поступил. Лешка любит меня… он не стал бы нас винить… Впрочем, нет… Нет, нет, нет! Все это путь в никуда… Как только они узнают, что муж сотрудницы, у которой есть доступ к секретным документам, перешел на сторону врага, тотчас арестуют и меня. Беда… Беда… Беда…»
– Почему вы замолчали?
– А?
– Я говорю, почему вы замолчали? Что вы сделали?
– В смысле?
– Что вы сделали с документом?!
– А… не помню…
– Что значит, не помните?! Вы же мне сейчас в мельчайших подробностях рассказывали обо всем!
– Да шучу я, Саша, шучу… Смешно же, правда? Когда же мне еще шутить, как не сейчас? Веселая ведь история, да? Включишь телевизор, так показывают людей, которые будто бы ностальгируют по тем временам. Плохо многим живется без страха… Что я сделала? А что я могла сделать? А что бы вы сделали на моем месте?
– Не знаю, мне сложно так сразу ответить.
– Сложно так сразу ответить… Вот и мне было сложно. Еще утром я была обыкновенной советской женщиной без претензий к самой себе. Совесть моя была чиста. Я прожила честную жизнь, никогда никого не обманывала и не предавала… Теперь же, в полдень серого и холодного дня, судьба предлагала мне решить непростую задачу… Как там в песне? Как же быть? Как быть… отпустить тебя или забыть, не могу я это сделать, не могу…
– Там песня не про это…
– Не про это… да… вы правы… не про это… Что я сделала? Я сделала то, о чем жалела всю жизнь…
* * *
Она сидела за своим столом и смотрела на фамилию мужа. В румынских карточках фамилия была – в переведенном на русский язык документе еще нет. Пришло время действовать. Вписать в русский список данные мужа означало сохранить честь, но рискнуть, поставив под удар не только себя, но и дочь. Не вписывать? В этом случае появлялась возможность избежать ареста, но Татьяна Алексеевна боялась, что в НКВД заметят.
– Представьте себе человека, который играет в шахматы сам с собой и записывает все ходы. В вашей комнате больше никого нет, и, играя за черных, вы крадете с доски всего одну белую пешку. Как вы поступите? Станете ли документировать воровство? Как это могло произойти? Пешка была, и вдруг ее нет. Быть может, никто и не заметит? Кому какое дело до обыкновенной шахматной партии?
– Так что же вы сделали?
– Что я сделала?.. что я сделала… я подставила другого человека…
– Как?
– Очень просто. Я поставила одну фигуру на две клетки…
Когда очередь дошла до Алексея, Татьяна еще раз перепечатала предыдущую фамилию. Теперь за номерами 567 и 568 шел один и тот же солдат, но не Леша, не ее муж. После Павкина должен был идти Павков, но, повторив фамилию неизвестного ей солдата, Татьяна Алексеевна не внесла в список собственного мужа.
Соседка прерывает рассказ. Сделав глоток чая, она переводит взгляд с чашки в мою сторону:
– Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Думаете: как же она могла так поступить? Почему не вычеркнула других, а спасла только себя? Почему не переписала весь список? Много лет спустя я подумала, что действительно могла бы так поступить. Быть может, мне и вправду следовало исковеркать все две тысячи фамилий… В этом случае я бы на некоторое время запутала ищеек, впрочем, совсем скоро они бы все равно вышли и на меня, и на всех остальных… Так что нет, не было бы в этом поступке никакого геройства и смысла…
Впрочем, что уж теперь об этом говорить? Я же все равно так не поступила… Струсила? Безусловно, да. Я и не оправдываю себя. В тот день я поступила подло, я понимаю это, но, поверьте, жизнь довольно сурово наказала меня…
Она не знала, кем был тот солдат. Не знала. Татьяна Алексеевна понимала, что это такой же советский гражданин, как и муж, такой же раненый, с той лишь разницей, что в списке он стоял на одну строчку выше, а потому теперь стоял дважды. Вот и все! Вот, собственно, и все. Она не знала этого парня, но пускала по следу его семьи две своры.
– Я решила, что повтор этот в НКВД сочтут обыкновенной опечаткой. К тому же, если они действительно собирались посадить всех жен, им предстояло выполнить большую работу, найти и арестовать несколько тысяч женщин. Вряд ли, рассудила я, товарищи будут обременять себя такими мелочами, как одна человеческая судьба…
Сдав документы, она пообещала себе, что будет жить прежней жизнью. «Ничего не случилось, – повторяла она, – ничего ровным счетом не произошло». Опечатка. Скорее всего, машинистка засмотрелась и напечатала эту фамилию дважды. Надо позвонить в НКИД, сказать, чтоб они ее там отшлепали.
– Я была уверена, что справлюсь. Я верила, что найду в себе силы, а постоянно сваливающиеся на меня документы отвлекут меня. Допечатав список, я сдала его. И в русской версии, которая по моим расчетам должна была отправиться в НКВД, Алексея больше не было.
* * *
Международный Комитет Красного Креста
с искренним сожалением извещает Вас,
что солдат Р.К. Красной Армии
Бессонов Антон род. в 1925 г.
был тяжело ранен в бою на финляндском фронте и, подобранный на поле сражения финляндскими солдатами, был доставлен в финляндский военный лазарет № 58, где и скончался от полученных ран 9 декабря 1941 года, несмотря на все медицинские меры, принятые для его спасения.
Эти сведения получены нами от товарищей покойного солдата, находившихся одновременно с ним в названном лазарете.
Согласно предсмертному желанию покойного, просим Вас сообщить это печальное известие г-же Бессоновой, проживающей в деревне Емерено Калининской области. Имя г-жи Бессоновой и степень ее родства с покойным солдатом нам не указаны.
Заранее благодаря Вас за Вашу любезность, просим Вас принять уверения в совершенном к Вам уважении.
Международный Комитет Красного Креста
Международный Комитет Красного Креста
сообщает Вам, что солдат Красной Армии:
Дмитрий Семенович Куриленко
cкончался 14.11.41 в окрестностях Горловки/Украина по направлению Никитовки. Похоронен направо от асфальтированной дороги, ведущей из Горловки к Никитовке, за мостом, под которым проходит железнодорожная линия.
Означенные сведения получены нами от Итальянского Красного Креста.
Имена и фамилии родственников умершего нам не указаны.
Примите уверение в совершенном к Вам уважении.
Международный Комитет Красного Креста
Центральное Агентство по делам Военнопленных
Бруно Дельофф
Красный Крест продолжал телеграфировать. Каждый день с большим волнением Татьяна Алексеевна ожидала писем из Женевы. Читая истории погибших солдат, она понимала, что уже следующим документом может оказаться подтверждение смерти ее мужа.
«Красный Крест с искренним сожалением извещает Вас, что солдат Красной Армии…» – нет, к счастью, не убит, к счастью, ранен, к счастью, не он, к счастью, кто-то другой…
– Проходили недели. Мы получали множество новых телеграмм, но я по-прежнему ничего не знала об Алексее. Ничего нового. Тяжело ранен. Был в одном списке, исключен из другого. Мной. Находится в румынском плену. Тяжело ранен.
Находится в румынском плену.
Тяжело ранен.
Находится в румынском плену.
Все еще?
Или уже нет?
Тяжелораненых долго не держат.
Тяжелораненые никому не нужны…
Стороны конфликта, как правило, стремятся обменять тяжелораненых в первую очередь. С тяжелоранеными слишком много возни. Здесь своих спасать некогда, кто же возьмется думать о других? Дураков нет. Красный Крест, выражая искреннее уверение в совершенном к вам уважении, прикрепляет к письму новый список тяжелораненых… Почитайте, им вот-вот умирать…
– Как-то раз Лена, та самая машинистка, что в начале сентября потеряла мужа, подошла ко мне и спросила:
«Тань, слушай, а ты же из этих, да?»
«Что ты имеешь в виду?»
«Ну ты же родилась на Западе, да?»
«Да, в Лондоне».
«Слушай, я вот все набираю документы и не могу понять, что у вас в головах?»
«В каком смысле?»
«Ну вот у вас, европейцев, что у вас в головах?»
«Я советский человек и советский гражданин, точно такой же, как и ты».
«Да-да, это все понятно, но ты же жила там, ты же должна понимать, что у этих людей в башке?»
«То же, что и у нас, Лен».
«То же? Нет, я не верю! Если то же – тогда зачем они шлют нам все эти документы?»
«Какие документы?»
«Ну вот все эти письма, в которых рассказывают про каждого солдата. Для чего они это делают? Чтобы что? Я вот не понимаю! Воюют десятки стран, гибнут сотни тысяч, а эти клоуны из Женевы шлют нам письма. Я сегодня потратила кучу времени на троих бойцов из-под Киева. Все погибли, но данных родственников нет. Они мне что предлагают? Отправиться на Украину и на главной площади кричать, что у меня три трупика?
Мне иногда кажется, – продолжала она, – что эти швейцарцы просто-напросто хотят парализовать нашу работу. Быть может, они заодно с фашистами? Какое им дело до того, что у нас случилось? Что им до того, что у нас кто-то умер? Почему бы в конце года не прислать один общий поименный список? Неужели они думают, что нам здесь больше нечего делать, кроме как переписываться с родственниками? Закончится война, и все всё сами поймут!»
«Думаю, они считают это важным», – спокойно, чтобы не злить Лену, ответила я.
«Что важно?! Кому это сейчас важно?!»
«Мне важно. Я бы хотела знать, где сейчас мой муж».
«И на что это повлияло бы?»
«На все, Лена, на все…»
Выбросив окурок, она вернулась в кабинет. Посмотрев на календарь, Татьяна поняла, что вот уже несколько недель курит. Это успокаивало. Каждый день она с ужасом ожидала похоронки. Каждую ночь думала о семьях, которым не смогла помочь. Таня представляла женщину, которую дважды подставила под арест, и, прокручивая в голове фамилию незнакомого солдата, надеялась, что он не успел обзавестись женой. Татьяна переживала, что не сможет сообщить тысячам матерей, что их близкие живы, как и не сможет рассказать другим, что их родственники мертвы.
– Как бы я смогла это сделать? Скопировать список и разослать? Но у меня не хватило бы денег даже на марки. К тому же все письма из Москвы проходили жесточайшую цензуру. Находить этих женщин и лично с ними разговаривать? Но мы работали без выходных, и у меня не было возможности покинуть город. Теперь я понимала, что совершила невероятную глупость! В тот день мне показалось, что я нашла хорошее решение, но на деле оно оказалось худшим из возможных! Как такое вообще могло прийти мне в голову?! Я могла бы вписать любую несуществующую фамилию, но вместо этого сделала ход, который тотчас бросался в глаза! Какой нужно было быть идиоткой, чтобы повторить одну и ту же фамилию дважды?! Как можно было поверить в то, что в НКВД это кричащее совпадение оставят без внимания?! «Как только они увидят повтор – сразу поймут, что дело тут нечисто!» – думала я. Вместо того чтобы написать выдуманную фамилию и отвести подозрение от нашей семьи, я сама же сделала все, чтобы ищейки не только арестовали неизвестного мне солдата, но и пришли за мной.
Не было и часа, чтобы она не думала об аресте. Татьяна Алексеевна боялась за мужа, боялась за дочь. Опасность таилась в каждом мгновении и в каждом углу. Татьяна ждала гостей. В любом смотревшем на нее человеке, во всяком прохожем она видела товарища, который вот-вот бросится на нее. По ночам, уложив Асю, Татьяна Алексеевна прислушивалась к проезжающим автомобилям и засыпала в три или четыре утра, когда организм окончательно ослабевал.
Она разрабатывала план побега. Единственный друг оказался в тюрьме. Родители Леши жили здесь, в Минске, и к этому времени оказались в немецкой оккупации, а потому Татьяна Алексеевна медлила. Всякий раз, придумав новый план, она находила в нем погрешность. Следовало действовать, но страх сковывал ее.
– Материнский инстинкт не помогал, но заставлял быть осторожной. Я боялась. Мне казалось, что все дороги моего лабиринта ведут в тюрьму. И это было очень страшно. По-настоящему. Давление, от которого можно было сойти с ума.
Она чувствовала себя заключенным, которого ввели в камеру смертников, но почему-то не убивают. Пистолет был приставлен к ее затылку, холодное дуло прикасалось к голове, но палач не спускал курок. День, два, двадцать два. Спустя несколько месяцев она была так взвинчена, что хотела сдаться сама.
– Я постоянно болела. Организм изнашивался. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, ведь даже самый жестокий приговор всегда гуманнее неизвестности.
Время от времени ей снился один и тот же сон. Муж брал ее за руку и подводил к длинному деревянному мосту.
«Смотри, – говорил он, – этот мост построил я. Будь осторожна – мне было не до перил…»
Мост был перекинут через глубокую пропасть и шатался от ветра. Идти, а лучше ползти по нему следовало чрезвычайно осторожно. Всякий раз, дойдя до середины, муж и жена почему-то останавливались и, вместо того чтобы продолжить путь, подходили к краю. Алексей брал Татьяну за руку и предлагал сесть. Она жутко боялась, но повиновалась. Свесив ноги и застыв от ужаса, Татьяна Алексеевна смотрела, как далеко-далеко внизу шелестят малюсенькие голубые ели. Мост раскачивался, и от страха немели бедра. Она просила Алексея пойти дальше, но мужа больше не было рядом. В самый страшный момент ее жизни он вдруг исчезал. Она сидела посреди моста и понимала, что если только попробует встать, если только попытается приподняться на руках – мост этот тотчас качнется, и она упадет…
* * *
В апреле 42-го Красный Крест прислал еще один документ. На этот раз румыны предлагали к репатриации 632 советских солдата. Убедившись, что на нее никто не смотрит, Татьяна Алексеевна вновь пошла по списку. Один раз, два…
– Я прочла документ несколько раз, но Леши в нем не оказалось.
«Леши нет…»
«Он выздоровел?»
«Поправился?»
«Сбежал?»
«Лешу перевели в другой лагерь?»
«Он уже на пути в Москву?»
Она могла успокоить себя тем, что ее муж жив, могла попытаться убедить себя, что с Алексеем все в порядке, могла хотя бы попробовать сказать себе: «С Алексеем все хорошо… Слышишь меня? Слышишь меня, дура?! Посмотри в зеркало и скажи себе: с Алексеем все отлично! Скажи это тихо и спокойно… Выдыхай и говори… С Алексеем все хорошо…» Но нет, она не смогла. После нескольких месяцев колоссального давления Татьяна Алексеевна сдалась. У нее не осталось сил. Леши не было в новом списке, и Татьяна Алексеевна испугалась, что ее муж мертв…
– Как-то раз, заметив в коридоре Подцероба, я, вскочив из-за стола, побежала за ним.
«Борис Федорович, нам нужно поговорить!»
«Ты чего это такая взвинченная, Тань?»
«Мне нужно кое-что спросить у вас – это важно!»
«Слушаю…»
«Что будет с нашими военнопленными?»
«В каком смысле, Тань?»
Поделиться книгой: