Красный Крест

– Вот! Не знаю почему, но я запомнила, что вашей дочери, кажется, всего три месяца, хотя вы, по-моему, об этом не рассказывали…

– Рассказывал…

– Рассказывали, да? Ну что ж… Вылетело из пустой головы… Но вот видите, вспомнила же утром! Я вспомнила и подумала, что какая-то очень странная история получается: мамы нет уже полгода, а дочери исполнилось всего три месяца… Как же такое может быть?

«Старая бестия! – думаю я. – Не успела извиниться и тотчас сует свой нос куда не следует. Не буду же я стоять здесь, посреди лестничной площадки, и пересказывать ей все, что с нами произошло…»

– Когда-нибудь я обязательно расскажу вам, Татьяна Алексеевна, когда-нибудь… но только не сегодня, хорошо? Простите, меня ждут грузчики.

+

* * *

Вечером того же дня я еду к маме. Мы сидим в гостиной. Мама играет с Лизой, отчим, уставившись в телевизор, смотрит российские новости.

– Ты только послушай их, а! Еще пятнадцать лет назад с нами считался весь мир, а теперь? На чем мы летаем? На чем будем летать? Они скоро развалят весь авиапарк! Мы стали людьми второго сорта из страны третьего мира!

– Ты-то точно! – не отвлекаясь от внучки, шутит мама.

– Мам, я вчера познакомился с соседкой…

– С той старушкой?

– Ага.

– И как она тебе?

– Много интересного рассказала.

– Та женщина, риелтор, говорила, что соседка наша много лет провела в лагерях.

– Правда?

– В лагерях, в лагерях! Сперла, наверное, что-то, вот и села! – острит отчим.

– Гриша, смотри телевизор…

– Мам, и что рассказывала риелтор?

– Да ничего особенного. Сказала, что соседка у вас хорошая, что сидела в лагере, а потому не думайте долго, покупайте квартиру – приличных соседей теперь не так легко найти.

– Приличные соседи! У вас все, кто сидел, теперь приличные! Ты откуда знаешь, что она приличная? Может, она убила кого?

– Она в Москве в МИДе работала…

– А разве достойные люди работают в МИДе?! Там же одни шпионы! Всю жизнь шушукаются, а потом договариваются с америкашками, детей своих к ним на учебу посылают, а сами…

Я молчу. Глядя на маму, я пытаюсь понять, зачем она переехала в Минск к этому кретину. Батя, конечно, тоже не подарок, но этот-то совсем лапоть. Красивая, с хорошим чувством юмора, господи, что она могла найти в этом человеке? Отчим же не унимается.

– Все разворовали! Все! Хорошо, у нас Батька появился, он быстро порядок наведет! А в Россию бы Сталина! Он бы сейчас всех поставил к стенке, и дело в шляпе!

– Съели вашего Сталина.

– Что?

– Съели, говорю, вашего Сталина, невкусный он.

– Сань, ты о чем?

– Да так, ни о чем. Слушайте, дядя Гриша, я все хотел у вас спросить: а летчики пьют за штурвалом?

– Конечно, пьют!

– Но как? Вас же проверяют перед вылетом.

– Перед вылетом-то да, но во время-то и после нет! Нам стюардессы приносят. Думаешь, как мы с твоей мамкой-то познакомились?

– Ясно… Мам, слушай, я, наверное, сегодня не буду у вас оставаться. Надо к новому дому привыкать.

– Хорошо, милый, как знаешь. Ты, кстати, с работой что-нибудь решил?

– Да, обещали помочь.

Поцеловав маму и дочь, я выхожу на улицу. Вечерний Минск кажется не таким уж и страшным. Мне нравится, что здесь спокойно. Машины спрятались, люди, по возможности, тоже. Возвращаясь домой, включив плеер, я слушаю Венгерскую рапсодию Листа. Вспоминая все, что мне рассказала соседка, я думаю, что человеческая жизнь никогда не подорожает. Самая дешевая из вещей. Будут меняться аранжировки, но не мотив. Кровь по-прежнему будет литься, ибо так устроен человек. Кровь будет литься вечно, потому что, если кровь в организме вдруг остановится, человек умрет. Так говорит мой друг Паша.

В метро я рассматриваю людей и рекламные объявления. Яркий плакат настойчиво предлагает мне приобрести игровую приставку и прилагающийся к ней футбольный симулятор. «Недоработанная игра, – думаю я. – Странно, почему разработчики до сих пор не придумали режим, в котором вы можете быть арбитром? Сейчас есть возможность играть одному, можно играть с несколькими друзьями, более того, открыв пиво, вы вправе наблюдать за тем, как искусственный интеллект сражается сам с собой, но вот рефери… Неужели разработчики спортивных игр до сих пор не понимают, что быть арбитром – это одновременно и самый захватывающий, и самый сложный режим?..»

Ничего не меняется. Вернувшись домой, я вновь встречаю на лестничной площадке соседку. Стряхнув с куртки капли дождя, я понимаю, что она не узнает меня.

– Вы что, здесь весь день стоите?

– Вы кто?

– Меня зовут Александр. Я ваш новый сосед.

– Правда? Очень приятно познакомиться! А я Татьяна Алексеевна – это я нарисовала на вашей двери красный крест. У меня болезнь Альцгеймера. Пока страдает только короткая память, но совсем скоро я начну забывать и то, что случалось со мной на протяжении всей жизни.

– Мне очень жаль, – в который раз зачем-то повторяю я.

– Не переживайте! Со мной только так все и могло закончиться. – Соседка делает паузу, но в этот раз я не спрашиваю «почему».

– Так вы теперь будете здесь жить?

– Да.

– Один?

– С дочерью.

– А кем вы работаете?

– Я футбольный арбитр.

– Надо же! Должно быть, интересная работа! Мой муж очень любил футбол! Он чуть-чуть успел поболеть за «Спартак». Это сложно?

– Болеть за «Спартак»?

– Нет-нет, я имею в виду, быть арбитром? Быть судьей сложно?

– Иногда непросто, да.

– Все это давление, да?

– И это тоже, – облокотившись на перила, со вздохом отвечаю я.

– И как вас учат с этим справляться?

– Вам это действительно интересно?

– Конечно! Иначе зачем бы я спрашивала?

– Ну как учат… Когда вы только решаете стать арбитром, вам вручают книжечку с правилами и рассказывают об ответственности. Вам объясняют, что, не участвуя в игре, вы влияете на ее ход. В общем, некоторое время вам рассказывают довольно банальные вещи, а потом в один прекрасный день разъясняют одну простую истину: «Срешь?! Сри уверенно!»

– И правда, хорошая истина… Жаль только, что ее в большей степени усваивают наши руководители, а не судьи…

– Тут с вами сложно не согласиться. Ну да ладно, уже поздно. Добрых снов вам, Татьяна Алексеевна!

– И вам всего хорошего, Саша!

– Кстати, я тут купил кое-что из продуктов. Здесь молоко, хлеб, сахар – если вам нужно…

– Спасибо, но я не ем сахар – у меня диета красоты!

– Ну а все остальное?

– А все остальное, Александр, я смогу купить себе сама – мне всего девяносто один…

– Девяносто один и полное непонимание, где находится магазин.

– Не грубите мне, молодой человек!

– Ладно-ладно, не буду! Но если что – вы обращайтесь, пожалуйста, я всегда рад вам помочь.

– Правда?

– Да.

– Тогда я действительно хотела бы вас кое о чем попросить. Вы же не откажете?

«О черт…» – думаю я.

– Вы не заглянете ко мне?

– Да-да, конечно…

Вновь оказавшись в ее квартире, я решаю не повторять вчерашних ошибок. Татьяна Алексеевна проходит дальше, но я остаюсь в коридоре. Спустя несколько минут она возвращается с листком бумаги.

– Что это?

– Эпитафия. Я бы хотела попросить вас выгравировать эти слова на моей могиле. Я не знаю, кто похоронит меня. Раньше я рассчитывала на Ядвигу, но она теперь сильно болеет.

Развернув бумажку, я читаю четыре слова и, улыбнувшись, обещаю, что обязательно выполню ее просьбу.

– Значит, я могу на вас рассчитывать?

– Да, не переживайте.

– А с кем вы собираетесь здесь жить?

– Один, – отвечаю я.

– Один? А как же ваша жена? Вы такой красивый – мне почему-то кажется, что у вас обязательно должна быть жена.

– Черт, Татьяна Алексеевна, прошу вас, не начинайте!

– А что я такого спросила? Так есть у вас жена или нет?

– Да… была.

– Была да сплыла, да?

– Черт, да!

– Что ж вы нервный-то такой, Саша, а? Все у вас черт да черт. Как вы познакомились?

– А какая разница?

– Разница, милый мой, большая! Когда люди знакомятся – это всегда прекрасно, а вот беды случаются позже…