Резьба по живому

– Он вертухай. Тюремный надзиратель. Чувак, который приохотил меня читать, писать, малевать.

– Ясно… – говорит Элспет и смотрит с искренним стыдом и раскаянием.

Франко решает свалить, пока ведет в игре, проглатывает свой чай и уходит к себе в комнату собираться. К его удивлению, труба из «Теско» подает какие-то признаки жизни. Она светится радиоактивным лимонно-зеленым цветом. Франко пытается набрать номер Мелани, но клавиша «0» залипает, и по всему экрану тянутся одни нули.

– Ёпт, – ругается он и глубоко вдыхает, наполняя воздухом легкие.

Еще бы он не встретился с Джоном Диком. До Мелани был еще Джон – человек, который поверил в него, хотя Франко всячески пытался этому помешать. Тюремщик-радикал, выступавший против всего общепринятого, от зашоренной, упрощенческой социально-экономической политики правительства, мелочных правил и процедур учреждения и до пораженческого фатализма самих зэков. Дик приводил писателей, поэтов и художников – посмотреть, что получится. Замечал, как в некоторых вспыхивала искра, но Фрэнк Бегби был из самых безнадежных.

Они встречаются в кафе «Элефант-хаус» на мосту Георга IV, рядом с Центральной библиотекой, откуда он выдвинулся вчера. Выглядит Джон Дик вроде как хорошо: вытянутое лицо, очки в темной оправе, коротко стриженные черные волосы, вечная легкая щетина и мешковатая одежда, скрывающая жилистое, но мускулистое тело. Франко вспоминает, что, когда они познакомились, у Дика была расслабленная осанка, проистекавшая, видимо, из уверенности в своей внешности. На фоне всех других, оплывших и агрессивных, вертухаев Джон Дик казался заклинателем осужденных: слыша его тихий голос, они начинали говорить на полтона ниже. Если не считать Мелани, Франко, наверное, не слушал никого в своей жизни так, как этого тюремщика.

Джон тут же извиняется, что не сможет прийти на похороны Шона. Франко кивает – незачем спрашивать почему. При одной мысли о том, что вертухай может дружить с зэком, все обиженные на жизнь истерички с обеих сторон уже через пару секунд заорут «стукач» или «компрометация».

Джон Дик просит Фрэнка Бегби пообещать, что тот, когда приедет с выставкой в Эдинбург, зайдет поговорить с осужденными. Зэк, ставший художником, соглашается, но настаивает на том, чтобы не было никакой прессы: он не хочет становиться символом успешной реабилитации. Ему одинаково до фонаря как восторги претенциозных пидорков слева, так и злобные, скептические ухмылки циников справа. Все это байки для пигмеев, и пусть они спокойно травят их дальше без его участия. А у него своя жизнь.

Франко рассказывает историю своего восхождения:

– Тот дебильный актеришка, что приходил на наш художественный проект (ну, который замутили вы с Мел), он еще набирался вдохновения для роли какого-то крутого перца. Так вот, он сказал, что мы станем большими друзьями, – Франко морщится от собственной наивности, – но, когда я откинулся, он так ни разу и не ответил на мои звонки. Я слепил его бюст. И с сердцов покорежил. Потом другие. Так их и выставил ради прикола. Тогда-то все и завертелось. Написали рецензию, прикиньте, я ношу с собой.

Фрэнк Бегби лезет в бумажник и достает сложенную газетную вырезку. Протягивает ее Джону Дику, который разворачивает и читает:

«Выставка, демонстрирующая произведения трех заключенных из Сохтонской тюрьмы в Эдинбурге, представляет ряд убедительных и впечатляющих работ, выполненных под попечительством и присмотром арт-терапевта Мелани Фрэнсис. Эта уроженка Калифорнии работает с особо опасными преступниками у себя на родине и считает, что миссия искусства в подобной среде заключается, „попросту говоря, в том, чтобы перенаправить энергию, а это, в свою очередь, ведет к пересмотру личного поведения и жизненных целей. Здесь так много самородков, у которых никогда не было возможности заблистать“.

Это касается в первую очередь рецидивиста Фрэнсиса Бегби. Его потрясающие портреты и скульптуры голливудских и британских телевизионных звезд, жестоко обезображенные, обращаются к нашему подсознательному желанию сначала создавать, а затем уничтожать знаменитостей…»

– Потом его бывшая, эта актриска, от которой он ходил налево, – Франко смеется, – она дофига заплатила за эту скульптуру. Так зародилось художественное направление «Злорадство». – В его тоне сквозит угрюмое презрение. – Приносите мне ваших знаменитостей. Я их почикаю, состарю, испохаблю, изображу, как у них принимают первые роды Фред и Розмари Уэст[3]. Искажу болью их симпатичные мордашки. Покажу всем, что они точно такие же, как мы.

– Не важно, откуда это взялось. – Джон Дик возвращает ему газетную вырезку. (Теперь Франко понимает, как Джон поднялся по службе, выкроив пространство для своих прогрессивных экспериментов. Его осторожная, располагающая манера – лишь фасад, за которым скрывается разрушительно острый ум. Люди всегда его недооценивают, а потом не могут взять в толк, как этот скромный улыбака неизменно добивается своего.) – Искусство стоит столько, сколько люди готовы за него платить. Ты попал в жилу. У тебя талант.

– Мой талант – увечить людей. Вот чему я давал выход – желанию увечить ближнего. – Франко подносит кофе к губам. Тот горячий и обжигает, поэтому Фрэнк дует. – Обществу пиздец, и я просто даю прибабаханным людям то, что им нужно. Я не самородок, а просто подмечаю слабости и извращенные желания в других.

– У всех у нас есть эти импульсы, но только слабаки и психи им потакают. – Джон Дик улыбается, поджав губы. – Другие сублимируют их в искусстве и бизнесе. И зарабатывают кучу денег. Ты просто одумался, научился немного себя контролировать и перешел в более прибыльный клуб.

– Ну, за самоконтроль и прибыльные клубы. – Фрэнк Бегби проворно поднимает свою чашку.

Джон Дик присоединяется к этому трезвому тосту, а потом смотрит на часы.

– Мне пора возвращаться на работу. Подбросить тебя куда-нибудь?

– Не, я малехо прошвырнусь к докам. Там стока всякого новья: океанский терминал, казино…

– Угу, – кивает Джон Дик, – в тех палестинах, конечно, все поменялось.

15

Курьер 3

Свежие фрукты и овощи никогда не бывали такими уж свежими, потому что заказы обычно готовились накануне вечером. Я схватил коробку с надписью «Администрация Форт-порта, Литские доки, Джок Бегби». Дата на ярлыке напоминала 3 ноября, но почему-то размазалась, да и вообще читака из меня был еще тот. На самом деле там стояло 4 ноября, но я случайно погрузил его на курьерский велик.

Когда я добрался до доков, дешманские электронные часы, которые я купил на гаражке, показывали 16:20, но уже стемнело, моросило, и погодка была говняная, как обычно в Шотландии в это время года. Уже включили оранжевые натриевые лампы, и они отражались в мокрых тротуарах и мостовых. Первой странной неожиданностью стало то, что у ворот не было охранника – идиота Джона. Я свободно прокатился по тряской полоске брусчатки, а потом пересек железные рейки решетки от скота. Я крутил педали в полутьме, направляясь к нехилой кирпичной хибаре. Старый сухой док слабо освещали фонари. Подъехав ближе, я услыхал голоса – резкие и грозные в ночной тишине. Я остановился и осторожно слез с велика. Медленно, бесшумно толкнул его вперед и прислонил к стенке хибары. Сперва показалось, что голоса доносились изнутри, но потом я врубился, что они раздавались у входа.

Я прокрался вокруг хибары и увидел их: они стояли на краю дока. Красавчик Джонни – чуть поодаль от дедули Джока и двух других, Карми и Лоузи. Их слабо освещал фонарь, изо рта у них драконами вылетали клубы пара, а на брусчатку падали тени. Я заметил, что Джонни перепуган. Он протягивал руки и умолял:

– Та бросьте вы, пацаны… Джок… это ж я…

– Если сиганешь ногами вперед, то поломаешь мослы, – сказал дедуля, глядя в док. – Но есть шанс выжить. Стóит рискнуть!

У Карми в руках был моток веревки, и он двинулся к Джонни:

– Туды или сюды, пацанчик!

Я присел у стенки хибары. Я и сам обосрался от страха. Помню, даже лицо слева задергалось.

– Мы даем тебе шанс, – ехидно сказал дедуля Джок, склонив голову набок. – Мы должны тебе его дать. – И он повернулся к Карми и Лоузи: – Я прав, что мы должны Джонни, а, парни?

– Типа того, Джок, – сказал Лоузи.

– Карми чё-то не уверен – так да или нет, Карми? – улыбнулся мой дед.

Большая голова Карми казалась уродливой в тусклом свете.

– Я бы сказал, что крысятник, кидала и стукачок ни хрена такого не заслуживает. Стукачок, который закладывает родных братков.

– Добрые старые времена, Карми, добрые старые времена, – веско сказал Джок. – Ну так что ты выбрал, Джонни?

– Но я не могу… ребя… это ж я… – умолял Джонни.

– Та в курсах мы, что это ты! В курсах! – мрачно фыркнул Карми, будто Джонни – малой, которого застукали, когда он тырил конфеты в местном кондитерском.

– Или мы свяжем тебя и кинем, и тебе капец, Джонни. Или повесим тебя он на том кране, как Карми советует. Окстися, – упрашивал дедуля Джок. – Что выберешь? Я считал тебя мужиком азартным. Считал, потому ты весь этот шухер и затеял. Тебя что, азарт оставил? Досадно…

Джонни медленно шагнул на край и заглянул вниз. Я отодвинулся еще дальше в темноту, сердце колотилось в груди. Я еще верил, хотел верить, что все будет хорошо, что они просто его «пужают» (любимое словечко Джока) и что скоро все будут сидеть в пабе «Стрелок», смеяться и прикалываться, а Джонни максимум наложит в штаны. Но что-то в них было странное – пугающее спокойствие.

– На твоем месте я бы так и сделал. Просто повернулся и прыгнул, – сказал мой дед Джок и достал длинный нож. Я заметил, как тот серебристо блеснул в свете фонаря.

Потом Джонни закрыл глаза и просто исчез в темноте. Может, я тоже зажмурился. Это какой-то сюр – то, как память тебя обманывает, ведь я точно знаю, что видел его лицо с закрытыми веками, но как он прыгнул – хоть убей не помню. И не слышно было ни крика, ни удара. Но после этого я больше не видел его вместе с ними на краю сухого дока – а куда еще он мог деться? Дед кивнул Карми и Лоузи, они подошли к краю и глянули вниз.

– Амба. А теперь шнеля, – сказал дед.

– Убился? – спросил Лоузи.

– Бошку себе размозжил. Шнеля, – повторил дедуля Джок, повернулся и зашагал к хибаре.

Если б они пошли направо, увидели бы меня, но они пошли налево, и я успел вырулить на велике с другой стороны.

Я слышал, как они смеялись в темноте, сваливая. Как будто закончили смену или шли домой из паба или с футбола.

Я подошел к сухому доку и заглянул вниз. Свет от фонаря отражался от края, а внизу была такая темень, что хоть глаз выколи. Оттуда не слышалось ни звука.

Поэтому я спустился по железным ступенькам в док. Я слышал, как сердце стучит в груди. Я обсирался со страху и в то же время, помню, был бодр и возбужден. Но я нервничал, потому что было очень темно. Я не видел дна, пока не нащупал его подошвами кед. Посмотрел вверх: я проделал долгий путь, а возвращаться еще дольше. Потом я услышал за спиной негромкие стоны и голос, шептавший что-то нечленораздельное.

Я увидел темную бесформенную груду, которая слабо, еле заметно дышала. Она была похожа на издыхавшего раненого зверя. Стремный монолог продолжался. Помню, мне померещилось, что Джонни просил всех баб, которых обидел, простить его и помочь, но это уже было бесполезно. Когда я подобрался ближе, он поднял на меня остекленевший взгляд и заладил:

– Будь другом… Фрэнк… будь другом…

У него был проломлен затылок, и оттуда вытекала густая кровища. Я отступил, чтобы не замазать кеды. Взгляд у него был безумный, но уже затуманенный. Я понял, что он подыхает.

И быстро догадался, чего он от меня хотел.

Я сделал это, а затем медленно попятился к стене. Посмотрел вверх на ступеньки. Я весь дрожал и был как выжатый лимон. Я понимал: из дока мне ни за что не выкарабкаться – даже пытаться опасно.

Но я не мог там остаться.

16

Покровитель искусств

Урчащий лимузин ползет вдоль бордюра и останавливается напротив Франко. Машина кажется неуместной в такое время на Лит-уок: для свадьбы или девичника рановато, да и похоронной процессии не видать. Франко заглядывает в салон, но сквозь тонированные стекла ничего не видно. Потом опускается окно с пассажирской стороны и появляется пухлая рука, инкрустированная золотыми кольцами, а за ней – большая обритая голова.

– Залезай.

Фрэнк Бегби, так и быть, садится, тут же замечая, что Дейви «Тайрон» Пауэр[4] не так уж сильно изменился. Он всегда брился наголо, так что с годами не появилось отчетливой лысины или седины. «Ну и все такой же пиздюк жирный», – думает Бегби, когда его всасывает роскошная обивка. По приемнику негромко играет «Бог подарил тебе рок-н-ролл» в исполнении «Арджентов»[5].

– Слыхал, ты снова в городе, – говорит Тайрон, не глядя на него. – Соболезную утрате. Потерять ребенка – это хреново.

Фрэнк Бегби молчит. «Раз… два… три…» Он следит за дыхательным ритмом Тайрона. Многое можно рассказать о человеке по тому, как он дышит. Пауэр равномерно вдыхает через нос, но потом вдруг заглатывает полный рот воздуха, словно акула, вынырнувшая на поверхность за добычей. Кто-то может увидеть в этом лишь агрессию и силу, но Фрэнк Бегби отмечает слабость. Возможно, признак тревоги. Ну или просто через этот шнобель прошло до хренища много кокса.

Франко смотрит на извивающийся шнур, присоединенный к прикуривателю. Пульс учащается. «Не может быть».

– Эта зарядка, – начинает он, доставая свою мобилу, – она подойдет к моему айфону?

– Почему нет… – Тайрон смотрит на разъем. – Угу, втыкай.

– Зыко, – говорит Фрэнк, тут же понимая, что уже сто лет не употреблял это слово, и с приятным щелчком вставляет вилку в гнездо телефона; устройство вибрирует, и с краю индикатора заряда вскоре появляется красная полоска.

– Значит, художник, Фрэнк? – Тайрон поворачивается к нему, насмешливо подмигивая. – Не буду пиздеть за всю эту байду – типа я всегда знал, что в тебе это есть. Ничего такого я и близко не видел.

Фрэнк Бегби отвечает сдержанной улыбкой:

– Я тоже удивился.

– Слыхал, живешь с какой-то американской цыпой. Арт-терапевтом, – прощупывает его Тайрон.

У Франко напрягается спина. Он равномерно, медленно втягивает воздух. «Вечная история с этими говнюками. Вынюхивают слабые места». Он вспоминает, как расслаблялся живот, когда он прижимался к голой спине Мелани. «Раз… два… три…»

– А ты там же?

– Не-а, новая хата, на Грандже, – говорит Тайрон и материт медлительного водилу «мини» прямо перед собой.

Туда-то, в Грандж, они и держат путь. Тайрон сердито и нетерпеливо лавирует между машинами по дороге на юг – в зеленый район, где за громадными каменными стенами посыпанные гравием подъездные дорожки ведут к барским виллам. Останавливается он у громадного, пышущего достатком дома из песчаника. Возле гаража припарковано несколько машин, некоторые покрыты именными чехлами. Тайрон всегда фанател от тачек, вспоминает Фрэнк Бегби.

Пауэр вырубает двигатель и выдергивает разъем из телефона Франко, остановившегося на 21 % заряда, – индикатор едва добрался до зеленой зоны. Включились обои с фотографией улыбающейся Мелани – таких красивых белых зубов в Шотландии почти не увидишь.

– Симпотная, – улыбается Тайрон, отдавая телефон Франко. – Супружница?

– Угу.

– Что, так и работает арт-терапевтом?

Мелани сейчас устроилась на полставки в универ, но в основном трудится над собственными арт-проектами. Хотя это не Тайрона собачье дело.

– Угу, – говорит Фрэнк, шагая вслед за Тайроном по барской, шикарно обставленной прихожей, стены сплошь завешаны картинами. Работ Франко не узнаёт, но, судя по роскошным рамам, то, что в них вставлено, представляет немалую ценность.

– Ты должен оценить, ты ж у нас художник, Фрэнк, – говорит Тайрон с наслаждением самозваного знатока, проводя его в большую гостиную с обеденной зоной в глубине и двумя вычурными люстрами колоссальных размеров под потолком; ну и конечно, снова картины. – Одна из крупнейших частных коллекций шотландского искусства, испытавшего влияние перерафаэлитов. Вот это вот – Дэвид Скотт, а эти две – Уильям Дайс. А еще у меня вот есть два оригинала Мёрдо Мэтисона Тейта[6]. – Он широким жестом обводит целую вереницу полотен с фигурами и пейзажами на стене. – Нехило для парня с Ниддри-Мейнс!

– Я не особо врубаюсь в искусство, – пренебрежительно говорит Франко.

– Так ты ж у нас художник, чувак! Ты ж зарабатываешь на жизнь…

– Слышал «Китайскую демократию» «Ганз н’ Роузиз»?

– Чё-чё?

– Много народу гонит, что это типа перепродюсирование. Что это нельзя поставить в один ряд с «Жаждой разрушения»[7]. Но по мне, так это все пиздеж. – Фрэнк Бегби с вызовом смотрит на своего бывшего босса. – Надо использовать звуковые мощностя, доступные в данный момент.

– Не в курсах, – раздраженно говорит Тайрон.

– Зацени, – улыбается Франко. – Настоятельно рекомендую. – И, подойдя к обеденному столу, гладит ладонью полированную глянцевую поверхность. – Крутяк. Красное дерево?

– Угу. – Тайрон кивает, жестом приглашая Франко сесть, и тот плюхается на очень мягкую кушетку. А Тайрон с поразительным изяществом опускает свою тушу в кресло напротив.

Фрэнк Бегби озирается – нет ли признаков других жильцов. Тайрон был женат, у него взрослые дети, но в этой пафосной комнате никаких следов сожительницы.

– Ну так как дела? Ты еще с этой, как ее? – закидывает он удочку.

Лицо напротив почти ничего не выражает: ни малейших признаков того, что слова Франко услышаны и тем более – что тема запретная. Затем Тайрон вдруг прищуривается.

– А ты знаешь, что твой пацан… Шо-он, – говорит он, растягивая слово так, что оно рифмуется с ООН, – путался с тем мелким говнюком Антоном Миллером?

– Нет.

– И с этой пташкой, Фрэнсис, Фрэнсис Флэнаган. Говорят, она была с ним в ту ночь, когда его убили.

А вот это новость. Два новых имени. Антон Миллер. Фрэнсис Флэнаган. Полиция не подтвердила, что с Шоном кто-то был, но это же вполне логично: ведь кто-то вызвал «скорую», хоть и было уже поздно. Возможно, там была девчонка, она впустила убийцу, не зная, что он собирается сделать, а потом запаниковала, когда тот завалил Шона, и, скажем, убежала и позвонила в полицию. Или, может, сама его подставила. Или даже пырнула. Но Фрэнк Бегби что-то сомневается. Он слышал такие терки и раньше, да и не такая у Дейви Пауэра натура, чтоб оказывать добрые услуги.

– А зачем ты мне про это говоришь?

– Не тока по старой памяти. – Тайрон медленно качает головой, а потом улыбается с нескрываемой радостью. – Не хочу тебя обижать и гнать фуфло. Понимаешь, за этим мелким говнюком Миллером должки водятся. Вообще-то, я просто хочу, чтоб на него вылилось море дерьма. Ты очень пиздато справляешься с такой херней, Фрэнк, – говорит Тайрон, пытаясь угадать реакцию Фрэнка Бегби. – Он блядский малой гондон. Перестрелки, хуё-моё. Причем ссыкливо, из машины на улице. Не по понятиям, – говорит он, снова качая головой. – Ну и он замешан в убийстве твоего мальца, это ясно как божий день. Шон подгонял ему наркоту. Так что у нас тут взаимный интерес, – заявляет он, вставая и направляясь к богатому мраморному коктейль-бару, встроенному в углу гостиной.