Резьба по живому

– Если б какой-то мелкий пиздюк так уж сильно тебя напрягал, – говорит Франко, наблюдая, как Тайрон берет с полки за стойкой рифленую бутылку виски, – ты бы уже давно его прихлопнул. Все эти отморозки, что приваливали с районов все эти годы, с Пилтона, Сайтхилла, Ниддри, Гилмертона… ты ж их всех урыл, – говорит он, вспоминая своего старого кореша Донни Лейнга, который открыто бросил вызов Тайрону, а потом куда-то исчез. – А этот-то пацик чем лучше?

– Миллер – образец хитрожопости. – Бритый кумпол Тайрона покачивается. – Совершенно новая ушлая порода, настоящий бандюган, а не безмозглый отморозок. – Он на секунду задерживает взгляд на Франко. – У него есть мозги, и он умеет вести политические игры и заключать альянсы. Он объединил всю братву северного Эдинбурга: Драйло, Мьюрхаус, Пилтон, Ройстон, Грантон и даже район литских новостроек, где Ньюхейвен, – объясняет Тайрон, опуская бутылку виски на стойку с мраморной столешницей.

Бегби кивает. Лит всегда стоял наособицу. Мысль о том, что теперь этот выселок – территория, которой владеет какой-то малой гопник с района, расстраивает его гораздо больше, чем следует.

– У него и его братвы есть амбиции и определенная предпринимательская жилка. Миллер требует от них полной преданности. Если я наеду на них, все они наедут на меня. Начнется война, а это хреново для бизнеса, да и для города хреново, – задвигает Тайрон, и Фрэнк Бегби понимающе кивает. Тайрон всегда пестовал извращенное чувство гражданской ответственности. Старые эдинбургские бандиты добились в прошлом таких успехов, потому что сумели перерасти свой статус, влившись в респектабельное деловое сообщество и сведя до минимума показное насилие. В целом они избегали перестрелок и борьбы за сферы влияния из биографий «Настоящее преступление» с их исповедями, взаимными обвинениями и последующей сериализацией в «Дейли рекорд» – все это отличало их соседей из Глазго. Местные были надежными, благоразумными и авторитетными. Они вербовали яркие таланты с районов, но пресекали появление любых настоящих банд с этих окраин, давили всякого, кто мог позариться на городские рынки.

Франко понимает, что новая контора, не игравшая по старым правилам, стала бы для них большой головной болью.

Тайрона прессуют и на другом фронте.

– Этой новой «Полицией Шотландии» заправляют глазговские, по сути это старая стратклайдовская полисыя, но они прут на нас жестче, чем перли лотианские легаши, царствие им небесное, – объясняет он, а потом заговорщицки смотрит на Франко. – Но человек со стороны… как ты щас… ну, в общем, ты не пожалеешь. Поквитаешься за сына, выручишь меня, заработаешь бабла и очистишь родной город от очень вредной заразы. Ты ж разобрался с Крейгом Лидделом… с Охотником… – поправляет себя Тайрон и улыбается. – Значит, и Антона укатаешь.

– И еще я отмотал за это нехилый срок. Я завязал с этой хуйней.

– Та полиции поебать, если кто ни то завалит Антона, – презрительно фыркает Тайрон, поднимая бутылку виски.

– Я встал на путь исправления, – говорит Франко с каменным лицом.

Тайрон будто снова его не слышит.

– Двадцатидвухлетний односолодовый, – объясняет он, щедро разливая виски по толстым бокалам эдинбургского хрусталя. Миниатюрной гильотиной на стойке обрезает пару гаванских сигар, а затем их подкуривает. Протягивает бокал и курево Франко, и тот смотрит на них, потом на Тайрона. – У тебя все равно осталась склонность к насилию, видно по глазам. Пей до дна, – приказывает Тайрон, чокаясь.

Фрэнк Бегби смотрит на него с беглой улыбкой.

– Я ж говорю: встал на путь исправления, – повторяет он, роняет сигару в бокал, где та с шипением гаснет, и поднимается с кушетки.

Тайрон смотрит, не веря своим глазам, сначала на свое поруганное гостеприимство, а затем в упор на Франко.

– Можешь не провожать, – говорит Фрэнк, ставя бокал на журнальный столик, поворачивается и выходит из комнаты, понимая, что у мужчины, стоящего сзади, горит шея. Немногие рискнули бы повернуться спиной к разъяренному Дэвиду «Тайрону» Пауэру, но Фрэнсис Бегби просто неглубоко вдыхает и, мысленно улыбаясь, минует прихожую и выходит через парадную дверь.

17

Дядька

Дождь кончился, и из-за дымчатых туч выглядывает солнце, словно старый зэк, привыкающий к воле. Как будто выстрелил дозвуковой стартовый пистолет, своей невидимой частотой открывая новые возможности для обновленного населения Эдинбурга. Но Фрэнку Бегби предстоит дописать старые главы: завтра кремируют его сына. Похороны станут знаменательным днем: он чует, что из сбивчивых, подстегиваемых скорбью и алкоголем баек, которыми его начнут доставать, сможет проступить какая-то истина и понимание. Встав пораньше, он решает выйти на пробежку. Начинает с медленной, неуклюжей трусцы и постепенно набирает скорость, чтобы размять скованную ногу.

Внезапно он чувствует, а потом и видит, как айфон выпрыгивает из кармана треников и отскакивает от бедра. Франко останавливается и оборачивается: телефон ударяется о решетку ливневки, становится на попа и проскальзывает между прутьями. Точно в замедленной съемке, он тонет в грязной черной воде. Внутри Франко закипает злость, и он хватается за прутья тяжелой железной канализационной крышки. Когда она приподнимается, на руке выступают вены. Но не будет же он рыться в этом дерьме! «Раз… два… три… все равно ему был пиздец… куплю новый…» Он отпускает крышку, и она становится на место. Отряхнув руки от грязи, Франко бредет дальше, в переоборудованный промышленный блок, где разместился боксерский клуб его старого дружка.

Спортзал гудит от бурной деятельности. Боксеры совершают свои ритуалы под присмотром тренеров, три из четырех рингов забиты упражняющимися тройками и парами, работающими на «лапах». Возле грозди подвесных груш офисные работники занимаются круговой тренировкой: работа с грушей, спарринг и упражнения на силу и координацию – подготовка к рабочему дню за письменным столом.

Франко кивает старому дружбану Микки Хопкинсу, который сидит за столом регистрации и треплется по мобиле. Тот узнает его и подмигивает. Затем Фрэнк начинает растягиваться, после чего постепенно набирает приятный, приемлемый темп со скоростной грушей. «Раз… два… три… раз… два… три…» Он чувствует на себе праведные взгляды крепких мужиков, которые смотрят с невозмутимым одобрением. Он знает, что некоторые из них танцевали с дьяволом, но отступили от края обрыва. Такие мужики есть в качалках по всему миру, включая его местный спортзал в Калифорнии. Ему нравится в их гуще: у большинства хватает ума понять, что самые мудрые люди – это школяры, которые вечно учатся справляться с жизнью, постоянно приноравливаясь к переменчивым возможностям и возникающим угрозам.

Фрэнк Бегби обвертывает руки, а Микки Хопкинс заканчивает звонок и, подхватив пару «лап», кивает на ринг. Мужики пролезают между канатами. Все дело в дыхалке, и Франко равномерно втягивает воздух, выталкивая его при каждой серии ударов по серебряной точке на «лапах» тренера, пока Микки выкрикивает:

– Двойной джеб, кросс, левый хук, двойной правый хук, левый апперкот, джеб…

Франко попадает в тот чудесный ритм, что позволяет выйти за собственные пределы, и некоторые зрители прерывают свои упражнения, чтобы отдать должное танцующим мужикам. После тренировки он весь потный и запыхавшийся и потому пережидает, пока дыхалка замедлится и выровняется. Сидя с этими пацанами, он старается не задавать вопросов об Антоне Миллере: пусть люди поделятся инфой по собственной воле. Друзья они Миллеру или враги, все равно им еще жить с ним в этом городе. Общее впечатление Франко: искреннее уважение к парню и при этом явный страх. Этим он так опасен для Тайрона.

Микки и еще несколько парней приглашают его на обед – жареная курица в ближайшей кафешке. Они вспоминают былое, и его удивляет, что эти мужики за столом, которые долгие годы не подпускали его на пушечный выстрел, теперь с радостью принимают его в клуб для тех, «кто был уебаном, но стал нормальным». До него вдруг доходит, что все они поняли, как стать членами этого братства, еще много лет назад, а у него самого на это ушло до хрена времени. Впервые с той минуты, когда Франко сошел с самолета, он чувствует себя как дома.

Возвратившись к вечеру в Мюррейфилд, Фрэнк снимает трубку телефона на серванте и набирает номер Мелани. Ему ужасно хочется к ней в Санта-Барбару, чтобы рассветные лучи пробивались сквозь окно спальни, чтобы Мелани спала голой на животе, волосы пылали на солнце, а комнату овевала тихоокеанская прохлада. Он немного стесняется Элспет, которая сидит на диване, пьет джин и смотрит дневные передачи по телику. Телефон переключается на автоответчик, и Фрэнк объясняет ситуацию с трубой из «Теско», пока не звучит сигнал и сообщение не прерывается. Рожа у Элспет кислая; может, надо было сначала спросить разрешения насчет междугородки. Некоторых такие вещи почему-то напрягают. Поэтому Фрэнк садится на стул напротив Элспет, и они перебрасываются общими фразами. Потом он смотрит на фотку мальчишек на серванте, в похожих темно-бордовых майках «Хартс»[8].

– Классные пацаны, – начинает он.

– Угу, никогда с ними никаких проблем не было… – говорит Элспет и осекается. Франко понимает, что она думает о его детях и, наверное, до нее доходит, что, возможно, не надо было этого говорить. Но он забивает.

– Как же так вышло, что ты воспитала из них джамбо?

Эспет смотрит на него с легким испугом:

– Отец Грега водит их на «Тайнкасл».

– Наша семья всегда болела за «Хибс»[9]. Традиция, типа.

Элспет фыркает:

– Ты, сука, сидишь здесь и на полном серьезе втираешь за семью? За традиции? Та ты ж полжизни на нарах просидел, а потом в Калифорнию свалил. – Она сама себя накручивает. Он смотрит на бокал у нее в руке. Можно поспорить, что это далеко не первый за сегодня. – Ты сам-то куда-нибудь водил племянников? Или даже родных сыновей? Ты ваабще их куда-нибудь водил? – Элспет брызжет желчью. – Чё, дядя Фрэнк водил их на «Хибс»?

– Справедливо, – соглашается Франко, дергая за шнурок на кедах. – Я просто подумал, мы ж раньше болели за «Хибс», ну и ты тоже могла бы вставить свои пять пенсов, вот и все.

– Чего-чего? А мне не пох на всю эту срань? – Она волком смотрит на него. – Я вижу, чем ты занят, Фрэнк. Вижу, в кого ты превратился. Ты все такой же мерзкий урод, просто научился контролировать свой гнев. По глазам вижу – ты все такой же самовлюбленный безжалостный мокрушник…

«Дыши…»

Франко набычивается – в нем поднимается неудержимая злость. «Та же херня, что и Тайрон лепил, какая-то пурга насчет глаз. Раз… два… три…»

– Что ты такое несешь? – Он качает головой и откидывается на спинку стула. – Мои глаза – это мои глаза! – «Расслабься и наслаждайся поединком. Если потеряешь хладнокровие первым – проиграешь». – Как мне поменять глаза? Хочешь, чтоб я носил контактные линзы, как у зомбаков, или чё?

– Ты стал даже хуже. – Элспет отпивает еще джина. – Научился юлить и манипулировать. Когда ты не мог контролировать свою злость, ты хотя бы честным был.

Фрэнк Бегби делает еще один глубокий вдох и понижает голос:

– Значит, если б у меня планка упала и я бы тут все разгромил, – он окидывает взглядом уютную комнату, – то я бы тогда был честным? А если я пытаюсь обсуждать с людьми вопросы, то я, значит, псих? Какой-то ты бред городишь, Элспет, – пренебрежительно фыркает он, показывая на бухло, стоящее на журнальном столике между ними. – Это большой бокал джина, лапа. Может, тебе попридержать коней? Достойная доча своего старика?

Эти слова задевают Элспет за живое. Одно дело – самой сознавать, что многовато пьешь, но совсем другое – когда кто-нибудь открыто на это указывает. Она думает про Грега: насколько он просекает? Мальчишки – уж точно нет…

Она поднимает голову и видит, что брат смотрит на нее так, будто прочел ее мысли. Возможно, Франко наводил ужас, когда взрывался, но страшнее всего был, когда затаивал злобу и держал порох сухим. Это скрытое закипание никогда не затягивалось надолго: у него не хватало сил помешать извержению расплавленной злобы, но, похоже, теперь он этим искусством овладел. В глазах Элспет он от этого еще опаснее. В воздухе повисает угроза. Элспет никогда не чувствовала такого от Фрэнка сама, хоть и видела, как он измывался над другими членами семьи – над тем же Джо.

Фрэнк поднимается и, встав над ней со странной улыбкой, нарушает молчание:

– Хотя если б ты была малехо побольше довольна своей житухой, то, может, так много бы не бухала. Просто предположение, – говорит он, плавно превращаясь в беспардонного американца, и уходит к себе.

Труба из «Теско» на тумбочке показывает теперь 100 % заряда, но Франко не может ее разлочить.

– Атас, – говорит он сам себе, делая глубокий вдох, и решает расслабиться, полежав на кровати и почитав «Заводной апельсин» на своем киндле.

Он вспоминает, как в молодости смотрел по нему кино. Чтение – это борьба, но она приносит моральное удовлетворение, когда мозг превращает пульсирующие значки в звуки, а затем в ритмы у него в голове. «Не читай книги, а пой», – такой прорывной совет дал ему спец в тюрьме.

В дверь стучат, и входит Грег.

– Слышал, вы с Элспет… мм, короче, по-моему, все мы немного на взводе перед похоронами…

– Угу.

– Мальчишки у моей мамы. Поужинаешь с нами? Я курицу пожарил.

– Ништяк, – говорит Франко, вставая. Он не особенно жаждет общения, да и вторая порция жареной курицы его не возбуждает, но сегодня он сжег кучу калорий, так что еще раз поесть не повредит.

Обстановка за столом напряженная. Франко смотрит на Элспет и понимает, что она ужралась. Бутылка белого вина уже почата. Грегу достанется максимум один бокальчик – и то, если повезет. Вдруг сестра распускает нюни, закрывая ладонью глаза.

– Божечки… – тихо говорит она.

– Милая… – Грег обнимает ее. – Все нормально?

– Нет! Не нормально! Больше нет моего племянничка, Шончика, – тяжело вздыхает Элспет, убитая горем. Потом поворачивается к Фрэнку и печально говорит: – Помню, еще молоденькой, я так радовалась и гордилась, когда вы с Джун принесли его из роддома.

Франко молчит. Он вспоминает то время – как раздражал кипиш, который подняли Элспет с его матерью. «Лялечка то, лялечка сё». Приходилось со злобой констатировать, что его жизнь теперь кончена и его заменит вот этот ребенок. Тогда-то он и врубился, что им манипулировали, что беременность и рождение малыша выражали (несбыточную) надежду Джун и его матери на то, что он изменится. Думая о Вэл Бегби, Франко жалеет, что не успел свозить ее в Санта-Барбару, познакомить с дочерьми. Не успел показать ей, что все наконец наладилось, как он обещал все эти годы, наполненные полуночными полицейскими облавами, звонками из камер, явками в суд и унылыми ритуальными хождениями на свиданки. Но Вэл тогда была уже на последней стадии рака: она успела лишь бегло познакомиться с Мел и увидела пару фоток новорожденной Грейс.

– Но тебе-то начхать! – орет на него Элспет. – Тебе всегда было начхать!

– Элспет, это уж точно ни к чему, – перебивает ее Грег.

– Я пытаюсь выяснить, что произошло, – говорит Франко. – Значит, мне не начхать.

– Угу, но тебе начхать на него, – буйствует Элспет. – Ты его не знал! Он был славным пареньком, Фрэнк, классным ребенком, пока не попробовал наркотики, – заявляет она, почти задыхаясь. – Всем улыбался и так здорово, громко смеялся. Как же его, блядь, жалко! А тебе, папане, сука, не жалко? – не унимается она. – Скажи мне! Скажи, что тебе жалко!

– Ты чё? Издеваешься? – Глаза Франко превращаются в морщинистые щелочки. – Мы не виделись пять лет, и ты хочешь, чтоб я тут сидел и распинался перед тобой, что я чувствую после убийства своего сына, когда завтра похороны? Та никогда такого не будет, – категорично заявляет он.

– Элспет, – умоляет Грег, – это же сын Фрэнка. Люди по-разному переживают скорбь. Прошу тебя, прояви чуточку уважения. Давайте просто поможем друг другу с этим справиться.

– Но он же никогда даже не пытался им помочь! Глянь на него! Просто сидит, как так и надо!

Франко откладывает нож и вилку.

– Слушай, я принял решение, что мне нечего им дать…

– Даже когда стал успешным художником!

– У меня своя семья… другая семья, моя новая семья.

– Но этим мальчишкам нужен был отец… и этому пареньку, Риверу…

– И отца им не досталось. Такая вот хуйня, но это случается. Со мной. С тобой. С кучей народу. Я их подставил, но не смог загладить вину, – твердо говорит Фрэнк, снова хватаясь за вилку. – Этот поезд давно ушел.

– Значит, ты просто умываешь руки, хотя сам же заварил эту кашу! – обрывает Элспет. – Этот Ривер – ты никогда даже не видел несчастного деточку, – с упреком рявкает она.

Грег кривится, но Франко спокоен.

– Единственное, что я могу для них сделать, – жить своей жизнью, как порядочный чел. Показать им другие возможные выходы. Показать, что, если вести себя как придурок, окажешься в бетонной коробке на двенадцать футов в Сохтоне, а это не есть хорошо. Но если раскрыться и найти то, что у тебя хорошо получается, и самовыражаться, будешь жить в доме у пляжа в Калифорнии, а это офигенно. Вот единственный урок, который я могу преподать. Я не собираюсь читать мораль. – Он кладет вилку и разводит руками. – Люди сами бы все увидели, если б только захотели разуть свои ебаные глаза.

Элспет коробит от его слов, но она не сводит глаз с брата.

– Все люди скорбят по-своему, – талдычит Грег, поглаживая жену по руке. – По-моему, Фрэнк очень хорошо держится. Нет никакого смысла истерить на этом этапе. – Он смотрит на Франко, наминающего картофельное пюре. – Ты же не знаешь, что у него в душе творится.

– Угу, никто не знает, но можно догадаться! Ни хрена! – заявляет Элспет. – Какой-то маньяк зарезал красивого молодого паренька, а всем насрать! Всем!

– Я правда думаю, что тебе пора подвязывать с бухлом. От этого никому никакой пользы, – говорит Франко и, отрезав кусок куриной грудки, принимается ее жевать.

Элспет смотрит сначала на него, потом на Грега и, вскочив, уносится в гостиную. Грег поворачивается к Франко и уже собирается пойти за ней.

– Оставь ее, – советует Франко. – Наверно, я не прав, может, пара бокалов – как раз то, что ей нужно. Ты же сказал, что мы решаем проблемы по-разному, ну и у нее такой вот способ. Раньше я бы и сам составил ей компанию, нажрался и устроил сцену, но мне это больше не помогает. – Он пожимает плечами. – Меня вот что сейчас беспокоит…

– Что? – говорит Грег, понизив голос и подавшись к Франко.

– В этом соусе слышится слабая нотка кориандра? – Он прикрывает глаза, наслаждаясь вкусом. – Просто смак.

18

Похороны

Джус Терри высаживает его, Грега и Элспет под моросящим дождем возле Уорристонского крематория, и Франко за пять минут успевает промокнуть. Холодная сырость проникает под воротник рубашки, как бы заполняя пространство между тканью и кожей. Труба из «Теско» загадочным образом разблокировалась, и Фрэнк умудряется отправить Мелани СМС, сильно сомневаясь, что оно дойдет. Собираются кучки народу, некоторые уныло на него поглядывают. Элспет, слава богу, с утра молчаливая (наверно, с бодуна, думает он), начинает обходить всех по кругу вместе с Грегом. Но Франко в лом с кем-то базарить, и он даже рад, что Терри отпугивает всех своим видом. Бегающий взгляд таксиста останавливается на девчонке с русыми волосами, в черной кофте на молнии и с электронной сигаретой.

– Пробовал пристроить эту на шоу Роя Хадда[10], – лыбится он. – Отъехавшая чувырла. Обрисовал суть и даже пробы устроил. Но она ж конченая алкашка, ну и мутит с этим Антоном Миллером. Твой старый корефан Ларри Уайли тоже там шарудел, ну и, по слухам, у него там типа адок на передок, – Терри презрительно закатывает глаза, стряхивая капли дождя с кудрей, – так что лучше обходь ее десятой дорогой.

При случайном упоминании Антона Миллера у Франко пробуждается интерес.

– А звать ее как?

– Фрэнсис Флэнаган.

Снова всплывают эти два новых имени. Франко наблюдает за Фрэнсис Флэнаган, которая переводит взгляд на кучку распальцованных малолеток. Интересно, они кентовались с Шоном? И есть ли среди них тот, чье имя он постоянно слышит: Антон Миллер?

– Доча Мо, – уточняет Терри. – Помнишь Мо Флэнагана?

Имя знакомое, и Франко кивает, припоминая шестерку из старой Литской бригады. В памяти сразу всплывает Саут-Слоун-стрит. Следующее воспоминание – о том, что Мо вовсю закладывал за воротник. Терри сообщает, что пару лет назад тот двинул кони.

– Доча в старика пошла. Жалко, потому как слаинькая вся такая, – жалуется он. – Но долго не протянет, это да.

Франко поглядывает на Фрэнсис Флэнаган, которая теперь разговаривает с двумя тетками постарше. Она и правда отличается хрупкой, порочной красотой: резкие скулы подчеркнуты зализанными назад волосами. Фрэнк ежится от холодного мелкого дождика, который просачивается все глубже под одежду. Вспоминает Калифорнию и бесстрастно думает о том, как же ненавидит эти места. Проверяет трубу из «Теско» – нет ли вестей от Мелани – и насилу набирает еще одно СМС, в котором пишет, что он сейчас на похоронах.

Собирается приличная толпа. Судя по тому, что он выяснил, Шон был мешком с наркотой, циклился на всяких мутных раскладах, но явно пользовался популярностью. Ну или, возможно, толпа привалила, потому что он был еще молодой. Можно быть полным уебищем, но если ты умер молодым, тебя типа прощают: у тебя еще была возможность измениться, пусть и несбыточная. Франко думает о самых первых своих похоронах – старый дедуля Джок Бегби: их бы можно было провести и в телефонной будке. За эти тридцать с лишним лет в крематории мало что изменилось. Те же функциональные здания и ландшафтные сады, заныканные в этот глухой, неприветливый уголок города. Нескончаемый дождь.

Потом он видит Джун, выряженную во все черное. Одежда смотрится недешево, как будто Джун и впрямь постаралась. Рядом ее сестра Оливия, которую можно узнать по фирменной задумчивой заточке. Он вспоминает, как один раз ее трахнул, когда она нянчила пацанов. Франко с Джун вернулись домой, и Джун, пьянючая, вырубилась прямо на диване. Франко взял ее и перенес на кровать, как мешок с углем. Потом вернулся в гостиную, кивнул на кушетку и сказал Оливии:

– Ну чё, поебемся?

Она ответила, что так нехорошо, но он возразил, что это ж просто ради кайфа. Оливия странно посмотрела на него, однако начала раздеваться. Он подошел к ней и подвел к кушетке, затем прыгнул сверху, молча, агрессивно повалил и отдрючил, грубо лапая за грудь. Все кончилось быстро. После этого она разревелась, а он пробурчал:

– Ебаный в рот, вы, телки, все мóзги мне проебали, – и ушел спать.

Оливия теперь располнела, но еще не дошла до такого нездорового ожирения, как Джун. Черные, безжизненные, как у насекомого, глаза на сальном осповатом лице таращатся на него с таким же выражением, какое было у нее тогда. По ее пухлому телу пробегает заметная дрожь. Пожалуй, это было не настолько противно, как тогда казалось, ведь молодость – это и есть буйно-заводное порево. Если о чем и стóит пожалеть, в этот список не входит то, как ты кому-то вдувал, тем более что эмоциональная связь в этом случае почти на нуле.